Там, где кончается долг

Дни, последовавшие за новогодней ночью, обрели удивительно спокойный и гипнотический ритм. Вместо ожидаемого хаоса и бессонницы воцарилась размеренная, предсказуемая гармония. Это было настолько спокойно, что временами Джеюну казалось, что они живут внутри какого-то защитного пузыря, отгороженного от тревог и бурь внешнего мира. Ядром этого нового порядка стала Пак Соён. Она появлялась ровно в девять утра, бесшумная, собранная, всегда в идеально отглаженной униформе из мягкого хлопка. Её присутствие не было навязчивым, она растворялась в пространстве, становясь его функциональной частью. Она брала малыша, уже проснувшегося и ждущего своего дня, и погружалась в ритуал. Кормила Джейка а после купала его с такой нежностью, что он никогда не плакал, а лишь с интересом наблюдал за струйками воды. Она занималась с ним гимнастикой, осторожно сгибая и разгибая его крохотные ручки и ножки под тихое напевание детских песенок, и делала лёгкий массаж, от которого малыш затихал и почти мгновенно засыпал. После обеда, если позволяла погода, наступало время прогулок. Соён аккуратно одевала Джейка в тёплый комбинезон и укладывала в коляску. Джеюн, если не был занят учёбой ведь возобновил онлайн-курсы, часто присоединялся к ним. Он шёл рядом с коляской, слушая тихие комментарии няни о том, как малыш реагирует на свет, на шум ветра в деревьях, на пробегающих вдали собак. За ними, на расстоянии, следовали двое из охраны, их тени были частью пейзажа, привычной и не нарушающей покой. Сам парк, приватный, ухоженный сад внутри жилого комплекса, был их маленьким оазисом: голые, графичные ветви деревьев против серого неба, замерзший пруд, аккуратные дорожки. Малыш, убаюканный движением и свежим воздухом, обычно засыпал, а Джеюн и Соён говорили тихими голосами, она делилась наблюдениями о развитии малыша, он рассказывал что-то из новостей или просто наслаждался тишиной. Для Джеюна эти прогулки стали глотком свежего воздуха.  Хисын же вернулся к работе. Праздничные выходные закончились, и мир деловых бумаг, звонков и стратегических решений снова потребовал его присутствия. Он уходил утром, на прощание целуя в лоб сначала Джеюна, а затем, с особой осторожностью, спящего или бодрствующего Джейка. Но настоящей наградой, жемчужиной каждого такого дня, были вечера. Соён уходила ровно в семь, оставляя после себя чистого, накормленного и довольного малыша и идеальный порядок. Через полчаса, иногда чуть позже, раздавался звук ключа в замке. Хисын возвращался. Сначала он снимал пальто и пиджак, затем направлялся прямиком к Джеюну, который обычно сидел на диване с Джейком на руках или рядом на коврике. Без слов наклонялся и оставлял тёплый поцелуй сначала на лбу у Джеюна, заставляя того улыбнуться, а затем такой же нежный, но более продолжительный поцелуй на макушке у Джейка, вдыхая его райский запах. И почти всегда в руках появлялся небольшой, упакованный бокс от их любимой кондитерской. Они ужинали втроём. Даже если Джейк в это время спал в коконе рядом, он был частью стола. Потом наступало то самое, ни с чем не сравнимое время. Они перемещались в гостиную. Хисын снимал пиджак и галстук, расстегивал воротник. Они садились на широкий диван перед потрескивающим камином или перед огромным окном, за которым медленно гасли огни города. Джейк обычно оказывался на руках у одного из них, чаще у Хисына.  И они просто говорили. Обо всём. О дне Хисына, о смешной гримасе, которую скорчил Джейк во время массажа, о звонке от Минхёна, о планах на ремонт детской. Джеюн оживлялся, начинал что-то рассказывать о новой книге, об интересной мысли, которая пришла ему во время прогулки. И вот тогда Хисын совершал своё любимое «преступление». Смотрел на Джеюна, на его сияющие глаза, на губы, выстраивающие слова, на его невероятную улыбку, и не выдерживал. Он наклонялся и целовал его. Внезапно посреди предложения. Губы Джеюна замолкали под его давлением, его мысль терялась, а на щеках вспыхивал тот самый, предательский, очаровательный румянец, который Хисын обожал. — Зачем ты это делаешь? — бормотал Джеюн, пытаясь вернуться к прерванной мысли, но уже сбитый с толку и смущённо улыбающийся. — Потому что ты невыносимо милый, — отвечал Хисын, его губы растягивались в самодовольной улыбке, и он снова откидывался на спинку дивана, удовлетворённый, оставляя Джеюна с тёплым пятном на губах и хаосом в мыслях. Сону и Сонхун, согласно сообщениям, уже вовсю хозяйничали в Лондоне, погружённые в азарт поиска и покупки жилья. Их звонки были полны восторженных рассказов о видах, планировках и соседях. Они слали Джеюну фотографии то одного роскошного пентхауса с видом на Темзу, то другого, в классическом георгианском стиле, заваленного брошюрами и общающегося с риелторами. Они решили отложить большую встречу до тех пор, пока не соберутся все остальные друзья, которые планировали подтянуться в течение недели. Это давало Хисыну и Джеюну время подготовиться. Их вечера теперь часто были посвящены обсуждению праздника. Они сидели за кухонным островом, а Джеюн листал меню от кейтеринговых компаний, к которыми обычно обращался семья Ли. — Корейская кухня, — размышлял Джеюн вслух. — Это было бы по-домашнему. Но Йеджи в последний раз говорила, что на диете, а Феликс не ест острое… — Тогда европейская, — предлагал Хисын. — Утку конфи, трюфельное ризотто, лёгкие десерты. Но Сону будет ворчать, что ему не хватило кимчи. Они спорили, смеясь, зная, что в конечном итоге закажут и то, и другое, лишь бы всем было хорошо. Сам процесс планирования, эта совместная забота о том, чтобы их друзьям было комфортно, был частью их нового счастья. А ещё был проект детской комнаты, для которого Хисын нанял дизайнера интерьеров, специализирующегося именно на детских пространствах, которые растут вместе с ребёнком. Первая встреча с дизайнером прошла в кабинете Хисына. Он изложил требования, максимальное качество материалов, экологичность, безопасность, продуманность до мелочей. Сроки не были первостепенными. Главное — результат. Теперь по вечерам, после ужина и убаюкивания Джейка, они с Джеюном погружались в мир образцов и каталогов. На широком диване в гостиной расстилались веера тканей, разбрасывались плитки обоев с едва заметными геометрическими узорами или мягкими акварельными облаками. Хисын, с планшетом в руках, изучал 3D-модели комнаты, которые дизайнер присылала ежедневно, а Джеюн, устроившись рядом и положив голову ему на плечо, высказывал своё мнение. — Мне нравятся эти, — говорил Джеюн, указывая на образец обоев цвета слоновой кости с едва проступающим золотым шифром в виде созвездий. — Они нейтральные, но не скучные. И когда он подрастёт, не будет казаться слишком детскими. — Согласен, — кивал Хисын, делая пометку. — Мебель — из массива дуба. Прочная, на века. Кровать-трансформер, которая из кроватки превратится сначала в подростковую, а потом, возможно, и во взрослую. Шкафы с регулируемыми полками. Их обсуждения всегда упирались в далёкое будущее. Ведь в Лондоне они планируют жить ещё лет пять, пока Джеюн не окончит учёбу. Всё должно было быть достаточно мобильным и адаптивным, чтобы в случае переезда будь то обратно в Корею, в Штаты или куда-либо ещё лучшие элементы комнаты могли отправиться с ними. Они выбирали не на ближайшие пару лет, а на десятилетия, вкладывая в каждый предмет мысль о том, как он будет служить Джейку, когда тот станет сначала мальчиком, потом юношей. Пока же эти грандиозные планы мирно уживались с простой реальностью. Джейк, к всеобщему изумлению и безмерной их радости, оказался ребёнком с идеальным сном. Он засыпал вечером после купания и кормления и погружался в глубокий, безмятежный сон на шесть-семь часов подряд. Ни колик, ни беспричинного плача по ночам. Их страх перед бессонными ночами так и не материализовался. Лишь изредка, под утро, он просыпался на кормление. Джеюн, чутко спавший рядом, просыпался первым от едва слышного шороха. Он вставал, брал тёплую бутылочку из подогревателя, который они теперь держали в спальне и осторожно поднимал малыша из его кроватки, стоявшей вплотную к их кровати. Он садился в кресло-качалку у окна, и кормил его, глядя, как за окном медленно светлеет небо. Но был в их утреннем ритуале ещё один, особенный момент. Хисын, встававший рано, чтобы успеть на первые встречи, начинал собираться, принимал душ, выбирал костюм. И почти всегда, именно в тот момент, когда он завязывал галстук перед зеркалом в гардеробной, из кроватки доносилось тихое кряхтение, а затем довольное гуление. Джейк просыпался. Но не для еды, а просто потому, что его внутренние часы, казалось, были настроены на присутствие Хисына. Тот никогда не игнорировал этот зов. Он подходил к кроватке, наклонялся и брал проснувшегося, размахивающего ручками малыша на руки. Держал его, прижимая к себе в ещё идеально свежей, накрахмаленной рубашке, и начинал с ним разговаривать. — Доброе утро, Джейки. Выспался? Сегодня у нас важный день. Нужно будет проверить отчёты из Гонконга и провести телеконференцию с Сеулом. А ты тем временем будешь изучать мир. Посмотри, уже светлеет. Скоро придёт твоя няня, и вы отправитесь на разведку в парк.  Джейк смотрел на него своими тёмными, серьёзными глазами, хватал пальцами его галстук или прикасался к щеке, и, казалось, слушал. Хисын мог так стоять пять, десять минут, забывая о времени, пока не раздавался тихий стук в дверь, это приходила Соён. Только тогда он, с лёгким сожалением, передавал малыша в её заботливые руки, целовал его в макушку и уже тогда, окончательно собравшись, отправлялся покорять свой мир высоких финансов и сложных решений, унося с собой память о тёплом весе малыша на руках.  Вечер, на который они так долго и тщательно готовились, наступил. За окнами лондонских сумерек уже зажигались огни, а внутри пентхауса царила атмосфера предпраздничной суеты. Воздух был наполнен тонкими ароматами готовящейся еды, смесью корейских специй и французских трав, согласно их компромиссному меню. Всё было готово к приёму гостей. Первыми, как и предсказывал Джеюн, появились Сону и Сонхун. Звонок домофона прозвучал, и через мгновение дверь распахнулась, впустив вихрь энергии и смеха. Сону ворвался в холл первым, его лицо сияло от восторга. За ним вошёл Сонхун, неся в руках несколько подарочных пакетов. — Мы здесь! — провозгласил Сону, ещё не сняв пальто, и его взгляд мгновенно выловил Джеюна, вышедшего их встречать. — Джеюн-и! Сосед! Он бросил свою сумку на консоль и ринулся к Джеюну с объятиями, которые могли сбить с ног менее подготовленного человека. Джеюн засмеялся, приняв этот шквал тепла, и обнял его в ответ. Затем так же тепло поздоровался с Сонхуном.  — Поздравляю с новосельем, в каком-то смысле, — улыбнулся Сонхун, его взгляд скользнул по интерьеру. — Выглядит уютно.  — Не верится, что мы теперь настоящие соседи! — щебетал Сону, снимая пальто. — Вы не представляете, какой вид открывается с нашего балкона. Прямо на тот самый парк! Я буду махать вам из окна когда будете там гулять.  — Только не кричи при этом, — с лёгкой усмешкой говорил Сонхун, уже осматривая стол с едой. — А то охрана Ли примет тебя за угрозу. — А мы кое-что принесли для атмосферы! — Сону нырнул к своей сумке и начал доставать оттуда бутылки. Дорогое японское виски, французский коньяк, итальянские ликёры. — Чтобы вечер был красочным! Наконец-то можем оторваться по-настоящему, после всей этой нервотрёпки. Хисын взял бутылку виски из рук Сону и поставил её на консоль. — Это очень щедро, Сону. Спасибо. Но, возможно, сегодня мы ограничимся безалкогольным. Или вином в умеренных количествах. Сону уставился на него, его оживлённое лицо выразило крайнее недоумение. — Что? Почему? У вас что, пост? Или… — его взгляд скользнул между Хисыном и Джеюном.  Джеюн едва не закашлялся. Он знал, к чему клонит Сону. — Просто… сегодня особенный повод. И мы хотим быть… в полном сознании. Чтобы всё запомнить. Сону хотел было возразить, но Сонхун положил руку ему на плечо. — Успокойся, болтун. Раз хозяева так решили — значит, так надо. Тем более, остальные скоро подъедут. Их отвели в гостиную, где уже горел камин и на низком столе были расставлены закуски. Джейк в это время мирно спал в своей кроватке в соседней спальне, дверь в которую была прикрыта. Джеюн то и дело бросал на неё взгляд, прислушиваясь к тишине. Он не хотел будить его раньше времени. Пусть знакомство с шумной компанией начнётся, когда все соберутся и малыш сам проснётся отдохнувшим. — Вы слышали последнее? Тех двух американских крыс, наконец-то посадили по полной! И не только их, полсети их подручных выловили. Суды будут громкими. — Да, отец сообщал, — кивнул Хисын, — Глава закрыта. — А то я уже боялся, что меня снова попытаются переехать, пока я выбираю диван. Кстати о диване! Вы не поверите, какие нам пришлось пройти муки выбора… Пять пентхаусов, все с видом, все роскошные! Но мы взяли тот, что в соседней башне, на два этажа ниже вас. Так что, — Сону подмигнул Джеюну, — если вы включите свет в гостиной ночью, я, может, увижу! — Не смей шпионить за нами, — смеясь сказал Джеюн. — А кстати у меня новость. Старшая сестра родила! Девочку! Представляете? У меня теперь есть племянница! Она такая крошечная, вся в складочках, но уже, я вам клянусь, похожа на меня! У неё мои глаза! Она обязательно вырастет красавицей. Я уже купил ей пол-магазина одежды. Он говорил с такой гордостью и любовью, что Джеюна аж передёрнуло от нетерпения. Ему так хотелось выпалить «А у меня тоже есть племянник! И он здесь, в соседней комнате! И он самый лучший на свете!» Слова буквально распирали его изнутри. Но он сжал пальцы на коленях и лишь улыбнулся.  — Поздравляю, Сону. Это чудесно. Должно быть, ты счастлив. — Ещё бы! — воскликнул Сону. — Теперь я официально крутой дядя. Буду её баловать и учить всему плохому! Атмосфера в гостиной, уже оживлённая присутствием Сону и Сонхуна, начала стремительно наполняться новыми голосами, смехом и энергией. Следующей волной стали трое. Йеджи вошла первой, за ней следовали Хёнджин и Ёнджун. Лицо Йеджи озарила широкая, искренняя улыбка при виде Джеюна. Она, не церемонясь, обняла его крепко.  — Соскучилась. Вы оба хорошо выглядите. Хёнджин ограничился крепким, мужским рукопожатием с Хисыном и коротким, одобрительным похлопыванием по плечу Джеюна. Ёнджун же вручил Хисыну длинную, узкую коробку.  — Небольшой подарок для дома, — сказал он. — Работа молодого корейского художника, который сейчас на волне. Подумали, что вам понравится. Пусть радует глаз. Йеджи, тем временем, передала Джеюну сумку с логотипом известной парижской галереи. — А это от меня. Во Франции видела и сразу подумала о вас. Бронзовая скульптура, абстракция. Очень… умиротворяющая. Для камина или полки. Но самым неожиданным был подарок Хёнджина. Он молча протянул Джеюну плоский, аккуратно завернутый в крафтовую бумагу прямоугольник. Джеюн, осторожно развернув бумагу. Это была картина. Небольшая, но потрясающая. Хёнджин, известный своей скрытностью и нежеланием выставлять свои работы напоказ, изобразил что-то вроде городского пейзажа в тумане, где сквозь серые и синие мазки проступали тёплые, золотистые огни. — Хёнджин… это твоя работа? — прошептал Джеюн, поражённый. Все знали, что Хёнджин пишет, но его картины были чем-то вроде семейной легенды — он почти никогда не дарил их а если и продавал не афишировал это. Хёнджин лишь кивнул.  — Ну… подумал, вам подойдёт.  — Это невероятно, — выдохнул Джеюн, поднимая на него взгляд. — Спасибо. Мы повесим её на самом видном месте. Я знаю, как ты редко… — Пусть висит, — прервал его Хёнджин. Он отошёл, чтобы занять место рядом с камином.  Едва они успели рассмотреть подарки, как снова послышался звонок. На пороге появились двое, чьё появление вызвало новый всплеск радости. Ли Минхо, а рядом с ним, словно воплощённый солнечный зайчик, впрыгнул Феликс. — Мы не опоздали? — спросил Минхо, снимая перчатки. — Лондонское движение… — Джеюн! — завопил Феликс, полностью игнорируя всякие формальности, и буквально запрыгнул на него с объятиями. — Я скучал! Ты не представляешь, как я скучал! Минхо, наблюдая за этой сценой, покачал головой. — Простите за это животное, он не меняется. — сказал он, пожимая руки Хисыну и Сонхуну. — Я здесь уже пару недель по делам семьи, — пояснил Минхо, обращаясь к Хисыну. — Феликс примчался позавчера, едва закончился семестр. Феликс, отпустив наконец Джеюна, устремился к Йеджи, чтобы обнять и её, а затем, заметив Хёнджина у камина тут же присоединился к нему. Минхо же влился в беседу Хисына и Сонхуна.  Почти следом за ними прибыли Рики и Чонвон.  — Взял выходной в Кембридже, — сказал Чонвон, обнимая Джеюна. — Завтра ранним рейсом обратно. Сессия не ждёт. Рики тепло поздоровался со всеми. И когда казалось, что компания уже собралась, дверь открылась в последний раз. На пороге стояли Ким Сынмин и Ян Чонин. Их появление вызвало всеобщее, искреннее удивление и восторг. — Вы же в Нью-Йорке! — воскликнул Сону. — Нашли всё таки время, — улыбнулся Хисын, подходя к ним и пожимая руки. Его удивление было приятным. За время, прошедшее после всех событий, эти двое, сначала были просто знакомыми по связям, стали по-настоящему близкими друзьями, чья поддержка была неоценима. — Не могли пропустить, — сказал Чонин. Гостиная, теперь заполненная до отказа, гудела от разговоров, смеха, звона бокалов. Воздух был наполнен ароматом еды и дорогих духов. Все соскучились. После отдыха в Италии, после всех последовавших за ним тревог и разъездов, они, наконец, снова были вместе. Джеюн, окидывая взглядом компанию, вдруг осознал отсутствие нескольких лиц. — А где Бомгю? — спросил он, обращаясь к общему кругу. — Закопался в учебниках. Последний год в университете, зимняя сессия — самое пекло. Шлёт привет и обещает наверстать в следующий раз. — Джисон и Чанбин тоже извинялись, — добавил Сонхун, поправляя очки. — У них сейчас пиковый сезон по сделкам. Важные встречи, которые нельзя переносить. Передали, что очень сожалеют. — А Черён? Что с ней? Кажется, её давно никто не видел. — вдруг спросил Феликс, оглядываясь.  Вопрос повис в воздухе на секунду. И Джеюн, и, судя по взгляду, многие другие, действительно о ней позабыли. Девушка с холодными глазами и острым языком, которая присутствовала на том злополучном отдыхе в Италии. — Черён? — переспросила Йеджи, и в её голосе не было ни удивления, ни особого интереса. — Не знаю. Она, кажется, вообще ни с кем не выходит на связь. Даже Хисын, наверное, не знает. Они вроде как друзья. Вроде говорили, что уехала куда-то по своим делам. — После Италии как сквозь землю провалилась. — добавил Рики, пожимая плечами. — А вот Лиа в Милане, — завершила перекличку Йеджи. — У неё показ в рамках недели моды. Мысль о Черён, однако, засела в голове у Джеюна. Как далёкое, почти забавное воспоминание. Он вспомнил, как горел внутри, наблюдая за ней и Хисыном, как придумывал оправдания той ревности, она наследница, они на одной волне, она может дать ему больше, чем он сам… Он тогда думал, глупо и по-детски, что когда их фиктивный брак распадётся, Черён наверняка получит своё. Что она будет рядом, когда Хисын снова станет доступным. Теперь эти мысли казались ему смешными и далёкими, как сон. Этому не бывать никогда. Он так просто не собирался отдавать Хисына. Сама мысль об этом была абсурдной. Хисын был его. Его муж. Его опора. Его любовь. Человек, который говорил ему слова любви, который целовал его так, что мир переставал существовать, который теперь носил на руках малыша и называл его своим. Джеюн больше не ревновал. Потому что нечего было ревновать. Он был уверен в Хисыне. Уверен в их чувствах. Уверен в том будущем, которое они строили каждый день вместе, с их маленьким чудом, спящим в соседней комнате.  Когда Хисын жестом пригласил его помочь отнести накопившуюся гору подарков в комнату, чтобы освободить пространство в гостиной, Джеюн последовал за ним, держа в руках картину Хёнджина и бронзовую абстракцию от Йеджи. Относительная тишина спальни после гулкой какофонии гостиной показалась им тихим убежищем. Они занесли подарки — картину Хёнджина и скульптуру от Йеджи аккуратно прислонили к стене, остальное сложили на консоль. Главной же целью была кроватка, стоявшая в углу их комнаты. Джеюн подошёл к ней первым, затаив дыхание. Джейк спал, как ангел, его пухлая щека прижата к мягкой простыне, одна ручка закинута за голову. Его ровное, лёгкое дыхание было единственным звуком. Джеюн поправил одеяльце. Хисын встал рядом, его плечо коснулось плеча Джеюна. Он тоже смотрел на спящего малыша. Джеюн повернулся к Хисыну, который всё ещё глядел на малыша. — Знаешь, я только что в гостиной вспомнил кое-что. Тот отдых в Италии. Помнишь, когда я простудился и ты всё время торчал рядом, как наседка? Хисын хмыкнул, его губы растянулись в улыбку. — Помню. Ты тогда прогнал меня. — Ага. Сказал, чтобы ты шёл играть в бильярд с Сынмином и Чонином. Мне же хотелось, чтобы ты тоже отдохнул, развлекался с друзьями, а не сидел над больным мужем, как над инкубатором. Это же было благородно с моей стороны, верно? — Очень благородно, — согласился Хисын, с лёгкой насмешкой. — Ну вот. И ты ушёл. А потом… я выглянул из комнаты. Сидел в гостиной болтал с Минхо и увидел тебя. Ты возвращался после игры а рядом с тобой были Сынмин, Чонин… и Черён. И знаешь, что я почувствовал? Какую-то… дурацкую, колючую ревность. И раздражение на неё. Она стояла так близко к тебе, смеялась. Это было так глупо. — Он покачал головой, смеясь над самим собой. — Я как дурак ревновал тебя к девушке, с которой ты даже толком не разговаривал. Смешно же, да? Я даже не понимал тогда, что это ревность. Думал, просто… раздражение из-за болезни. Или что-то в этом роде. Хисын слушал, не перебивая. Затем шагнул ближе, закрывая и без того крошечное расстояние между ними, и обхватил Джеюна за талию. — А я в тот вечер, — сказал он тихо, его губы почти касались уха Джеюна, — думал только о том, как бы поскорее закончить эту игру и вернуться к тебе. Проверить температуру. Убедиться, что тебе не хуже. Черён она была просто частью компании. Не больше. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его тёмные, внимательные глаза смотрели прямо в душу. — Ты был единственным, о ком я думал. Единственным, кого я хотел видеть рядом. Даже тогда, когда мы были ещё… ну, почти чужими. А сейчас… — его взгляд скользнул на спящего Джейка, а затем вернулся к Джеюну, — …сейчас ты — моё всё. Моя семья. Моя любовь. Безоговорочно и полностью. Джеюн не стал ничего отвечать словами. Он просто поднялся на цыпочки, обвил руками шею Хисына и притянул его к себе. Их губы встретились в коротком поцелуе. Когда они разомкнулись, Хисын ещё на секунду прижался лбом к его лбу. — Пора возвращаться к нашим варварам, — прошептал он. — А то Сону, наверное, уже начал нас искать.  Энергия, привнесённая Сону, не знала границ. Насытившись первым раундом общения и закусками, он, подогретый любопытством Феликса и заинтересованностью Йеджи и Ёнджуна, инициировал импровизированную экскурсию. Хисын и Джеюн, обменявшись быстрым взглядом, решили не препятствовать. В конце концов, они гордились своим домом, который за последние месяцы действительно стал домом, а не просто местом проживания. — Ну что, покажете, как вы живете? — с хитрой улыбкой спросил Сону, уже двигаясь в сторону коридора, ведущего вглубь апартаментов. — Только не трогайте ничего хрупкого.  — О, какая кухня! — восхищённо ахнул Сону, врываясь в стерильно-белое, технологичное пространство. — Здесь можно готовить шоу на телевидении! А это что, кофемашина, которая сама растирает зёрна? Хисын, ты мне такую же подаришь на новоселье? Хисын, идущий за ними с Джеюном, лишь молча улыбнулся, пожимая плечами. Феликс тем временем уже крутился у массивного острова, открывая и закрывая бесшумные ящики с магнитными замками. — Всё такое… идеальное, — пробормотал он с благоговением. — Ни пылинки. Йеджи же оценила фарфоровый сервиз за стеклянными дверцами и встроенную винотеку. Дальше были кабинеты. Первым они заглянули в кабинет Хисына, в минималистичное пространство с массивным столом и стенами, заставленными книгами — Здесь пахнет деньгами и властью, — с придыханием сказал Сону, делая преувеличенно глубокий вдох. — Здесь пахнет трудоголизмом и кофе, — поправил его Ёнджун, разглядывая коллекцию перьевых ручек. Кабинет Джеюна, напротив, был светлее, ещё не до конца обжитым. На столе лежали учебники и ноутбук, на полках стояло несколько книг по искусству и фотография семьи Шим в серебряной рамке. Потом были пустующие комнаты — просторные, с панорамными окнами, ждущие своего предназначения. — Игровая? Домашний кинотеатр? Библиотека? — строил догадки Сону, заходя в каждую. И вот они подошли к двери, за которой скрывалась детская. Джеюн, всё это время идущий чуть впереди, почувствовал лёгкое напряжение. Днём они с Хисыном предусмотрительно убрали все явные следы присутствия младенца из гостиной — коврик, игрушки, кокон. Всё было перенесено сюда. Но сама комната… она пока была стройплощадкой. Сону уже потянулся к ручке. — А что тут? Джеюн быстрым движением перехватил его руку, блокируя дверь своим телом. — Туда нельзя, — сказал он. — Там сейчас… ремонт. Полный хаос, пыль, строительный хлам. Ничего интересного. — Ремонт? — удивился Ёнджун. — Вы что-то переделываете? — А что там было раньше? — тут же встрял Феликс. — Гостевая, — соврал Джеюн на скорую руку. — Но решили немного изменить. Так что пока запретная зона. Узнаете, когда всё будет готово. Любопытство группы уже переключилось на последнюю закрытую дверь в коридоре — дверь в их спальню. Но к ней никто даже не подошёл близко. Негласное правило уважения к частному пространству хозяев сработало безотказно. Все лишь бросили на неё взгляд. Все, кроме Сону. Он остановился напротив, заложил руки за спину.  — Так-так… одна спальня. Одна большая кровать, я полагаю? — Он перевёл взгляд с двери на Джеюна, а затем на Хисына. — А я-то был уверен, наш скромный Джеюн-и будет чинно спать в отдельной комнате, как и положено в браке по расчёту. А нет! Уже успели сблизиться, я смотрю! Раздался смех. Джеюн покраснел, но не стал оправдываться, лишь пожал плечами с видом «а что тут такого?». — Тур окончен, — провозгласил Сонхун, хватая своего болтливого мужа и направляя его обратно в гостиную. — Хватит тыкать носом в чужое бельё. Пора подкрепиться. Группа, посмеиваясь и перешёптываясь, потянулась обратно к накрытому столу, где их уже ждали ароматы ужина. Ужин вскоре превратился в шумный, оживлённый симпозиум, где новости, и искренние, и деловые, смешивались со смехом и звоном бокалов. Стол, ломившийся от блюд, служил лишь фоном для главного блюда вечера — обмена жизнями. — Кстати, для тех, кто не в курсе… мы теперь официально жители Лондона! Контракт подписан, печать поставлена. Апартаменты через сад, в соседнем крыле. — Объявил Сону и это вызвало оживлённые поздравления. — А Сону готовится к учёбе, — добавил Сонхун.  — Я, пока все тут суетились, кое-что открыл в Риме. — взял слово Рики  — Роскошный японский спа-комплекс с рестораном внутри. Всё от и до — архитектура, дизайн интерьеров, меню, перечень услуг — моя задумка. Он достал телефон и показал несколько фотографий. Здание с минималистичным фасадом, внутри просторные залы с бассейнами, отделанными черным сланцем, комнаты для массажа в стиле ваби-саби, и ресторан, где за стойкой из цельного дерева суши-мастера готовили блюда. Всё было выдержано в японской эстетике. — Потрясающе, — выдохнул Джеюн, разглядывая фото. — Я обязательно должен туда попасть, когда буду в Риме. — У нас и в Лондоне есть сеть, — добавил Рики. — Можете заглянуть в любое время. Скажете, что мои гости. Их беседу прервал звук домофона. Хисын встрепенулся, взглянул на экран панели управления.  — Чонсон, — сказал он и поднялся. Джеюн, поняв, последовал за ним. У двери уже стоял Чонсон.  — Простите за опоздание. Не мог вырваться раньше. Были последние формальности по сделке. — сказал он, пожимая руку Хисыну. Затем он кивнул Джеюну. — Джеюн. Рад видеть. — Мы только начали, — успокоил его Хисын, — Главное, что ты здесь.  Чонсона ввели в гостиную, где его встретили радостными возгласами. Он поздоровался со всеми, снял пальто и занял место рядом с братом. Теперь их круг был по-настоящему полным. Именно в этот момент, когда все были сыты, довольны и собраны, Ёнджун осторожно постучал ножом по краю своего бокала. Звонкий звук привлёк всеобщее внимание. Все замолчали, повернувшись к нему и к Йеджи, сидевшей рядом. — Друзья, пока мы все здесь в сборе, мы хотели бы кое-что объявить, — начал Ёнджун. — Йеджи и я официально назначили дату свадьбы. Она состоится в Сеуле, в начале мая. Все знали об их договорном браке, устроенном семьями для укрепления союза между кланами Чхве и Хван. Никто не ждал пылких признаний в любви. — Мы, прекрасно осознаём природу нашего союза. — продолжила Йеджи, когда шум утих, — Это соглашение. Бизнес. Политика. Но за время, что мы знакомы, мы стали… хорошими друзьями. Мы уважаем друг друга. Нам комфортно вместе. И мы считаем, что это — отличная основа для брака. Гораздо более прочная, чем некоторые мимолётные чувства. — Да. Между нами есть тёплая связь, взаимопонимание. Мы не будем притворяться, что между нами бушует страсть. Но мы обещаем быть друг для другом опорой, партнёрами и… добрыми товарищами. Надеемся, вы поддержите нас. — Будем рады видеть вас всех на нашей свадьбе, — закончила Йеджи, поднимая бокал. И все, как один, подняли свои бокалы с вином, с водой, с соком за новую пару. За их честность, за их дружбу, и за то будущее, которое они решили строить вместе, пусть и с холодным рассудком, но с тёплым сердцем. Тост прозвучал, бокалы опустились, и в воздухе на миг повисла задумчивая пауза, которую, разумеется, не мог вынести Ким Сону. Он отхлебнул из своего бокала и, поставив его со звонким стуком, окинул всех своим лукавым взглядом. — Ну что ж, — начал он, нарочито драматично. — Поздравляю, конечно. Очень мудро, очень по-взрослому. Дружба, уважение… солидная основа. Но, знаете ли, я тут подумал. Брак, который начинается как бизнес, как сделка, или как… защита, — он многозначительно покосился на Хисына и Джеюна, — он с большой долей вероятности может стать самым что ни на есть настоящим. Все снова повернулись к нему, предчувствуя очередную порцию откровений. — Пример номер один, — Сону воздел указательный палец к потолку и повернулся к своему мужу. — Я и этот вот человек. Нас сомкнули, потому что наши семьи решили, что союз двух наследников в Корее — это хорошая идея для укрепления бизнеса в сфере развлечений. Ага. А в итоге? — Он обнял Сонхуна за плечи. — В итоге мы так прикипели друг к другу, что теперь он меня никуда не отпускает. Любовь, страсть, совместные просмотры дорам с обсуждением костюмов — всё при нас! Сонхун вздохнул.  — Пример номер два, — Сону уже указывал пальцем в сторону Хисына и Джеюна, — вот они. Все знают историю. Долг чести, защита, фиктивный брак. А посмотрите на них сейчас! Джеюн хотел что-то сказать, может, отшутиться, возразить, что всё не так уж и очевидно, но Сону уже несся дальше, не давая ему вставить и слова. — Ой, да не притворяйся, Джеюн-и! — махнул он рукой. — Химия между вами так и пышет! Это видно за километр даже без бинокля. Вы сидите рядом, и вокруг вас будто… поле какое-то! Да вы просто посмотрите, как Хисын на него смотрит, когда тот не видит! Так что ваша история только подтверждает мою теорию.  В комнате раздался смех. Хисын, к которому были прикованы все взгляды, не стал ни подтверждать, ни опровергать. Он просто сидел, облокотившись на спинку стула, и смотрел на Сону с снисходительной улыбкой. Джеюн же, поймав его взгляд, тоже не смог сдержать улыбки. Их молчание было красноречивее любых слов. Пусть думают, что хотят. Они-то знали правду. А Сону, удовлетворившись произведённым эффектом и не получив отпора, уже переключил своё неугомонное внимание на другую пару. Его взгляд упал на дальний угол, где сидели Хёнджин и Феликс. Они вели себя тише обычного, отстранённо от общего шума. Феликс что-то шептал Хёнджину на ухо, а тот слушал, слегка наклонив голову. А ещё они сидели очень близко к друг другу.  — Ой-ой-ой, — протянул Сону, прищурившись. — А что это у нас тут? Тихий уголок для милых сердцу бесед? Хёнджин-а, а вы, я смотрю, сегодня не в духе сурового затворника? И наш солнечный Феликс тут как тут. Что вы там такое секретное обсуждаете? Может, тоже свадьбу планируете? Феликс мгновенно отодвинулся на сантиметр. Хёнджин же медленно поднял на Сону взгляд.  — Мы обсуждали краску для будущей картины, Сону, — ответил Хёнджин. — Очень увлекательная тема. Хочешь присоединиться? Все рассмеялись, и Сону, поняв, что здесь его не подцепишь, лишь фыркнул и вернулся к своему бокалу, уже выискивая глазами следующую жертву для своих комментариев. А Джеюн, наблюдая за этой сценой, мысленно вернулся к словам Сону. Он вспомнил тот давний ужин у Рики,и разговор с Йеджи. Она тогда говорила о чувствах. Говорила, что влюблённость никто не отменял, что она, возможно, полюбит Ёнджуна.  — Так что возможно всё — подумал Джеюн, глядя на свою подругу, которая сейчас спокойно слушала что-то от Чонина. Он и сам ведь долгое время был уверен, что их с Хисыном брак временное убежище, что они разведутся, как только опасность минует. А в итоге они действительно полюбили друг друга. Глубоко, безоглядно. Так что Сону, возможно и был прав. Возможно всё. Даже там, где начинается с холодного расчёта, может затеплиться самое настоящее, горячее пламя. И глядя на Хёнджина, который снова слушал что-то шепчущего ему Феликса, и на Йеджи с Ёнджуном, Джеюн верил, что для них тоже всё возможно. Просто у каждого своя дорога к счастью. Их собственная дорога привела их с Хисыном сюда, в этот дом, полный друзей и спящего в соседней комнате малыша, о котором все скоро узнают. В тот момент Джеюн уловил звук. Тонкий, жалобный, едва пробивающийся сквозь толщу звуков из-за прикрытой двери спальни. Сначала это было хныканье, почти неслышное, но затем оно переросло в полновесный, обиженный и сонный плач, который Джейк издавал, когда просыпался один и не находил сразу же знакомого тепла и запаха. Возможно, непривычный шум снаружи его разбудил и испугал. Инстинкт сработал быстрее мысли. Джеюн повернулся к Хисыну.  — Хисын, Джейки проснулся. Плачет. Надо проверить. Несколько человек рядом с Джеюном замерли, бокалы застыли на полпути ко рту. Сонхун, сидевший рядом с Хисыном, перевёл на него вопросительный взгляд. Ёнджун нахмурился. — Джейки? — переспросил кто-то с другого конца стола, не уловив контекста. Но Джеюн уже не слушал. Он отодвинул стул и быстро направился в сторону коридора, ведущего в спальни.  В гостиной воцарилась растерянная тишина. Все переглядывались. Сону первый вытаращил глаза. — Что? Кто? Какой Джейки? — Он обернулся к Хисыну, который медленно поднимался со своего места. — Хисын, что происходит? У вас… кот? Собака? Призрак по имени Джейки? Хисын встретил взгляды всех собравшихся. — Потерпите немного. Скоро всё узнаете. Просто… приготовьтесь. Он не стал ничего объяснять дальше, лишь кивнул в сторону, куда ушёл Джеюн, и сам пошёл за ним, оставив за собой комнату, полную немых вопросов и нарастающего любопытства. Минута тянулась мучительно долго. Йеджи и Рики перешептывались. Чонин и Сынмин смотрели на дверь в коридор, как будто ожидая выхода какого-то мистического существа. Сону ёрзал на месте, явно умирая от желания ринуться следом. Даже Феликс забыл про Хёнджина и уставился в ту же сторону. И вот сначала вышел Хисын. Затем появился Джеюн. И в его руках, аккуратно прижатый к плечу и укрытый мягким пледом, был… ребёнок. Маленький, совсем крошечный ребёнок. Его личико, раскрасневшееся от плача, было ещё влажным от слёз, но теперь он лишь тихо посапывал, уткнувшись в шею Джеюна, его тёмные волосики были растрёпаны после сна. По столу прошла волна шока, и абсолютного удивления. Все сидели, застыв в немой немоте, глаза округлились. Никто не знал, что сказать. Как реагировать. Мозг отказывался обрабатывать информацию: Хисын, Джеюн… и младенец. Первым, как всегда, взорвался Сону. — Что?! — его голос сорвался на высокой ноте. — Ребёнок?! Всё это время тут был ребёнок?! И мы, как идиоты, тут ужинали и болтали, а он там был один?! — Его лицо выражало смесь крайнего изумления, обиды и дикого любопытства. — И ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ?! Вы что, усыновили?! Украли?! Нашли в капусте?! Боже, Джеюн-и, говори! За ним пришла в себя Йеджи. Она медленно поднялась и подошла ближе, она изучала малыша.  — Он… очень милый, — произнесла она наконец, её голос звучал осторожно, как будто она боялась спугнуть эту невероятную реальность. — Но Джеюн… что…? Рики выдохнул «Вау». Чонвон просто молча смотрел, он видимо, лихорадочно просчитывал все возможные варианты. Феликс аж подпрыгнул на месте, его лицо озарилось восторгом.  — Ой, какой крошечный! — прошептал он. Хёнджин лишь приподнял бровь, но его взгляд тоже прилип к малышу. Даже Чонсон и всегда спокойный Сонхун с Минхо выглядели потрясёнными. Все взгляды были прикованы к троим, к Хисыну, к Джеюну, качающего малыша, и к самому малышу.  Рики откашлялся. — Джеюн… объясни, пожалуйста. Мы в замешательстве. Джейк перейдя в большие, уверенные руки Хисына, полностью успокоился. Его мир сузился до знакомого запаха, надёжной хватки и ритмичного покачивания. Он лежал на сгибе руки Хисына, размахивая пухлыми ручками и дрыгая ножками в мягком комбинезоне, совершенно не заботясь о двадцати с лишним парах глаз, прикованных к нему с немым вопросительным знаком. Это ожидание стало невыносимым. Вопросы буквально вибрировали в воздухе. Йеджи не сводила с Джеюна взгляда, Сону готов был вот-вот взорваться от любопытства, а даже самые как казалось спокойные сидели, затаив дыхание. Хисын, поймав взгляд Джеюна, едва заметно кивнул. Джеюн сделал глубокий вдох.  — Это… ребёнок Джебома, — сказал он просто, глядя прямо на друзей. Услышав имя старого друга, Чонсон и Сонхун, сидевшие рядом, синхронно выпрямились. Их лица исказила одна и та же вспышка старой боли и полнейшего непонимания. Они переглянулись.  — Джебома? — переспросил Сонхун. — Но как…? — Мы и сами узнали не так давно, — продолжил Джеюн, его взгляд скользнул по лицам, видевшим его брата живым. — В канун Нового года. Нам рассказал Кристофер. Бан Кристофер Чан, советник моего брата. У Джебома была невеста. Её звали Соа. Они встречались три года, обручились прямо перед тем, как всё случилось. Он так и не успел представить её семье. Она забеременела. Узнала уже после. После трагедии она уехала, скрывалась. Не хотела никого видеть, ни с кем общаться. Даже со мной. Только Кристофер знал, где она, и помогал ей. Джеюн видел, как на лицах друзей отражалось сочувствие. — Она родила здесь, в Лондоне. Мальчика. Здорового, крепкого. Его назвали Шим Джейк. Именно так хотел назвать сына Джебом. — Джеюн посмотрел на малыша, которого Хисын теперь держал так, чтобы все могли его видеть. Джейк в этот момент пытался поймать свой собственный палец. — Но Соа… её организм не справился после тяжёлых родов. Она продержалась месяц. И… ушла. Перед смертью она попросила Кристофера передать Джейка мне. Последние слова он произнёс уже почти шёпотом, и в них звучала вся тяжесть той боли и той ответственности, что легла на его плечи. У Йеджи навернулись слёзы, которые она быстро смахнула. Чонсон низко опустил голову, его кулаки сжались на коленях. — Кристофер привёз его нам в день нового года, — закончил Джеюн. Сейчас, высказав всё вслух, он почувствовал облегчение. — Так он оказался здесь. С нами. Тишина была наполнена осмыслением, грустью за ушедших, трепетом перед этой новой, хрупкой жизнью и… восхищением перед Джеюном и Хисыном, которые просто взяли и приняли этого ребёнка в свою жизнь. Сонхун медленно поднялся и подошёл к Хисыну. Не говоря ни слова, он посмотрел на малыша, затем на Хисына. А потом сорвался Сону. — Боже… так это… это племянник Джеюна. Прямая кровь Джебома. И он теперь ваш. Вы, ребята… вы просто… невероятные. И все остальные, один за другим, начали подходить осторожно. Чтобы посмотреть поближе. Чтобы увидеть в чертах этого крошечного лица отголоски их старого друга. Чтобы прикоснуться, если разрешат, к живому чуду, которое стало самым неожиданным и самым драгоценным продолжением истории, которую они все думали законченной. Пока гостиная превратилась в священный кружок вокруг малыша, где слышались шепоты и осторожные вопросы, один человек оставался в стороне. Минхо сидел в своём кресле у камина, откинувшись на спинку, бокал с недопитым вином застыл в его неподвижных пальцах. Его взгляд был устремлен на сцену у дивана, но он не видел милых улыбок или умилённых лиц. Он видел структуру. Динамику. Последствия. Он всегда был скептиком. Когда Сону с его романтизмом начинал трещать о том, как фиктивный брак может перерасти в настоящую любовь, Минхо лишь скептически хмыкал и отворачивался. Его комментарии на эту тему были известны всем.  «Люди — это акции на бирже. Сегодня в цене, завтра — банкрот. Браки в их кругах — это слияния и поглощения. Эмоции — побочный продукт, чаще всего токсичный. Успех определяет стратегия, а не чувства». Его собственная семейная история была живым подтверждением этой максимы. Его родители сошлись в союзе двух промышленных гигантов. Брак был стратегическим ходом, дети же логичным следующим шагом для укрепления альянса и продолжения крови. Отцовское воспитание было выдержано в строгой, бесчувственной парадигме. Эмоции — слабость, сентиментальность — порок, личные привязанности — балласт на пути к власти. Минхо усвоил эти уроки блестяще. Он стал расчётливым человеком, который видел мир через призму выгоды и риска. А потом появился Феликс. Его младший брат, с его солнечным, неукротимым нравом, с его способностью излучать эмоции, как маленькая звезда, оказался сбоем в программе. Отец пытался и его «исправить», но тщетно. Феликс оставался собой, открытым, эмоциональным, иногда наивным. И это раздражало Минхо до глубины души. Это было неэффективно, нерационально, опасно. Но в последнее время… он перестал давить на брата. Позволял ему болтать, улыбаться, приставать к Хёнджину. Старался быть… мягче. Постоянный конфликт с братом был контрпродуктивен, вредил их и без того хрупким отношениям. Теплилось смутное понимание, что в этой «неэффективности» Феликса есть что-то… живое. Что-то, чего не хватало ему самому. И теперь он наблюдал за Хисыном и Джеюном. Идеальный пример его теории, поставленный с ног на голову. Брак, начавшийся как чистейшая вода стратегия, защита и долг, укрепление союза, устранение угрозы. Никаких чувств, только холодный расчёт. А что в итоге? Посмотрите на них. Хисын, чьё лицо было высечено из гранита дисциплины и ответственности, сейчас держал на руках чужого по крови ребёнка с такой нежностью, с какой держат самое дорогое сокровище. Его взгляд, когда он смотрел то на малыша, то на Джеюна, в них не было ни капли расчёта. Только абсолютная преданность. Любовь.  Джеюн, травмированный юноша, который должен был быть обузой, пешкой, теперь стоял рядом, как равный. Более того, как центр этой новой вселенной. Он не сломался под грузом новой ответственности. Он вырос под ней. И этот ребёнок… продукт чужой трагедии, неожиданное осложнение, ещё один «актив», который нужно было как-то встроить в систему. А они просто… взяли его. Сделали своим. Не из-за стратегии, а по какому-то другому, не поддающемуся логике Минхо, внутреннему закону. Их брак, который должен был держаться на взаимной выгоде и контроле, теперь держался на чём-то совершенно ином. На чём-то, что заставляло Хисына улыбаться так, как он улыбался сейчас, глядя, как Сону пытается потрогать крошечную ручку Джейка. Минхо отпил глоток вина. Горьковатый вкус совпал с горьковатым осознанием. Его железобетонная теория дала трещину. Стратегия, расчёт, выгода они по-прежнему правили миром, в котором они жили. Но, возможно, они были не единственными правителями. Он отвёл взгляд от семейной идиллии и нашёл глазами Феликса. Тот стоял в стороне от толпы, но его лицо сияло таким чистым, немым восторгом, что Минхо почувствовал что-то вроде… зависти? К способности просто принимать, просто чувствовать, просто… жить такими моментами, не просчитывая каждый шаг на десять ходов вперёд. Минхо поставил бокал. Внутри шла незаметная работа. Переоценка, их корректировка. Возможно, стоило бы допустить небольшую погрешность в свои расчёты. Допустить, что в уравнении под названием «жизнь» может быть переменная, не поддающаяся строгому анализу. — Прилетел я значит в Лондон из Шанхая, — начал Чонсон, обращаясь больше к самому себе, чем к окружающим. — Семь встреч, три подписания, два конфликта. Голова гудит, будто в неё вбили гвоздь. Приезжаю сюда, думаю — тихий ужин, спокойные лица, может, хоть виски нормального попью… — он бросил взгляд на стол с безалкогольными напитками и вздохнул. — А тут на тебе. Ребёнок. Прямо как в сериалах с неожиданными поворотами. Голова теперь соображает ещё хуже, зато… интересно. В этот момент в разговор впрыгнул Феликс, который до сих пор прыгал на месте от нетерпения. — А мы-то! Мы тут уже сколько времени. И ничего, никаких намёков. Я же думал, вы просто… ну, наслаждаетесь жизнью вдвоём в Лондоне. А тут целая тайна! — Его взгляд вдруг стал хитрым, и он щёлкнул пальцами.— Так вот что там было. В той комнате, куда ты не пустил. Там же детская! Всё сходится. Ремонт, хлам… да вы просто скрывали улики.  Джеюн засмеялся.  — Попался, детектив. Да, там детская. Пока в процессе, но скоро всё будет готово. — Он повернулся к Хисыну, который всё ещё держал Джейка. — Хисын-а, принеси, пожалуйста, кокон из той комнаты.  Хисын кивнул и передал малыша обратно в руки Джеюна. Джейк, выспавшийся и накормленный вниманием, был сейчас в отличном расположении духа. Он лежал на руках у Джеюна, разглядывая светильники на потолке и пытаясь дотянуться до мелькающих в воздухе рук взрослых, которые то и дело тянулись к нему, чтобы погладить по ножке или потрогать за щёчку. Сону и Йеджи были в полном восторге. Каждое движение малыша, его зевок, попытка перевернуться, сжатие кулачка  вызывало у них возгласы умиления. — Смотри, смотри, он тянется! Ой, агукнул! — шептала Йеджи.  — Он просто миниатюрная копия Джеюна, когда тот зевает! Боже, он совершенство! Ёнджун, наблюдая за этой сценой, обнял Йеджи за плечи.  — Знаешь, а я бы тоже такого хотел. Маленького. С твоими глазами. — Не успела Йеджи что-то ответить, как со стороны камина раздался насмешливый голос Хёнджина. — Не обольщайся, Ёнджун. — Все взгляды переключились на него. — Я свою сестрёнку знаю. Йеджи в ближайшие лет десять вряд ли согласится на такую биологическую нагрузку. Она сначала построит свою империю, завоюет бизнес-мир, а потом, может быть, если у неё останется свободная минута между контрактами и конференциями быть может подумает о продолжении рода. И то только если это будет вписано в её десятилетний бизнес-план. Ёнджун фыркнул, глядя на Хёнджина. — Ты всегда знаешь, как охладить пыл. — Это моя работа.  В это время вернулся Хисын с коконом в руках. Он поставил его на свободном месте на широком диване. Джеюн осторожно уложил Джейка внутрь, и малыш, оказавшись в знакомом, уютном гнёздышке, сразу утих. И тут Сону, который до этого момента только наблюдал, не выдержал. Он присел на корточки рядом с диваном.  — Джеюн-и… могу я покормить его? Пожалуйста? Один разочек? Я буду самым аккуратным дядей на свете! Я видел, как это делается! Ну пожааалуйста! Его лицо выражало такую наивную, детскую надежду, что Джеюн не смог удержаться от смеха. Он посмотрел на Хисына, и получил почти незаметный кивок. — Ладно, сейчас бутылочку приготовлю. Сону чуть не подпрыгнул от радости, а остальные, улыбаясь, расступились, давая Джеюну пройти на кухню.  Сону, получив в свои руки бутылочку с тёплой смесью, словно получил священный артефакт. Его лицо приняло выражение предельной концентрации, какое бывает у хирурга перед сложнейшей операцией. Он устроился поудобнее, аккуратно, как ему показал Джеюн, взял малыша, поддерживая его головку, и поднёс соску к его губам. Малыш, почувствовав знакомый предмет, тут же принялся сосать с жадным, довольным урчанием. Он ел с аппетитом, его глаза были полузакрыты от наслаждения, и он издавал тихие, мурлыкающие звуки, которые сводят с ума всех взрослых. — Вот так, молодец, кушай хорошо, расти большим и сильным, — шептал Сону, его голос, обычно такой громкий и резкий, стал удивительно нежным. Он не сводил глаз с лица малыша, следя за каждым глотком. — Видишь, какой ты умничка? Самый лучший мальчик на свете. Сонхун стоял позади, прислонившись к спинке дивана, и наблюдал за своим мужем, его взгляд скользил по лицу Сону, по его сосредоточенным бровям, по нежному обращению с ребёнком. В его глазах читалось что-то сложное — умиление, любовь и… далёкая, пока ещё неоформленная мысль. Чонсон, сидевший рядом в кресле, подметил это. Старший брат всегда был проницателен. — Кажется, мой братишка задумался о высоком, — прокомментировал он ухмылкой. — Смотрит так, будто и сам хочет такого же пухлого комочка. Жаль только, ни ты, ни Сону рожать не можете. Природа несправедлива. Сонхун не отвёл взгляда от сцены. Он лишь тихо фыркнул. — Можно усыновить. Или удочерить. Варианты есть. Но мы об этом не говорили. И не планируем. Сону, услышав это, оторвался на секунду от малыша. — Ага, — подтвердил он, уже возвращаясь к своему важному делу. — Я ещё слишком молод и прекрасен для отцовства! Мне бы с собой разобраться. А вот понянчиться с чужим, особенно с таким классным, как наш Джейки, это самое то! Лучшая часть, без ответственности.  Все рассмеялись над его прямотой. Феликс, всё это время с восторгом наблюдавший за Сону, вдруг заметил выражение лица своего старшего брата. Минхо стоял в стороне, а взгляд был устремлен на кокон с ребёнком, но в нём не было умиления, как у остальных. Скорее научный интерес, смешанный с лёгким недоумением, как будто он рассматривал не младенца, а новый, сложный механизм. — Ой, смотрите на моего брата, — звонко сказал Феликс, указывая на Минхо. — Он смотрит на малыша, как на инопланетянина. Наверное, это первый ребёнок, которого он видит вживую за всю свою жизнь! В комнате раздался сдержанный смешок. Ёнджун фыркнул в бокал, Йеджи прикрыла рот рукой. Минхо медленно перевёл взгляд на младшего брата. — Не настолько всё плохо, Феликс. Дети существуют. У некоторых наших… знакомых они есть. Я их видел. Ничего сверхъестественного. Но его тонкий сарказм не смутил Феликса. Тот подскочил к нему, схватил за рукав и потянул к дивану. — Ну так подойди поближе! В конце концов, он теперь наш… ну, как бы… родственник! Нельзя так холодно относиться к члену семьи.  Минхо позволил себя оттащить, хотя его лицо выражало явное нежелание участвовать в этом «умилении». Он остановился в шаге от кокона, где Джейк, уже почти закончивший есть, лежал и смотрел на окружающих. Минхо посмотрел на него. Можно было разглядеть, как его глаза скользнули по крошечным чертам лица, по ресницам, по пухлым щекам. После сытного кормления и продолжительного сна Джейк превратился в самое настоящее солнышко, излучающее волны любопытства и довольства. Лежа в своём коконе, он внимательно, по-взрослому серьёзно разглядывал склонившиеся над ним новые лица. Его большие, тёмные глаза перебегали с одного гостя на другого, будто запоминая. Он издавал короткие звуки, то кряхтел, как будто размышляя над чем-то важным, то гулил и агукал, пытаясь вести беседу на своём таинственном языке. Иногда его внимание переключалось на собственные конечности, он поднимал пухлую ручку перед лицом, с удивлением разглядывал сжатый кулачок, пытался поймать собственную ножку. А когда кто-нибудь из взрослых начинал с ним тихо разговаривать или щекотал ему животик, на его лице расплывалась самая что ни на есть настоящая, беззубая улыбка, от которой сердце просто таяло. Ужин был полностью забыт. Тарелки стояли нетронутыми, бокалы пустели сами по себе. Все, от Чонсона до Хёнджина, оказались заворожены этим маленьким существом. Даже Минхо, хоть и стоял чуть поодаль, не сводил с малыша взгляда. — Смотрите-ка, — прошептала Йеджи, когда Джейк в очередной раз широко улыбнулся, увидев её блестящую серьгу. — Он же вылитый Джеюн. Та же улыбка. Те же ямочки. — А нос — точь-в-точь как у Джебома, — тихо добавил Сонхун, его голос звучал с непривычной нежностью. — Я помню. Джеюн слушал эти комментарии, и внутри него распирало от гордости. Да, они с братом были очень похожи. И то, что в Джейке видели черты их обоих, было для него лучшим комплиментом и самым тёплым напоминанием. Именно в этот момент, когда все были поглощены созерцанием малыша, Джеюн почувствовал знакомое тепло сзади. Хисын подошёл бесшумно и обвил его руками за талию, притянув к себе. Он устроил подбородок на его плече, и его дыхание стало тёплым пятнышком на коже. Затем он наклонился и оставил лёгкий поцелуй прямо на его щеке.  — Он вырастет таким же красивым и милым, как ты, — тихо сказал Хисын ему на ухо, его слова заставили Джеюна буквально засиять изнутри. Его лицо озарила такая яркая, беззаветно счастливая улыбка, что её было невозможно не заметить. Все присутствующие наблюдали за этой сценой. Для Хисына и Джеюна это был естественный, домашний жест. Но для остальных, наблюдавших за этой сценой, он стал чем-то вроде признания. Все и так подозревали, догадывались по взглядам, по тому, как они существовали в одном пространстве. Но этот простой, домашний поцелуй, этот жест обладания и нежности на глазах у всех, стёр последние тени сомнений. — Я же говорил! Я был прав! Формальный брак, хм? Да вы посмотрите на них. — Сону выдохнул с торжеством.  Чонсон кивнул, глядя на Хисына и Джеюна, которые всё ещё стояли в обнимку. — Значит, это уже не просто формальность? — спросил он прямо, без обиняков.  — Да. Мы нашли своё счастье. Друг в друге. И в нём. — Он кивнул в сторону Джейка, который в этот момент пытался поймать свой большой палец на ноге. Джейк, получивший колоссальную дозу внимания от целой толпы взрослых, был в восторге. Его передавали с рук на руки, как самую драгоценную эстафету. Каждый хотел подержать, поговорить, увидеть его улыбку. Вечер плавно перетек в долгую, неспешную сессию коллективного «нянченья». Джеюн и Хисын позволяли друзьям брать малыша на руки, но Хисын, установил правило.  — Пожалуйста, не целуйте его. Прямо в лицо, в руки. Из соображений гигиены и его безопасности. Все отнеслись к этому с полным пониманием и уважением. Вместо поцелуев были нежные поглаживания по спинке, очень осторожное щекотание животика и бесконечные разговоры с ним на певучем «детском» языке, в котором особенно преуспел Сону. Неожиданно для многих, Чонин оказался настоящим асом в обращении с младенцем. Он без тени неуверенности взял малыша, устроил его на руке, поддерживая головку, и начал тихо что-то ему напевать, покачиваясь. Когда на него уставились удивлённые взгляды, он лишь пожал плечами. — У меня два старших брата, — объяснил он. — У каждого уже по двое детей. Так что я с детьми на «ты». Сынмин, стоя рядом, кивнул. — Да, я с этими сорванцами тоже дело имел. Пока их няня не придёт, мы с Чонином часто с ними возимся. Так что мы тут, можно сказать, профи. Феликс, наблюдая за этой слаженной работой, не мог сдержать удивления. — Вы двое… так давно дружите? И так здорово всё знаете про детей? — Можно сказать дружим с пелёнок, — ответил Чонин. — Мы росли в соседних домах на Лонг-Айленде. Вместе в школу ходили, вместе первые сделки проваливали. Наши семьи давние друзья и союзники. Сынмин кивнул, передавая уже начавшего ёрзать Джейка дальше, по кругу. Ёнджун, вдохновлённый примером, попросил передать ему Джейка. Он осторожно поднял малыша высоко, держа его за подмышки. Джейк, оказавшись на такой высоте, сначала нахмурился от удивления, а затем залился беззвучным, радостным смехом, размахивая ручками. — Смотри, он летает! — смеялся Ёнджун.  Чонсон, несмотря на своё обычно бесстрашие в деловых битвах, так и не решился взять ребёнка на руки. Зато Сонхун, после недолгой паузы, решительно протянул руки. Единственным, кто полностью остался в стороне от всеобщего «детообожания», был Минхо. Пока Феликс, наконец получив свою очередь, нёс Джейка по комнате, показывая ему разные предметы, он вдруг свернул с курса и направился прямиком к брату. Феликс, сияя, и остановился прямо перед ним.  — Познакомься. Это Джейк. Джейк, а это мой старший брат, дядя Минхо. Он очень серьёзный и умный, но, в общем-то, не кусается. Минхо посмотрел вниз. Его взгляд встретился с большими, тёмными, совершенно безмятежными глазами младенца, который с интересом разглядывал новое, незнакомое лицо. Малыш пошевелился на руках у Феликса и издал короткий звук. Минхо очень медленно, почти неловко, поднял руку и тыльной стороной указательного пальца, легонько, едва касаясь, провёл по тыльной стороне крошечной ручки Джейка, лежавшей на плече Феликса. Жест был настолько осторожным и нехарактерным для Минхо, что даже Феликс на секунду замер. — Здравствуй, Джейк, — произнёс Минхо  Несколько часов неспешного общения, убаюкивания и игры сделали своё дело. Джейк, накормленный во второй раз за вечер, начал заметно клевать носом. Его активное гуление сменилось тихим посапыванием, а блестящие от интереса глаза стали тяжелеть. Последним пристанищем перед сном оказались колени Йеджи. Она сидела в глубоком кресле, осторожно покачивая малыша, и тихо напевала старую колыбельную, которую, вероятно, пела ей в детстве её мать. Джейк уткнулся пухлой щекой в складки её платья, его пальчики разжались, и он погрузился в глубокий сон под ласковый голос новой тёти.  Время было уже за полночь. Первые признаки усталости начали проявляться и у взрослых. Кто-то зевнул, кто-то потянулся. Вечер, начавшийся с шумных встреч и сенсационных откровений, плавно подходил к своему завершению. Друзья начали потихоньку собираться. Чонин и Сынмин первыми поднялись, поправив пиджаки. — Нам пора, — сказал Чонин, пожимая руку Хисыну. — Завтра ранний вылет обратно в Нью-Йорк. Но это того стоило. — Он кивнул в сторону спящего малыша.  Йеджи осторожно, как будто боялась разбудить драгоценность, передала его Джеюну. Тот с улыбкой принял сытого, сонного комочка. — Жаль, что Бомгю пропустил, — вздохнул Ёнджун, надевая пальто. — Он бы с ума сошёл. Надо будет ему всё подробно пересказать. И фотографии скинуть. Йеджи же явно не хотела расставаться. Она ещё секунду постояла рядом, глядя, как Джеюн укладывает спящего Джейка обратно в его голубой кокон на диване, поправляя одеяльце. — Он просто… чудо. Обязательно будем на связи. Присылайте побольше фото, когда он начнёт что-то новое делать. Феликс, который уже успел прикипеть к малышу душой, вертелся рядом с Джеюном. — Я пока ещё тут буду! — сказал он, его глаза сияли надеждой. — До конца недели точно. Можно мне иногда приходить в гости? Ненадолго? Поиграть с ним? — Конечно, Феликс, — ответил за них обоих Хисын. — Мы только будем рады. Приходи, когда захочешь. — Отлично! — Феликс чуть не подпрыгнул от радости, но вовремя спохватился и приглушил голос.  Сону тем временем, уже закутанный в огромное пальто, обнимал Джеюна так крепко, что тому стало не хватать воздуха. — Я завтра улетаю, — хныкал он. — Вернусь весной, когда в нашем логове закончится ремонт. А вы хоть иногда прилетайте в Корею. Всем надо будет показать этого карапуза! Бабушкам, дедушкам, всему свету! — Мы и так планировали, — успокоил его Джеюн, похлопывая по спине. — Как только он немного подрастёт и можно будет безопасно путешествовать. Обязательно. Постепенно все переместились в прихожую. Обмен прощальными объятиями, тёплые рукопожатия, обещания «скоро увидимся» и «обязательно созвонимся». Хисын и Джеюн проводили последнего гостя до двери. Они обернулись. В гостиной на диване мирно спал Джейк. Вокруг царил приятный беспорядок, пустые бокалы, тарелки с остатками еды, сдвинутая мебель. Следы большого, шумного, но бесконечно дорогого им вечера. Джеюн вздохнул. Хисын обнял его за плечи и притянул к себе. — Ну что, — тихо сказал он. — Представили. — Представили, — кивнул Джеюн, прижимаясь к нему. — И всё прошло… идеально. Хисын, скинув пиджак и расстегнув воротник рубашки, прошелся по комнате, собирая разбросанные погремушки и складывая их в корзину для игрушек. Он достал телефон, одним коротким сообщением вызвал домработницу, жившую этажом ниже с остальным обслуживающим персоналом, и опустился в кресло, закрыв глаза. Шум лондонской ночи за огромными окнами был приглушенным, далеким. Тем временем Джеюн, осторожно подобрав с кокона Джейка, унес его в спальню. В полумраке детского уголка, Джеюн переодел его в чистый комбинезон, поправил простынку в кроватке-люльке и долго стоял, глядя, как ровно поднимается и опускается маленькая грудь. Он поправил мобиль с кружащимися над головой ребенка планетами и звездами, его пальцы задержались на бархатистой щеке. Теперь это был его ритуал. Его тихая привилегия. Пока он занимался Джейком, в гостиной бесшумно появилась домработница, немолодая уже женщина с добрым лицом. Она кивнула Хисыну и приступила к работе. Хисын, не открывая глаз, слышал лишь мягкий шелест салфеток и шум воды. Через полчаса от вечера не осталось и следа. Стол сиял чистотой, ковер был пропылесошен, и даже жираф занял почетное место на полке. Хисын встал, достал из внутреннего кармана пиджака конверт с заранее приготовленным щедрым вознаграждением.  — Спасибо, миссис Кларк. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, сэр. Малыш спит? — Как сурок, — улыбнулся Хисын. — Чудно. До завтра. Дверь закрылась беззвучно. Хисын выключил основной свет в гостиной, оставив только мягкую подсветку ниш, и направился в спальню. Он застал Джеюна в момент, когда тот, стоя у своей тумбочки, только что натянул пижамные брюки. Верх, пижамная рубашка светлого, небесно-голубого оттенка, был еще расстегнут. Джеюн ловил свое отражение в темном окне, поправляя взлохмаченные волосы. Эта пижама на Джеюне сидела немного мешковато, открывая ключицы и тонкую линию шеи. Рукава приходилось всегда закатывать. И в этом был весь Джеюн — до боли милый. Он заметил его в отражении и обернулся, слегка смущенный пристальным взглядом. — Что? — Ничего. Просто ты в этой своей голубой униформе. Выглядишь… как будто тебе все еще шестнадцать. — Спасибо, наверное, — фыркнул Джеюн, наконец застегивая пуговицы. — Ты бы лучше свою надел.  Хисын уже развязывал галстук и снимал часы. Он быстро переоделся в свои темные шорты и просторную футболку, повесив костюм на спинку кресла. Подойдя к кроватке, он наклонился, отодвинул край балдахина и нашел в полумраке маленькое личико. Его губы коснулись пухлой, невероятно мягкой щечки Джейка. Пахло молоком и чистотой. — Спокойной ночи, Джейки, — прошептал он.  Затем он выпрямился, потянулся к пульту и выключил все верхние светильники, оставив гореть лишь крошечный ночник у кроватки в форме полумесяца, отбрасывавший на потолок призрачные блики. Комната погрузилась в уютный сумрак. Джеюн уже лежал на своей стороне огромной кровати, уткнувшись лицом в подушку. Хисын скользнул под одеяло с другой стороны, но не остался на месте. Он переместился в центр, к Джеюну, и осторожным движением притянул его к себе, перевернув на спину. — Хисын-а, я спать хочу… — Я знаю. И я тоже. Просто дай обниму тебя, — его голос был гулок где-то у Джеюна в виске. Он обнял его крепко, почти по-медвежьи, чувствуя под тонкой тканью пижамы всю хрупкость его тела, его тепло. Всё же он не удержался и поцеловал медленно, обстоятельно, лениво. Сначала виски, потом скулу, уголок рта, который вскоре расслабился и приоткрылся в ответ. Поцелуи были мягкими, влажными, успокаивающими. Точка в конце долгого, шумного, эмоционально насыщенного дня. Способ стереть всех и всё, оставив только тепло их кожи, тишину комнаты и ровное дыхание спящего ребенка в двух метрах от них. Джеюн сначала сопротивлялся вяло, потом его руки сами нашли бока Хисына, и он ответил на поцелуй, уже более глубокий, но все такой же неторопливый. Хисын не отпустил его, лишь ослабил хватку, позволив Джеюну устроиться поудобнее у него на плече. Одной рукой он продолжал обнимать его за спину, другой натянул одеяло повыше. Дыхание вскоре выровнялось, стало глубоким и синхронным.

***

Утро было тем редким, лондонским — с перламутровым, неярким светом, который медленно заливал спальню сквозь полупрозрачные гардины. Джеюн был глубоко погружен в сон, но что-то мягкое и настойчивое касалось его виска, щеки, уголка губ. Он заворчал, пытаясь отвернуться в подушку, но теплые и ленивые поцелуи не прекращались. Он приоткрыл один глаз, и мир предстал перед ним не в фокусе, а расплывчатым и невероятно уютным. Первое, что он различил, это улыбающиеся карие глаза Хисына, смотрящие на него с расстояния в пару сантиметров. А второе негромкое, довольное кряхтение и легкое шевеление между ними. — Ммм… Что? — пробормотал Джеюн, голос хриплый от сна. — Утро, — просто сказал Хисын, снова целуя его в нос.  И только тогда Джеюн полностью осознал картину. Он лежал на боку, Хисын напротив него, а между ними, на спинке, укрытый общим одеялом, лежал Джейк. Малыш был уже проснувшимся, бодрым и явно довольным таким расположением. Его большие, темные глазки смотрели то на Джеюна, то на Хисына, маленькие кулачки двигались, а из губ вырывались булькающие звуки.  — Он… как давно? — Джеюн протер глаза. — Мы проснулись почти одновременно. Минут двадцать назад. Я его покормил смесью, переодел. А потом решил, что пора будить тебя. Но он явно считает, что это совместная операция. Джейк, как будто подтверждая, издал более громкий звук и улыбнулся беззубым, счастливым ртом, увидев, что Джеюн наконец смотрит на него. — А у меня сегодня, — продолжил Хисын, его пальцы медленно перебирали пряди волос Джеюна на подушке, — абсолютно и бесповоротно выходной. Никаких звонков, если только не апокалипсис. Никаких встреч. Целый день здесь с вами. Эта новость было лучшим, что Джеюн слышал за последнее время. Он не сдержал улыбки, широкой и беззаботной, от которой щеки немного заболели. — Правда? — Правда.  Джеюн не удержался. Он перевел взгляд на Джейка, на его пухлые, розовые щечки, которые так и манили прикоснуться. Он приподнялся на локте, склонился над малышом и сначала просто прикоснулся к щеке носиком, а потом запечатлел на ней ряд легких, воздушных поцелуев. Джейк залопотал еще активнее, дрыгая ножками. И тогда Джеюн вдохнул. Запах чистого детского тела, сладковатой молочной смеси, нежной присыпки. Теперь он понимал Хисына с его странной, на первый взгляд, привычкой вдыхать этот аромат, как аромат дорогого парфюма. Это был запах счастья. Простого, немудреного. — Теперь понял, как он вкусно пахнет? — спросил Хисын, наблюдая за ним. — Понял, — ответил Джеюн, опускаясь обратно на подушку. Они не спешили вставать. Джейк, счастливый от близости двух своих главных людей, лепетал и «разговаривал», а они лежали, перешептываясь, обмениваясь поцелуями, то быстрыми, то затяжными, но всегда нежными. — Чем займемся? — спросил Джеюн, запуская пальцы в волосы Хисына. — А чем хочешь? Можно ничем. Можно сходить в тот парк, что у реки. Джейку свежий воздух полезен. Можно заказать еду. Можно просто валяться здесь до обеда, а потом смотреть старые фильмы. — Всё сразу, — решил Джеюн. — Но начинать нужно с валяния. — Принято, капитан, — ухмыльнулся Хисын.  Он перекатился на спину, взял Джейка и поднял его над собой, рассматривая. Малыш завис в воздухе, и его лицо озарила новая улыбка, еще шире прежней. — Что скажешь, а? План устраивает? В ответ Джейк энергично задвигал всеми конечностями, явно одобряя идею. Хисын опустил его себе на грудь, и Джеюн придвинулся ближе, облокотив голову на плечо Хисына, чтобы видеть лицо ребенка. Они лежали так втроем, сплетясь в ленивую, теплую скульптуру семьи. Свет за окном становился ярче, но он не нарушал их покой. Впереди был целый, долгий, ничем не регламентированный день, принадлежащий только им. И все же, как ни манила их теплая постель, в которой они лежали, биологические часы Джейка и элементарные потребности взрослых взяли свое. Малыш начал проявлять признаки более активного интереса к миру, пытаясь поймать и попробовать на вкус край одеяла, а Хисына слегка заломило в спине от непривычно долгого лежания. — Ладно, — с неохотным вздохом произнес Хисын, первым начав движение. — Пора подниматься. Тебе, я смотрю, уже невмоготу лежать без дела. Он осторожно приподнял Джейка и, держа его перед собой как самый драгоценный сверток, спустил ноги с кровати. Джеюн потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками, и последовал за ними. В просторной ванной комнате царила утренняя атмосфера. Джеюн включил воду, умылся прохладной струей, пока Хисын, устроившись на туалетном столике, держал Джейка и показывал ему их отражение в огромном зеркале. — Смотри, это мы. Красавцы, правда? Джейк с интересом смотрел на двигающиеся изображения, лопоча что-то себе под нос. Потом его уложили в мягкий, уютный кокон это успокаивало и давало чувство безопасности. Теперь, будучи надежно устроенный, он мог наблюдать за взрослыми, не требуя постоянного ношения на руках. Они по очереди таскали его вместе с коконом за собой по апартаментам, как самый важный и милый аксессуар. После переместились на кухню. Вызывать повара на выходной им показалось излишним театром. — Давай сделаем сами, — предложил Джеюн, открывая огромный холодильник. — Что-нибудь легкое. — Ага. Давай по йогурту с гранолой и горой фруктов, — усмехнулся Хисын, усаживаясь на высокий барный стул и ставя кокон с бодрствующим Джейком на стойку перед собой. Джеюн, привыкший за последние недели к простым бытовым действиям, двигался уверенно. Он нарезал бананы, киви, клубнику, насыпал в пиалы хрустящую гранолу с орехами и сверху выложил густой греческий йогурт. Все выглядело свежо, аппетитно и по-домашнему. Заварили свежий кофе и сели есть.  После еды Хисын вызвал няню, миссис Пак. Женщина появилась быстро, с неизменной доброй улыбкой.  — Мы сегодня сами, миссис Пак, — объяснил Хисын, пока Джеюн осторожно передавал ей проснувшегося малыша. — Но на пару часов, если можете. Гимнастика, массаж, все гигиенические процедуры. Мы пока побудем рядом. — Конечно, сэр. Прекрасный план, — кивнула няня, уже оценивая состояние ребенка. — Солнышко наше, пойдем заниматься делом. Пока миссис Пак унесла Джейка в его, они с Джеюном прибрали на кухне. Потом Джеюн расстелил на полу в гостиной большой, мягкий развивающий коврик с яркими контрастными рисунками. Чуть позже, когда миссис Пак вернула им сияющего чистотой и пахнущего детским кремом малыша в свежем комбинезоне, они уложили его на животик, разложив вокруг игрушки.  Джеюн лег на коврик рядом, опершись на локти, на одном уровне с Джейком. — Давай, покажи, каким ты сильным становишься, — шептал он, показывая игрушку. — Головку подними. В этот момент Хисын, закончив короткий звонок своему лондонскому адвокату, вошел в гостиную. Разговор был об опеке. Все бумаги были подписаны, судья утвердил их прошение. С юридической точки зрения Шим Джейк теперь был их сыном. Хисын подошел, посмотрел на Джейка, который усердно «плавал» на коврике, потом на Джеюна, растянувшегося рядом в удобных штанах и просторном свитере. И его осенила идея. Он не стал ложиться рядом. — Все оформлено, — сказал он, опускаясь сверху на Джеюна всем своим весом, прижав его к мягкому ковру.— Документы готовы. Мы официально его опекуны. — Ой! — ахнул Джеюн, слегка сплющившись. — Хисын-а, ты же тяжелый. Слезь! — Не-а, — невозмутимо возразил Хисын, уткнувшись лицом ему в шею. — Тут удобно. Джеюн поворчал для виду, но не стал сопротивляться по-настоящему. Было уютно, тепло и немного глупо. Пока Хисын просто лежал, Джеюн терпел. Он даже расслабился. Покорно лежал, наблюдая за тем, как Джейк, забыв про игрушки, с интересом наблюдает за новой многоэтажной конструкцией из взрослых над ним.  Но терпение лопнуло, когда теплые губы на его шее сменились легкими, игривыми укусами. — Ай! Ты что, кусаешься теперь? — Джеюн попытался вывернуться — А что? Ты вкусный, — ответил Хисын, но укусы прекратил, сменив их на один долгий, ласковый поцелуй в то же место. Он перестал сопротивляться, позволив Хисыну продолжать свой медленный, ленивый «осмотр» территории его шеи и плеча, пока внизу Джейк, устав от позы, начал возмущенно похныкивать, требуя к себе внимания. В обеденное время решили выйти в парк. Одевание Джейка превратилось в небольшой ритуал. Джеюн, уже изучивший все особенности детского гардероба, выбрал утепленный комбинезон нежно-голубого цвета с ушками на капюшоне, а Хисын проверял, хорошо ли застегнуты все кнопки и молнии. — Чтобы нигде не поддувало, — бормотал он, переворачивая малыша в воздухе, тот лишь весело болтал ножками. — Ты его как куль с картошкой осматриваешь, — усмехнулся Джеюн, натягивая на себя длинное шерстяное пальто и обматывая вокруг шеи шарф. — Самый драгоценный куль в мире, — ответил Хисын, укладывая окончательно запеленутого Джейка в глубокую люльку прогулочной коляски. Воздействие свежего, прохладного воздуха на малыша было мгновенным и предсказуемым. Едва коляска, мягко подрагивая на брусчатке, совершила первые несколько метров, его веки начали слипаться. К тому моменту, как они свернули в ворота большого парка, ровное, глубокое дыхание из коляски ясно давало понять, что капитан отбыл в страну снов. Над люлькой был застегнут прозрачный ветрозащитный тент, за которым было видно его маленькое, безмятежное личико. Зимний воздух в Гайд-парке был свежим, влажным и бодрящим, с легким привкусом дымка от каминов близлежащих пабов.  — Ну вот, — тихо сказал Джеюн, глядя на спящего малыша. — Опять он все самое интересное проспит. — Зато выспится, — Хисын поправил край одеяла, укрывавшего малыша. — И вечером будет спокойнее. Они шли неспеша, наслаждаясь редким для себя бездельем. Хисын толкал коляску, а Джеюн шел рядом, засунув руки в карманы пальто. Парк был почти пустынным, лишь несколько бегунов, да такие же, как они, пары с колясками или собаками. Они свернули к киоску, взяли два бумажных стаканчика с кофе, капучино для Хисына и латте с ванилью для Джеюна и продолжили путь, время от времени делая маленькие глотки горячего напитка. Разговаривали мало, в основном молчали, наслаждаясь синхронностью шагов, тишиной и спящим между ними ребенком.  Джейк не проснулся ни когда они покинули парк, ни когда свернули на более оживленную улицу, улочку с небольшими бутиками и кафе. Решив не возвращаться домой, они выбрали небольшой уютный ресторанчик с видом на сквер. Официант, увидев коляску, без слов указал им на самый просторный угол у окна. Они заказали что-то простое, пасту и рыбу на гриле, и все это время Джейк спал, лишь изредка посапывая во сне, абсолютно не интересуясь кулинарными изысками. Именно тогда зазвонил телефон Джеюна. Это оказался Феликс. Услышав, что они в ресторане и Джейк мирно спит, младший Ли с энтузиазмом попросил присоединиться. — Я в двух кварталах, у галереи. Можно к вам? Обещаю не шуметь. Через двадцать минут к их столику, сопровождаемый струей холодного воздуха с улицы, подлетел, словно экзотическая птица, Феликс. Его щеки горели румянцем от мороза, в светлых волосах застряла пара снежинок, а глаза сияли привычным для него солнечным светом, совершенно несовместимым с лондонской зимой. Он был закутан в ярко-красный шарф, который делал его похожим на праздничную подарочную упаковку. — Приветствую, — прошептал он, стараясь не шуметь, и бросился обнимать Джеюна, потом кивнул Хисыну. И немедленно присел на корточки у коляски, сложив руки на коленях, и застыл в умилении. — Боже, он просто… миниатюрный человечек. Здравствуй, человечек. — Он вырубился еще у подъезда и не планирует просыпаться, — сообщил Джеюн.  — Мудрый ребенок, — Феликс поднялся, сбросил куртку и плюхнулся на свободный стул. — Ценит тишину и покой. Что, совсем семейная идиллия? Прогулки, рестораны… — Ага. Практикуемся, — ответил Хисын, — Ты кофе будешь? — Еще бы!  Феликс заказал кофе и десерт, и следующие час-полтора прошли в тихой, приятной беседе. Он рассказывал о выставке, которую посетил, делился безобидными семейными новостями, и безудержно умилялся малышом каждый раз, когда заглядывал под тент коляски. — Он просто идеален, когда спит, — вздыхал Феликс. — Как ангелочек. Надо сфотографировать Хёнджину.  Джейк, впрочем, обладал талантом спать вопреки всему. Он проспал и десерт Феликса, и второй круг кофе, и начало вечерних сумерек за окном. Возвращались они уже вчетвером. Феликс, полный энергии, вызвался катить коляску, объезжая малейшие неровности на тротуаре. Снег перестал идти, небо очистилось до свинцово-серого оттенка, и в воздухе запахло вечером. Они шли уже не так тихо, Феликс и Джеюн обсуждали какую-то новую музыкальную группу, Хисын слушал их болтовню и иногда присоединялся. Когда они подошли к дому, в окнах уже зажглись первые огни, обещая тепло, ужин и продолжение этого неспешного счастья. Джейк на пороге наконец заворочался и издал недовольный звук, явно намекая, что его внутренние часы сработали и пора бы уже перекусить. Мир мирно спавшего ангела закончился. Начинался мир голодного, требовательного и очень милого младенца — Останешься на ужин? — спросил Джеюн, снимая с Джейка уличный комбинезон в прихожей. Малыш, окончательно проснувшийся и явно проголодавшийся, начинал проявлять первые признаки нетерпения. — Если не помешаю, с огромным удовольствием. — Феликс сбросил куртку и тут же присел на корточки, чтобы помочь расстегнуть крошечные пинетки. — О, он уже серьезный! Сейчас покушаем, да? Хисын, развешивая в шкафу свое пальто, кивнул в сторону кухни.  — Джеюн, покажи ему, всё. А я закажу у повара что-нибудь основательное. Спагетти карбонара, стейки… Что думаете? — Карбонару, — почти хором ответили Джеюн и Феликс, а затем переглянулись и рассмеялись. — Карбонара так карбонара, — ухмыльнулся Хисын, уже доставая телефон. — И салат. И десерт какой-нибудь. Пока Хисын связывался с семейным поваром, Джеюн провел Феликса на кухню. Он с привычно отмерил смесь, налил подогретую воду, взболтал бутылочку и проверил температуру. Феликс услышав предложение покормить Джейка, весь загорелся азартом.  — Серьезно? Мне можно? — Держи, — Джеюн вручил Феликсу бутылочку и уже проснувшегося, начинавшего проявлять нетерпение Джейка. — Поддерживай голову. Вот так. И следи, чтобы соска всегда была наполнена, иначе наглотается воздуха. Феликс устроился в углу дивана, устроив у себя на коленях импровизированное гнездо из подушки, и принял малыша. Джейк, получив свою бутылочку со смесью, сосредоточенно и деловито трапезничал, не отрывая темных, серьезных глазок от нового для себя «обслуживающего персонала». Феликс же был на седьмом небе. — Смотрите-ка, какой смышленый! — восхищенно шептал он. — Держит бутылочку… Ну, почти. И смотрит так умно. Ты же умный мальчик, да? Самый умный. Пока в гостиной шла важнейшая операция по кормлению, Хисын жестом пригласил Джеюна в спальню, чтобы переодеться. — Дай ему шанс проявить себя, — тихо сказал он, закрывая за ними дверь. — А то он сейчас от восторга взлетит до потолка. Спальня была в полумраке, только свет из ванной падал полосой на ковер. Они сбросили уличную одежду. Хисын аккуратно повесил брюки и рубашку, Джеюн бросил свитер на кресло. Хисын, надевая мягкие спортивные штаны и просторную футболку, наблюдал, как Джеюн копается в комоде в поисках своих любимых толстых носков. И не удержался. Он сделал шаг, потом еще один, и вот уже его руки обхватили Джеюна за талию сзади, а губы прижались к обнаженному участку кожи между лопатками. Джеюн вздрогнул от неожиданности, но не вырвался, лишь обернул голову. — Хисын… Феликс в соседней комнате. — И он занят самым важным делом на свете, — прошептал Хисын в ответ, его губы переместились на шею, оставляя цепочку легких, горячих поцелуев. Это было глупо, немного рискованно и невероятно сладко. Джеюн позволил ему развернуть себя, встретив его поцелуй уже полноценно, с той самой истомой, которая накапливалась за день тихих взглядов и прикосновений. Хисын прижимал его к себе, словно пытаясь вобрать в себя все это дневное спокойствие, эту нормальность. — Ладно, — наконец, с неохотой выдохнул Хисын, отрываясь. — А то действительно, нянька-гость чего доброго войдет. — Он не нянька, он друг, — поправил Джеюн, запыхавшийся, с распухшими губами.  — Друг, которому доверили нашего капитана. Почти одно и то же, — Хисын достал футболку. — Одевайся. Когда они вернулись в гостиную, картина была идиллической. Феликс сидел в углу огромного дивана, а у него на коленях, полулежа в удобной позе, находился Джейк. Малыш с сосредоточенным видом, не отрываясь, сосал бутылочку, а Феликс смотрел на него снизу вверх.  — Все в порядке? — спросил Джеюн, подходя ближе. — Абсолютно, — прошептал в ответ Феликс, не отрывая взгляда. Когда бутылочка была опустошена, и Джеюн поднял Джейка столбиком, чтобы он срыгнул, разговор постепенно оживился. — Кстати, странные вести из дома, — начал Феликс, удобно устроившись с ногами на диване. — Мой отец… вы знаете, он кажется последний раз был в Сеуле, ну… лет сто назад. Все дела в Корее он всегда поручал Минхо. А теперь вдруг объявляет, что собирается туда. Лично. И маму берет. Хисын приподнял бровь, выражая интерес. — Серьезно? Старик Ли покидает свою парижскую крепость? Это событие. По какому поводу? — В этом-то и дело, что официального повода нет, — пожал плечами Феликс. — Говорит, «пора». А мама… она всегда говорила, что Корея для нее как другая планета. Интригует ее всё: от ханбоков до уличной еды. Говорит, если уж муж возвращается на родину, то и она хочет посмотреть. Джеюн, легонько похлопывая Джейка по спинке, слушал с любопытством. — А Минхо? Он что? — Минхо как обычно, — Феликс закатил глаза. — Холоден как айсберг. И раз уж отец едет сам, а не посылает Минхо решать вопросы… Может, лед тронулся? Может, старики решили, что пора поговорить лицом к лицу, без посредников в виде нас, недотеп, и своих застарелых обид? Хисын задумчиво смотрел в пространство. Джейк на руках у Джеюна заворочался. — Возможно.  Тема семьи, раз уж за нее зацепились, потянула за собой другие ниточки родственных связей. Пока Феликс с упоением рассказывал о предстоящем визите родителей, Хисын вспомнил о своем старшем брате. — Кстати, о путешественниках. Ты с Минхёном на связи? Он и Сандра, кажется, за этот месяц успели побывать на трех континентах. Феликс засмеялся, откинувшись на спинку дивана. — О, эти двое! Это же не люди, а машины вечного движения. Минхён звонил мне на днях из Сингапура. Говорил что-то про встречи с инвесторами и что Сандра скучает по нормальному кофе, а не по той бурде, что подают в отелях. Но в целом он в своей стихии. А Сандра… она просто создана для такой жизни. И у нее новость. Вернее, план. В следующем месяце у нее день рождения. И она хочет устроить не просто ужин, а настоящее семейное сборище. В Милане. Созвониться со всеми своими кузинами, тетушками, и конечно, со всей нашей малочисленной родней. Настаивает, чтобы я и Минхо обязательно приехали. Она лично мне сказала «Феликс, ты должен приехать. И привези своего ледяного братца, мне нужно с кем-то поговорить на серьезные темы, пока вы все будете напиваться». Хисын закатил глаза.  — «Ледяной братец» наверняка в восторге от такого приглашения. — Минхо ответил, что «рассмотрит свое расписание», что с его языка означает «скорее всего, приеду, но не буду показывать виду, что я этого хочу».  Но я поеду. Обожаю ее вечеринки. И ты с Джеюном должны приехать! И, конечно, главный гость, — он указал подбородком на малыша в руках у Джеюна. — Она тебя обожает, — улыбнулся Хисын. — Вы же с ней на смеси итальянского и французского разговариваете, которую больше никто не понимает. Она мне жаловалась, что ты все время сбегаешь от уроков французского, обещая научить ее «потом». — А я учу! — возмутился Феликс. — Просто мой французский… он не очень академический. Он больше парижско-уличный. А она хочет выучить, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь французского кутюрье. Так что наши уроки больше про моду и искусство, чем про спряжение глаголов. — А про день рождения она мне вчера писала, — кивнул Хисын. — Прислала три разных варианта меню для обсуждения. Я думал, это будет что-то камерное. — Сандра? Камерное? — Феликс фыркнул. — Она же обожает людей, шум, смех. Говорит, что теперь, когда она «почти мама», хочет, чтобы будущий ребенок почувствовал всю мощь семейной любви и поддержки. Очень трогательно, если честно. Джеюн посмотрел на маленькое личико Джейка, который теперь увлеченно наблюдал за мимикой Феликса. А тот, в свою очередь, не мог удержаться от того, чтобы не подыгрывать малышу. Он начал строить смешные гримасы, вытягивая губы трубочкой, то широко открывал глаза, то прищуривался, при этом непрерывно что-то лопотал на смеси французского и корейского. Джейк в ответ издавал булькающий звук и растягивал губы в беззубой, но совершенно осознанной улыбке, заставляя Феликса ахать от умиления. — Смотрите, он мне улыбается! Он меня узнает.  — Он всем, у кого подвижное лицо, улыбается, — с сарказмом заметил Хисын.  — Неправда. У нас особая связь. Он чувствует мою энергию. — Знаете… — начал Джеюн задумчиво. — Мне кажется, это была бы прекрасная возможность. Для Джейка. Познакомить его с Минхёном и Сандрой. Сандра точно будет в восторге. И когда у нее родится ребенок… — он посмотрел на Джейка, представляя будущее. — Они смогут расти вместе. Играть. Джейку нужна семья. Не только мы. А двоюродные братья, тети, дяди… — Это хорошая мысль, — сказал Хисын. — Мы подумаем о поездке. Милан в конце зимы не самое плохое место. — А Сандра обнимет его и зацелует, пока он не посинеет, это сто процентов, — заверил Феликс. — Она обожает детей. А уж когда увидит этого карапуза… — он склонился к Джейку и шепнул — Ты покоришь Милан, малыш. Все итальянские тетушки будут бороться за право тебя потискать. Джейк, как будто поняв, что речь идет о нем, широко улыбнулся, обнажив десны, и энергично задвигал согнутыми ножками. Джеюн специально держал его вертикально, поддерживая под спинку и попку, чтобы малыш мог лучше видеть комнату и людей. Такая поза нравилась Джейку, он мог крутить головой, следить за движением. — Смотри, как он тебе улыбается, — заметил Джеюн. — Кажется, он уже согласен на итальянские каникулы. — Он просто ценит хорошую компанию и интересные беседы, — Феликс, снова строял смешную рожицу, от которой Джейк издал короткий, похожий на смех, звук. — Видишь? У него отличное чувство юмора. Унаследовал, наверное, от кого-то. После ухода Феликса, наступившая тишина была уже совсем иной. В ней отчетливо слышалось негромкое бормотание Джейка, который, вопреки всем ожиданиям, вовсе не собирался засыпать. Видимо, дневной сон в коляске оказался настолько капитальным, что теперь его маленькие внутренние часы сбились, и он пребывал в состоянии бодрого, даже слегка восторженного исследования мира. — Ну что, спать будем? — спросил Хисын, беря его из рук Джеюна и поднимая высоко над головой. Джейк, вместо того чтобы испугаться, залился довольным булькающим смешком, его ножки весело засучили воздух. Этот смех, чистый и бессознательный, действовал на них обоих как лучший в мире антистресс. Они выработали свой вечерний ритуал. Неспешно перемещались по просторным комнатам апартаментов, показывая малышу знакомые и незнакомые предметы под новым, вечерним углом. Хисын подносил его к огромному окну, за которым мерцал ночной Лондон. — Видишь? Это город спит. Скоро и мы будем. Джеюн в это время включал негромкую, спокойную музыку, что-то инструментальное, джазовое, и они медленно кружились посередине гостиной, создавая свой собственный танец для троих. Иногда Джейк издавал такой невероятно милый, беззубый звук удивления или радости, глядя на них, что сопротивляться было невозможно. Хисын, целовал его в пухлую, бархатистую щечку.  — Нет, так нельзя. Ты нарушаешь все правила приличия своей милотой. Как после такого уснуть? Они делали всё, что пришло бы в голову любому родителю, желающему утомить энергичного младенца, легкую гимнастику на пеленальном столике, показывали контрастные картинки, даже устроили недолгое плавание в большой взрослой ванне, наполненной чуть теплой водой, где Джейк от восторга барахтался и хлопал ладошками по поверхности. Наконец, уже ближе к одиннадцати, первые признаки усталости начали проявляться. Движения Джейка стали менее координированными, глазки начали слипаться, но он все еще боролся со сном, не желая пропускать что-то важное. Последним, решающим аккордом стало кормление. Джеюн приготовил бутылочку, а Хисын устроился с ней в самом удобном кресле в гостиной. Хисын не торопился, смотрел, как полупрозрачные пузырьки поднимаются к соске, как веки Джейка все тяжелее опускаются после каждого глотка. Джеюн сидел на полу, прислонившись к его ногам, и наблюдал за этой картиной. Глазки Джейка закрылись окончательно еще до того, как бутылочка опустела. Его губы обхватили соску уже во сне, делая последние, сонные движения. Хисын выждал несколько минут, потом осторожно вынул бутылочку, поднял малыша столбиком, дождался тихого, воздушного срыгивания, и лишь тогда поднялся. Они вдвоем отнесли его в спальню. В свете ночника лунный зайчик скользнул по розовой щеке. Джеюн поправил простынку, Хисын накрыл его легким одеялом. Выключили верхний свет и вышли, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать малейший звук. В гостиной был полумрак, и освещался только торшером и остатками огня в электрокамине. Джеюн потянулся и направился к мини-бару за водой. Хисын, уже устроившийся в углу дивана, позвал его, сделав легкий, привлекающий внимание жест рукой. — Джеюн-а, подойди на секунду. Джеюн, ничего не подозревая, сделал несколько шагов в его сторону.  — Что такое? В тот момент, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, Хисын молниеносно среагировал. Его рука схватила Джеюна за запястье. Рывок был настолько резким и уверенным, что Джеюн не успел даже вскрикнуть. Он потерял равновесие, и в следующее мгновение он уже сидел у Хисына на коленях, лицом к нему, широко раскрыв глаза от неожиданности. — Хисын! Что ты…  Хисын не отпускал его. Одна его рука плотно обнимала Джеюна за талию, прижимая к себе, другая поднялась, чтобы отвести со лба непослушную прядь волос. — Я хотел сказать, что ты сегодня был невероятно хорош, — произнес Хисын тихо, его губы были в сантиметре от губ Джеюна. — И что я тебя никуда сегодня не отпущу. Вот и всё, что хотел сказать. Джеюн попытался выпрямиться, сделать вид, что возмущен, но рука на его талии не давала сдвинуться ни на миллиметр, а легкое головокружение от внезапности и от близости Хисына делало протест чисто формальным. — Вот и всё? — он попробовал фыркнуть, но получилось скорее сдавленно. — Мог бы и просто сказать. — Где в этом веселье? — ответил Хисын, его губы, наконец, коснулись уголка рта Джеюна. Второй поцелуй был уже увереннее, медленным и влажным, затягивающим. Хисын явно не спешил, наслаждаясь самим процессом и тем, как Джеюн постепенно перестал сопротивляться и начал отвечать, как его губы размягчились, как он сам устроился поудобнее на его коленях. Поцелуй, растянутый во времени, без спешки, просто потому что они могли себе это позволить. Потому что ребенок спал, ночь была впереди, и им некуда было торопиться. Когда Хисын оторвался, чтобы перевести дыхание, его губы тут же отправились в путешествие вдоль линии челюсти Джеюна, к чувствительному месту под ухом. Тот вздрогнул, когда горячее дыхание коснулось кожи, и не сдержал короткого смешка, когда губы сменились легкими, щекотливыми прикосновениями кончика языка. — Ай! Это щекотно... перестань. — Что щекотно? Вот это? — Хисын повторил движение, на этот раз чуть ниже, на шее, где кожа была особенно тонкой. Джеюн захихикал уже по-настоящему, пытаясь извиваться, но крепкие объятия держали его в плену. — Хисын, я серьезно... ха-ха... остановись.  — Или это? — не унимался Хисын, его губы и зубы теперь оставляли цепочку мелких, влажных поцелуев-укусов по всей боковой поверхности шеи, перемежая их с легким пощипыванием. Джеюн то смеялся, откидывая голову назад и подставляя шею еще больше, то вздрагивал от неожиданного щекотного укуса, то пытался прикрыть уязвимое место плечом. Его смех был тихим, сдавленным, чтобы не разбудить Джейка. — Ты как ребенок, — выдохнул Джеюн сквозь смех, когда Хисын наконец сделал паузу, упершись лбом в его ключицу. — А ты как раз доволен, — Хисын откинулся на спинку дивана, глядя на него снизу вверх. Лицо Джеюна было раскрасневшимся, глаза блестели от смеха. Окна гостиной превратились в черные зеркала, отражающие лишь теплый ореол торшера и их смазанные силуэты. Из спальни не доносилось ни звука, их маленький часовой покоился в царстве снов. Джеюн все еще сидел у Хисына на коленях, голова удобно устроилась на плече Хисына, он обнимал его, его большие ладони лежали на спине Джеюна, пальцы слегка водили по мягкой ткани футболки, выписывая невидимые узоры. — Он сегодня долго не засыпал, — тихо сказал Хисын. — Такое маленькое существо... и столько в нем упрямства. Джеюн улыбнулся, не открывая глаз. — А еще он почти перевернулся. На спине лежал, а потом бух и на бок. — Джеюн, нашел руку Хисына и переплел с ней свои пальцы.  — А знаешь, что самое невероятное? Его размер. Когда держишь его на руках… он такой крошечный. Кажется, вот-вот растворится. Но при этом вес есть. Настоящий, твердый вес. Жизнь, умещающаяся в двух ладонях. Хисын молча прижал губы к его виску. Он понимал, о чем речь. Ему самому эта новая, странная геометрия отцовства казалась чудом. Как эти хрупкие косточки, этот теплый комочек плоти и доверия мог так кардинально перекраивать пространство вокруг себя? Все предметы в доме теперь оценивались с точки зрения их безопасности для него. Все звуки на предмет резкости. Все планы на предмет его участия. Джейк стал новой точкой отсчета, живым эпицентром их общего мира. — Я мог бы просто держать его вечно, — признался Хисын. — Просто сидеть и держать, пока он спит. Чувствовать, как он дышит. Как его тепло проникает сквозь одежду. Он такой... компактный. И вес какой-то правильный. И этот… запах. Он пахнет утром, которое еще не знает, каким будет день. И когда вдыхаешь его, кажется, что все токсины мира, вся грязь и цинизм, они просто смываются. Остается только первобытная, базовая чистота. — Он идеален, — просто согласился Джеюн. — Каждая его ресничка. Даже когда он кричит и краснеет, он идеален. Они помолчали, слушая, как тикают старинные напольные часы в коридоре. — Я все думаю… о том, когда он начнет говорить... а он начнет, мы же будем с ним постоянно болтать, я хочу его научить. Чтобы он нас называл правильно. Я хочу, чтобы он умел говорить дядя. Хисын слегка отстранился, чтобы взглянуть на него. — Дядя? — переспросил он, не понимая. — Да. Чтобы он нас так и называл. Ты — дядя Хисын. Я — дядя Джеюн. В гостиной повисла плотная пауза. Хисын не шевелился, но его тело под Джеюном напряглось, стало другим — не таким податливым и расслабленным. — Почему? — спросил он наконец. Джеюн почувствовал этот холод и попытался объяснить, подбирая слова тщательно, как драгоценные камни, которые нельзя уронить. — Потому что его отец — Джебом. Его мать — Соа, которая его родила. Они дали ему жизнь. Мы даем ему дом. Защиту, любовь. Но мы не должны стирать их. Его настоящие родители. Он должен знать о них. Помнить. Чтить. Поэтому... когда придет время, я научу его. Нас он должен называть дядями. Дядя Хисын и дядя Джеюн. Чтобы не было путаницы в его голове. Чтобы честь его настоящих родителей осталась неприкосновенной. А мы будем теми, кто рядом. Мы будем его дядями. Самыми лучшими, самыми любимыми дядями на свете. Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые. Хисын медленно выдохнул. Его руки все еще лежали на Джеюне, но они стали неподвижными.  — Нет, — сказал он тихо. — Это благородно. И, может быть, правильно с точки зрения чести и памяти. Но жизнь не архив, и ребенок не мемориальная доска. Я уважаю твое желание чтить память Джебома. Он был твоим братом и его отцом. Но я думаю иначе. Я не хочу, чтобы он называл меня дядей. — Он повернул Джеюна к себе, заставив встретиться взглядом. — Его настоящие родители — это те, кто не спит ночами, когда у него колики. Кто знает, какая смесь ему не подходит. Кто паникует от первого чиха и сходит с ума от счастья от первой улыбки. Кто готов разорвать мир на части, чтобы у него не было ни одной царапины. Кто строит будущее, исходя из его потребностей, а не своих амбиций. Джебом дал ему биологию. Мы даем ему вселенную. И мы будем давать ее всегда. Он наш сын. По крови? Нет. По праву? Тоже нет. По факту? Абсолютно. По любви? Больше, чем кто-либо когда-либо мог бы его любить. Я не хочу быть для него «дядей». Я хочу, чтобы он бежал ко мне, крича «папа!», когда ему страшно или больно. Хочу, чтобы он спрашивал у меня совета, когда вырастет. Хочу нести ответственность за него как отец. И ты будешь его отцом. Не дядей Джеюном. Папой Джеюном. Он не забудет Джебома. Мы ему все расскажем. Покажем фотографии. Будем говорить о них. Он будет знать свою историю. Но его настоящее, его якорь, его дом — это мы. Все остальное — история, которую он узнает, когда будет готов. Разве это не настоящая семья? Более настоящая, чем любая, скрепленная только кровью? Джеюн думал о чести, о долге перед памятью брата. Но Хисын думал о будущем. О ребенке, который нуждался не в почитании теней, а в безусловной любви двух живых людей прямо здесь и сейчас. Он говорил правду о том, что родительство это глагол, а не существительное. Это действие, ежедневное и непрерывное, а не ярлык, доставшийся по наследству. Он посмотрел в сторону спальни, где спал тот, кто стал причиной этого спора и его единственным смыслом. Представил, как малыш лет через два топает к ним на пухлых ножках. Как зовет? К кому бежит? Сердце подсказывало ответ. Оно уже давно, тайно, называло Джейка сыном. Просто голос долга и скорби был громче. — Я боюсь, что это будет предательством. — прошептал Джеюн.  — Это не предательство, — ответил Хисын, целуя его в висок. — Это продолжение. Джебом доверил бы его нам. И он хотел бы, чтобы у его сына были родители, которые отдали бы за него жизнь. А не дяди, которые просто заботятся. Мы — его родители теперь, Джеюн-а. В самом полном смысле этого слова. — Папа Джеюн… — сказал Джеюн, пробуя это сочетание на вкус. Оно было странным, новым, пугающим. Но в нем была такая глубина и такая ответственность. — Это звучит… хорошо. — Сегодня, когда он засыпал у меня на руках. Я поклялся быть ему отцом. Во всем. И тебя я в эту клятву включил. Так что, сопротивляйся не сопротивляйся, дядя, — Хисын, притянул его обратно к себе, к теплу своего тела.— а ты уже в этом замешан по самые уши. Мы — его папы. И точка. Джеюн не стал спорить. Он просто обнял Хисына за шею и прижался к нему. Теперь они будут вдвоем нести эту ношу и эту радость. — Я… совсем не думал, что стану отцом в восемнадцать, — выдохнул он. — Я даже толком не понял, кто я сам. Куда иду. Что для меня важно. А теперь у меня есть он. — Он кивнул в сторону спальни. — И я отвечаю не только за то, чтобы он был сыт и сух. Я отвечаю за… за формирование целого человека. Его нужно растить. Не просто кормить и одевать. Нужно вкладывать в него что-то каждый день. Своим словом, своим примером, своей реакцией. Нужно научить его отличать добро от зла, что сложно даже для нас. Нужно показать ему мир, но и защитить от него. Дать ему любовь, но не задавить ею. Дать свободу, но не отпустить в пропасть. И все это так, чтобы из этого хрупкого, беспомощного комочка вырос… хороший человек. Достойный. Счастливый. Иногда я смотрю на него и думаю «Господи, я сам еще почти ребенок. Откуда у меня мудрость для всего этого?» Хисын слушал, его пальцы продолжали медленно водить по спине Джеюна. Он понимал каждое слово. Понимал эту панику, которая иногда накрывала и его среди ночи, когда он вставал проверить, дышит ли Джейк. — Я тоже не думал. В двадцать три… мои планы были другими. Карьера, расширение влияния семьи, возможно, когда-нибудь в далеком будущем политический брак и наследник как продолжение линии. Все расписано, предопределено. А теперь… у меня в спальне спит трехмесячный сын, который даже не мой по крови. И все мои планы перевернулись с ног на голову. И знаешь что? Ни один из тех старых планов не кажется мне хоть сколько-нибудь важным по сравнению с тем, чтобы завтра утром увидеть, как он улыбнется, увидев меня. — Он взял руку Джеюна, переплел пальцы и прижал ее к своей груди.  — Мы не готовы. И никто никогда не бывает готов. Мои родители? Они тебе кажутся мудрыми и уверенными? Поверь мне, когда родился Минхён, отец, по рассказам матери, три дня ходил как пьяный, боялся даже взять его на руки, а мать рыдала от беспомощности, потому что не могла понять, почему он плачет. Они тоже учились. На ходу. Совершали ошибки. И мы будем учиться. Совершать свои ошибки. И, надеюсь, прощать их друг другу. Мы уже справляемся. Ты видишь? Он жив, здоров, улыбается. Мы научились менять подгузники. Научились различать его плач «голодный» от «устал» или «мне скучно». Это уже огромная работа. Да, сейчас он мал. Наши заботы в основном физические, накормить, убаюкать, не дать простудиться. Но ты прав. Скоро он начнет ползать, и нам придется обложить все углы в этом доме мягким поролоном. Потом он пойдет. И мы будем ходить за ним по пятам, согнувшись в три погибели, боясь, что он упадет. Потом заговорит. И начнет задавать вопросы. «Почему небо синее?», «Куда уходит солнце?», «А что такое смерть?». И нам придется искать ответы. Неидеальные, но честные. — Хисын улыбнулся. — Это будет сложнее. В миллион раз сложнее. Но это и будет воспитанием. День за днем. Мы будем нести эту ответственность. И мы любим его больше своей жизни. Этой любви, поверь, хватит, чтобы покрыть все наши ошибки и несовершенства. Джеюн долго смотрел на их переплетенные пальцы, на широкую, надежную ладонь Хисына, которая теперь держала не только его руку, но, по сути, и будущее их маленькой семьи. — Просто страшно, — признался он наконец. — Страшно что-то испортить. — Испортим, — легко согласился Хисын. — Что-то да испортим. Мы же не одни. Есть няня, врач, потом будут воспитатели, учителя. А главное есть мы двое. Если один запаникует, другой подхватит. Если один устанет, другой возьмет на себя. Мы команда. — Он наклонился и поцеловал Джеюна в макушку, долго и крепко. — И наша команда только что приняла в свои ряды нового, очень требовательного и абсолютно беспомощного члена. Так что, папа Джеюн, расслабься. Самый тяжелый первый шаг это принять его в свое сердце а это мы уже сделали. Все остальное… всему научимся. Джеюн чувствовал, как груз не исчез, но перераспределился, стал общим, а значит, более посильным. Хисын решил, что пора сменить регистр. Философские дебри были пройдены, карты ответственности раскрыты. Теперь душа требовала не анализа, а утешения другого рода — простого, телесного. Он наклонился и прижал губы к тому самому чувствительному месту за ухом Джеюна, которое заставляло его смеяться от щекотки минуту назад. Поцелуй был теплым, влажным, затяжным. Затем последовал еще один, чуть ниже, на самой шее, где пульс стучал учащеннее обычного. — Хватит нагружать себя завтрашним днем. — прошептал Хисын прямо в кожу. — Сегодня он спит. Ты здесь. Я здесь. Все остальное… подождет. Его руки, до этого лежавшие неподвижно или поглаживающие спину, ожили. Правая ладонь скользнула с живота вверх, по ребрам, к груди, и остановилась прямо над сердцем, чувствуя его учащенный ритм. Левая же, более смелая, решительная, опустилась с талии на бедро, а затем, без малейшей спешки, но и без тени сомнения, проникла под мягкий край футболки. Кожа Джеюна под тонкой хлопковой футболкой была теплой, гладкой, немного прохладной на ощупь. Пальцы Хисына впились в нее, как бы утверждая свое присутствие, оставляя на памяти тактильных рецепторов обещание чего-то большего. Джеюн откинул голову еще дальше назад, подставляя шею для новых поцелуев, которые теперь сыпались градом, то легкие, как крылья мотылька, на веко, то более влажные и настойчивые вдоль сухожилия на шее. — Всё будет… — бормотал Хисын между поцелуями, его губы скользили по коже, оставляя горячие, влажные следы. — Мы справимся… Вместе.  Его рука под футболкой поползла выше, к плоскому, еще юношески гладкому животу, пальцы прочертили линию от пупка к нижним ребрам. Каждое движение было медленным, осознанным, будто Хисын заново открывал для себя карту его тела, изучал каждую реакцию. Джеюн вздрогнул, когда большой палец нашел чувствительный сосок и задержался на нем, сначала просто касаясь, потом слегка сжав. — Хисын… — его голос был хриплым, прерывистым. — Джейк… — Спит, — коротко и ясно ответил Хисын, его дыхание стало горячим и частым у виска Джеюна. — У нас есть время. Мне нужно… просто чувствовать тебя. Моего мужа. Джеюн прижался ближе, его руки сами нашли лицо Хисына, вцепились в темные волосы, притянули его губы к своим. Поцелуй уже не был нежным или игривым. Он был голодным, требовательным. Руки Хисына стали еще смелее. Одна все так же хозяйничала под футболкой, теперь исследуя изгиб талии, ребра, всю ту хрупкую архитектуру. Другая соскользнула с бедра, обняла его за ногу и притянула Джеюна еще ближе, так что тот оказался плотно прижатым к нему. Они дышали в унисон, прерываясь лишь для поцелуев, которые становились все глубже, все менее управляемыми.  Желание, густое и тягучее, как тёплый мёд, уже переполняло пространство между ними, делая воздух на диване слишком густым для дыхания. Хисын почувствовал этот переломный момент, когда нежность перешла в нетерпение, а уверенность Джеюна в ответных ласках стала требовать иного, более приватного поля. Не разрывая поцелуя, он плавным движением поднял Джеюна на ноги, сам поднявшись следом. Их тела не разъединялись ни на секунду, Хисын лишь слегка изменил угол, чтобы вести его, пятясь, из гостиной, по короткому коридору, в сторону гостевой спальни. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее плечом, и они переступили порог, погрузившись в полумрак, лишь полоска света из коридора падала на красивый персидский ковер и краешек огромной кровати. Здесь пахло чистым бельем, пылью на книгах и легкой прохладой. Хисын подошел к широкой кровати, покрытой плотным покрывалом, и опустил Джеюна на него, как нечто долгожданное и драгоценное. Тело Джеюна мягко погрузилось в матрас, а Хисын, все еще стоя, навис над ним, его силуэт вырисовывался черным на фоне светлого окна. Его руки легли на Джеюна по обе стороны от головы. Он склонился, и их губы встретились снова, но теперь поцелуй был медленным и бесконечно глубоким. Хисын как будто пробовал на вкус каждую микроскопическую часть его губ, уголков рта, внутренней поверхности щек. Он давал Джеюну время ответить, почувствовать, погрузиться в этот ритм. Ладони скользили по его бокам через ткань, ощупывая контуры ребер, талии, бедер. Каждое прикосновение было весомым, значимым. Потом губы оторвались от его рта и отправились в путешествие. Вдоль линии челюсти, в ямку под кадыком, которую он залил горячим дыханием. На ключицы, каждую из которых он обошел по контуру, как драгоценную оправу. Мир Джеюна сузился до этих губ и рук, творящих с его телом немую музыку. Он отвечал, как мог, его пальцы впивались в волосы Хисына, его собственные губы находили в темноте мочку уха, твердый угол скулы, пьянея от смешанных запахов кожи. Но Хисын не ограничился этим. Его руки нашли низ футболки и потянули ее вверх. Джеюн инстинктивно приподнялся, помогая, и ткань соскользнула через голову, отброшенная в темноту комнаты. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками, но почти тут же его сменило тепло дыхания Хисына и жар его ладоней. В мерцающем свете из окна торс Джеюна казался эфемерным, сглаженным светотенью. Он был не мускулистым, а гладким, с едва обозначенными мышцами пресса, с ребрами, проступавшими при глубоком вдохе. Хисын провел по ним ладонью, от грудины к животу, считывая рельеф, и Джеюн вздрогнул всем телом. Потом он наклонился, и его губы коснулись середины груди, прямо над сердцем. Поцелуй был влажным, горячим, продолжительным. Затем язык нарисовал мокрую дорожку к напряженному соску. Он обвел его кругом, прежде чем взять в рот, и Джеюн вскрикнул, выгнувшись, не в силах сдержать реакцию на этот острый, пронзительный укол удовольствия. Хисын не торопился, обрабатывая сначала одну, потом другую грудь, заставляя кожу под ними пылать, а дыхание Джеюна сбиваться на прерывистые, хриплые вздохи. Его ладони тем временем не оставались без дела. Они скользили по бокам, по изгибу талии, задерживались на бедрах, сжимая их. Они поглаживали живот, каждый мускул которого дрожал от напряжения и предвкушения, прощупывали ребра, словно желая запомнить каждую деталь. Джеюн плавился. Он был морем, а поцелуи Хисына медленно падающим на него теплым дождем, каждую каплю которого он чувствовал каждой клеткой. Он отвечал, целуя его висок, когда Хисын поднимался выше, к его шее, проводил ладонями по его мощным плечам и спине, чувствуя под пальцами игру напряженных мышц. Этот медленный, исследующий танец, в котором губы Хисына чертили карту по напряженной коже живота, а ладони лепили из дрожащего тела скульптуру желания, подошел к своему естественному пределу. Одежда стала барьером, нелепым и ненужным анахронизмом в новом, только что открывшемся пространстве их близости. Хисын оторвался от тепла его кожи, приподнялся на руках, снова навис над Джеюном, в его глазах, темных и бездонных в полумраке, читалось не только желание, но и вопрос. Джеюн, дыша прерывисто, смотрел в эти глаза и видел в них отражение собственной готовности. Он кивнул, коротко и этого было достаточно. Улыбка, тень улыбки, тронула губы Хисына. Он сел на корточки рядом на кровати, и его пальцы, нашли пояс пижамных штанов Джеюна. Ткань, мягкий хлопок, уступила натяжению, и Хисын, не отводя взгляда от лица Джеюна, медленно стянул ее вниз, помогая ему приподнять бедра. Штаны соскользнули на пол бесшумным облаком. Джеюн лежал обнаженный в серебристом свете, и на мгновение ему захотелось прикрыться, спрятаться от этого пристального, пожирающего взгляда. Но стыд растворился, не успев возникнуть, под теплом, исходившим от Хисына. Не дав холоду или сомнению коснуться его кожи, Хисын склонился снова. Но теперь его поцелуи стали еще медленнее, еще осмысленнее. Он целовал внутреннюю сторону бедра, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Его губы, горячие и влажные, скользили по линии таза, останавливаясь на выступающей косточке, чтобы оставить на ней легкий, почти невесомый укус. Джеюн застонал, низко, в горле, его руки вцепились в покрывало, белая ткань собралась в его кулаках. Хисын, кажется, запоминал каждый сантиметр его кожи на вкус, на ощупь. Это была не прелюдия, а полноценный акт любви сам по себе. Каждый нерв Джеюна был натянут как струна, и каждое прикосновение заставляло ее вибрировать, рождая немую, сладкую музыку, которую слышал только он.  Джеюн, опьяненный ласками, но не потерявший связи с реальностью, потянулся к Хисыну. Его пальцы нашли подол футболки, вцепились в ткань и потянули наверх. Хисын помог ему, оторвавшись на секунду, чтобы скинуть одежду через голову. Его торс был монументальным, широкие плечи, пресс, грудная клетка, покрытая темными тенями впадин и выпуклостей мышц при лунном свете. Джеюн, не раздумывая, притянул его к себе, прижался губами к центру его груди, к той точке, где билось сердце, сильное, учащенное, как удар барабана в ночи. Он слышал этот ритм, чувствовал его на губах. Ладони начали повторять путь рук Хисына, но в обратном направлении. Он касался его спины, чувствуя под пальцами шрам о которой он почти ничего не знал, но который теперь были частью человека, которого он любил. Он гладил бока, ощущая, как под кожей играют напряженные мускулы. Он учился языку этого тела, так непохожего на его собственное, но ставшего для него родным. Хисын замер, позволяя Джеюну исследовать себя, и тяжелое, горячее дыхание было единственным звуком, кроме далекого городского гула. Потом он опустил голову и поймал губы Джеюна в новый поцелуй, который был уже не исследованием, а слиянием. В нем была и нежность, и накопленная за месяцы страсть, и обещание, и вопрос, и ответ, все одновременно. Когда их тела соприкоснулись полностью, кожей к коже, Джеюн вздохнул, как будто выпуская воздух, который не давал ему дышать всю жизнь. Чувство абсолютной цельности. Как будто две разрозненные части вселенной нашли друг друга и, соединившись, издали тихий, гармоничный звук, понятный только им. Хисын, поддерживая себя на локтях, смотрел в его глаза, и в этом взгляде была вся вселенная. — Ты уверен? — прошептал он.  Джеюн, не в силах вымолвить слово, снова кивнул. Но на этот раз он не просто согласился. Он позвал. Руки его обвились вокруг шеи Хисына, ноги вокруг его бедер, все его тело сказало «да» еще до того, как его разум успел осознать весь масштаб происходящего. Руки двигались сами, без приказа, срывая последние преграды. Пуговицы и молнии поддались нестройному, торопливому дуэту их пальцев. Процесс был лишен всякой грации. Колени сталкивались, они спотыкались о собственную одежду. Но в этом не было неловкости, была только насущная необходимость ощутить кожу к коже, без помех.  Хисын отодвинулся ровно настолько, чтобы достать необходимое из прикроватной тумбочки. Но когда он вернулся, его торопливость исчезла. Он снова замедлил темп, превратив каждый момент в церемонию. Он готовил его руками и губами, с бесконечным терпением, будто открывал священный свиток, каждый сантиметр которого нужно прочесть и понять. Его прикосновения были то уверенными и направляющими, то едва уловимыми, щекотными, заставляющими Джеюна вздрагивать и стонать в тщетных попытках найти покой. Джеюн отдался этому потоку полностью. Боль, когда она пришла, была острой, но краткой, тут же растворенной в лавине других, незнакомых ощущений наполненности, глубокого единения, и странного, щемящего чувства дома, обретенного в самом неожиданном месте. Он обвил ногами спину Хисына, вцепился пальцами в его плечи, как в единственную опору в этом бушующем море чувств. Хисын замер, давая ему привыкнуть, раствориться в этом новом для себя состоянии. Он целовал его веки, смахнул со лба влажную прядь волос, шептал что-то бессвязное и нежное прямо в губы, обрывки фраз, смесь похвалы, утешения и любви. И только когда тело под ним расслабилось, когда дыхание Джеюна из прерывистого стало глубоким и ровным, Хисын начал двигаться. Каждый мускул играл под кожей. Он наблюдал за лицом Джеюна, ловил каждую гримасу, каждый вздох, подстраивая ритм, глубину, угол под его безмолвные просьбы. Это был танец, где вел он, но партнер сообщал ему направление каждым стоном, каждым сжатием пальцев. Когда темп участился, а дыхание сплелось в единый, прерывистый ритм, мир перестал существовать. Не было ни гостевой спальни, ни Лондона за окном, ни прошлого, ни пугающего будущего. Было только жар двух тел, слившихся в попытке стать одним целым, соленый вкус пота на губах, темнота за закрытыми веками, пронзенная вспышками золотого света.  Волна, медленно копившаяся в глубинах их тесного соединения, наконец накрыла их, медленным и полным разливом. Джеюн крикнул, прижавшись лицом к плечу Хисына, чтобы заглушить звук, и его тело выгнулось в немой арке экстаза. Хисын, почувствовав это, последовал за ним, его собственное тело напряглось, а затем обмякло. Они рухнули в объятия друг друга, не в силах и не желая разделяться, слушая, как бешеный галоп сердец постепенно замедляется, возвращая их в реальность, липкую, душную, пахнущую кожей и сексом.  Хисын медленно, с неохотой, отстранился, но тут же притянул Джеюна к себе, уложив его на бок и прижав спиной к своей груди. Он накрыл их обоих покрывалом и обнял так крепко, будто боялся, что этот только что рожденный мир может рассыпаться от дуновения.  Они лежали, сплетенные в неудобном, но абсолютно естественном узле конечностей, так что каждый вздох одного отзывался движением в теле другого. Пот медленно остывал на коже, создавая липкие, интимные мостики там, где их тела соприкасались. Джеюн развернулся в его объятиях. Его рука разжалась и медленно поползла вверх, по мокрой от пота спине, к шее, чтобы запутаться в темных, слипшихся волосах на затылке Хисына. Он лежал прислушиваясь к тому, как медленно успокаивается безумная какофония внутри него. Каждая мышца, каждый нерв будто пели хором, но теперь хор этот затихал, переходя в тихое, довольное жужжание. Хисын ответил вдохом, который заставил его грудную клетку расшириться и еще плотнее прижать к себе Джеюна. Его губы, прижатые к виску Джеюна, шевельнулись. — Больно? — прошептал он, и его голос был настолько хриплым, разбитым, что его едва можно было узнать. Джеюн качнул головой, отрицая, его волосы зашуршали по простыне. Слова давались с трудом, язык казался ватным, непослушным. — Нет… не больно. Это была правда. Было странно. Непривычно. Его тело чувствовало себя исследованным, заново собранным, будто кто-то разобрал его на атомы, а потом составил обратно, чуть иначе, с учетом нового компонента. Но боли не было. Был глубокий, мышечный след, напоминание, эхо только что отгремевшего урагана. Хисын приподнялся на локте, отрываясь от него ровно настолько, чтобы увидеть его лицо в скупом свете из окна. Черты Джеюна были смазаны усталостью и тенью, но глаза смотрели на него широко, без страха или сожаления. В них была открытость, которая пронзила Хисына острее любого физического соединения. Он склонился и поцеловал его в пространство между бровями, туда, где, кажется, собираются все тревоги мира. — Прости, — прошептал он — Если что-то было… не так. Джеюн снова покачал головой и на этот раз нашел силы для слов.  — Все было так. Так, как должно было быть. — Он помедлил, собираясь с мыслями. — Я… чувствовал тебя. Всю.  Они смотрели друг на друга в полумраке, в этом взгляде было изумление, как у первооткрывателей, нашедших новую землю. И бездонная нежность, которая начала просачиваться сквозь трещины в стенах, которые они оба годами выстраивали вокруг своих сердец. — Ты моя самая неожиданная и самая правильная вещь на свете, — сказал Хисын, слова вышли не какими-то обнаженно искренними — И этот… маленький вихрь, что мы сейчас затеяли… — он махнул свободной рукой, указывая на общую постель, — …это просто еще один способ сказать то, что словами уже не сказать. — Я тебя люблю, — Джеюн улыбнулся, и это была слабая, усталая, но самая настоящая улыбка. Он потянулся и поймал его губы своими в легком, почти невесомом поцелуе. Рука Хисына на спине Джеюна сжалась, прижимая его еще ближе. — Я знаю, — ответил он.  — И я тоже. Больше, чем чем можно выразить. Ты мой дом, Джеюн. Мой единственный, настоящий дом.  Они лежали, и слова таяли в тепле их тел, впитываясь, как вода в песок. Больше не нужно было говорить. Все было сказано, и громкими жестами, и шепотами, и молчанием. Они просто лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга и к тишине за дверью, где спал их сын.