Голод

      Медицинский отсек, мобильная база «Провиденье».       Лаборатория пахла антисептиком и тишиной. Резкий, чистый свет отражался от блестящих поверхностей, не оставляя места тени. Именно поэтому Рекс выбрал её после задания.       Голод. Ремонт. Материалы. Близко, Но…       Но здесь было безопасно. Стерильно. Здесь голод казался заглушенным. Недоступным.       Рекс сидел на краю диагностического стола, закинув голову и уставившись в белый потолок. Но наниты были очень недовольны. Они требовали ещё, оплату! Пришлось сосредоточиться на образе тогда разлагающихся остатков человека. А тот ЭВО…       Ооо, нет. Пища в грузовике. Не здесь. Она там! Она…       — Твой биоритм очень, — раздался спокойный, но твёрдый голос у входа.       Доктор Холидей вошла, не глядя на него, изучая данные на планшете. Её белый халат был безупречен. Она как лампочка в этой комнатке, хотя свет был всюду. Олицетворение логики и контроля?       — Просто устал, док, — буркнул Рекс, не меняя позы. Голос прозвучал хриплее, чем он хотел.       — Усталость даёт другой сигнал. У тебя стрессовая реакция на уровне глубочайшего панического приступа, но при этом мышечное напряжение нулевое. Ты даже не сжимаешь кулаков. Садись ровно.       Рекс медленно опустил голову. Её внимательный, аналитический взгляд был почти физическим ощущением. Она подошла ближе, планшет опустила на стол.       — Открой рот.       Сердце Рекса гулко стукнуло один раз. Спокойно. Скажешь, что прикусил щеку в драке.       — Док, да ладно тебе…       — Рекс, рот. — повторила она. Не было места для споров. Это был приказ врача. Рекс медленно разжал челюсти.       Холидей взяла хирургический фонарик. Яркий луч скользнул по его зубам, деснам. Он видел, как её сосредоточенное выражение сменилось лёгкой непрофессиональной растерянностью, а затем застыло в чистом, ледяном анализе.       Она выключила фонарик.       Подросток смотрел на неё, и в его взгляде не было обычного дерзкого огонька. Там была усталость. И страх.       — Ты скрыл симптомы? — продолжила она — Ты знал, что они растут? Эти… клыки. Они не были такими на последнем осмотре. Вернее и так не было. Что произошло, Рекс?       Он закрыл рот, почувствовав кончиками языка острую, непривычную кривизну на верхней челюсти. Ещё один миллиметр.       — Я не знаю… — прошептал Рекс. И это была чистая правда. Он не знал почему. Он только знал как — Они… просто начали. После того… инцидента.       — После чего именно? — Док наклонилась, поставив руки на бедра. Поза полного внимания. — Ты получил новую травму? Что-то изменилось в твоих сборках?       После того, как я впервые попробовал. И когда взглянул в то гадкое отражение!       — Просто… всё начало меняться…— сказал он уклончиво, глядя в пол. — Чувства обострились. Запахи… особенно. И… голод. Постоянный, ноющий голод, док. Даже когда я только что поел!       Холидей замерла. Слово «голод» повисло в воздухе, наполнив стерильную комнату новым, тревожным смыслом.       — Физиологический голод? Или психосоматический? Опиши конкретнее, Рекс.       — Как…будто всё тело требует топлива. Конкретного, особого… Не бурито, хах..? — он попытался шутить, но прозвучало плоско, жутко. — Когда я ранен… он становится невыносимым.       Доктор медленно выпрямилась. В её глазах шевелились обрывки теорий, гипотез, ужасающих медицинских параллелей.       — Рекс, — её голос стал очень тихим. — Эти изменения… они связаны с работой нанитов. С их потребностью в ресурсах. Да?       Он не сказал ни да, ни нет. Только смотрел на неё. Какие ещё слова нужны здесь?       — Я возьму новые образцы, — решительно сказала она, поворачиваясь к стойке с инструментами. Но её руки, всегда такие точные, слегка дрожали. — Полный спектральный анализ, проверка на рекомбинацию… И, Рекс?       Он поднял на неё взгляд.       — До выяснения причин… ты на простые миссии. Со мной или с агентом Шесть. И ты будешь честно сообщать мне о любых новых изменениях. О любых новых побуждениях. Ты понял меня?       Ребекка говорила как врач, но в её глазах читалась тень. Тень догадки, которую боялась озвучить. Страх за Рекса. За его состояние.       Рекс кивнул, чувствуя, как острия его новых клыков упираются в нижнюю губу.       Она догадывается. И она боится.       Где-то в глубине, под слоями страха и вины, наниты, насытившиеся сегодня хоть и на ЭВО, но всё же насытившиеся, тихо мурлыкали удовлетворённо. И голод на время отступил, оставив после себя лишь холодную, всепроникающую пустоту и знание, что в следующий раз укротить его будет ещё труднее. …       Рекс не помнил, как добрался до своей комнаты. Всё смешивается в голове. Воротит. Темнота сейчас была предпочтительнее. Она скрывала очертания, делала мир менее аппетитным что ли?       Он плюхнулся на койку, уткнувшись лицом в холодный металл стены. Закрыл глаза, пытаясь загнать обратно шепот нанитов, которые, казалось, обсуждали недавнюю «трапезу», перешептываясь на языке биохимии.       Но вместо тишины его будто накрыло цунами. Запах пыли и кактусов. Палящее мексиканское солнце, от которого рябило в глазах. Не четкая картинка, а ощущения. Вкус. Медный, тёплый, живой вкус на языке.       Рекс, лет десяти. То ли подвал, то ли лаборатория, сконструированная из подручных материалов. Он сидит на ящике, качая ногами, и держит в руках листок бумаги. На нём карандашом выведен угловатый, но мощный силуэт робота с большими, сияющими синими глазами — глазами героя.       — Смотри! — его собственный, полный радости голос. — Это он будет всех защищать! Когда мы всё починим! Он будет сильным, как папа, и умным, как мама! Он исправит всё, что сломалось!       Он протягивает рисунок двум тёмным силуэтам, стоящим у стола, заваленного схемами и странным оборудованием. Они не берут. Они замерли, глядя не на бумагу, а на него. На его рот.       Солнечный луч, пыль, танцующая в нём. Теперь он на улице, за бетонными стенами укрытия. В руках что-то тёплое, густое. Большой мексиканский орёл. Его великолепные крылья безвольно раскинуты с порванные перьями. Глаза птицы остекленели, но под кожей что-то шевелится — серебристая рябь нанитов, только что введённых в огромной, экспериментальной дозе. Рекс прижимает птицу к лицу. Чтоб разглядеть поближе.       Вкус заполняет всё: коготки даже не задели его кожу. Сломанный клюв лежал у ног. Это не вкус мяса. Это вкус энергии, чистого, дикого потенциала. Наниты в птице кричат, умирают, растворяются и вливаются в его собственную систему. Детский голос, сбивчивый, очень напуган:       — Мам, пап! Он… о-он был… таким вкусным…       — ВЫБРОСЬ!       Голос отца. Не команда. Не окрик. Это рёв чистейшего, животного ужаса. Силуэт мужчины дёргается вперёд.       — Нет! Нет, мы не должны были вкалывать в него так много! — это голос мамы, срывающийся на визг. В нём отчаяние учёного, увидевшего катастрофу, которую он создал — Ты видишь, что они сделали, Раф!? Видишь, что они с ним сделали?!       — ВИОЛЕТТА! — отец рычит её имя, как проклятие, как последнюю соломинку.       В этом крике — конец всего. Конец семьи. Конец надежды. Распад.       Рекс дёрнулся и сел на койке, задыхаясь. Сердце колотилось, как колокола. Ладони были влажными. Во рту — привкус. Тот самый. Медный. Живой.       Он провёл языком по зубам, и его пальцы сами потянулись к верхней челюсти. Острые. Очень острые. Не человеческие.       С трудом поднявшись, он подошёл к маленькому зеркалу висевший около плакатов.       Жёсткий луч лампы выхватил из мрака его отражение. Измученное лицо, тени под глазами. И — рот. Он медленно приподнял верхнюю губу.       Клыки. Не просто заострённые. Это были явные, хищные клыки, чуть длиннее остальных зубов, идеально гладкие и острые, как у только что прорезавшегося зверя. Они блестели под светом лампы, словно мокрые. Инструмент. Оружие. Приспособление для питания.       Он смотрел на них, а в ушах ещё звучали крики: «ВЫБРОСЬ!» «Что они с ним сделали?!»       Они знали. Они знали с самого начала. Наниты в нём — это не просто ключ к контролю. Это голодная чертова сущность. И они создали… это. Они вкололи ему и орлу слишком много. И что-то сломалось, что-то соединилось.       Рекс упёрся руками об стену. Отражение в зеркале дрожало.       — Что происходит… Почему сейчас…       Голод после того мимолётного пира была ломкой. Организм, попробовав топливо, теперь требовал его снова. И клыки росли, готовя аппарат для следующего раза.       Он посмотрел в зеркало, в глаза — глаза, которые он нарисовал на своём спасителе-роботе. Глаза героя. Только те были синими, как небо. У него почти что темные, как мрак.       Голод…