Я встречу тебя на полях Элизиума

Мир словно взорвался в один миг. Всё переворачивалось вверх дном — колесницы взмывали в воздух, визжали лошади, солдаты падали и бежали вперёд. Отовсюду слышались болезненные вопли, когда Патрокл цеплялся руками за выступы стен, находя внутри силы. Ему нужно было положить конец. Если не ему быть героем, то стать хотя бы связующим звеном к победе — тонким конским волосом в натягивающейся тетиве для сокрушительного выстрела. Он так часто думал о смерти, представляя её во всей красе, что она уже казалась воспоминанием. Холодным, отчаянным, ожидаемым воспоминанием, которое разум повторял вновь и вновь. Сейчас, когда ветер свистит в ушах и он видит направленную на него остриё стрелы, Патрокл чувствует, как всё замерло в одночасье. Ни криков ни звуков раздробленных костей, смешивающихся с ломающимися копьями и колесницами. Будто сам владыка времени приказал секундам остановиться. «Вот так я и умру?» одна лишь мысль посетила его сознание, когда перед ним возгоралась вспышка света. Аполлон улыбался ему в лицо, когда внутри всё также остановилось. Билось ли его сердце вообще? «Умру стоя на ногах, от выстрела в лицо?» Он закрывает глаза и всё, что он может ощутить — падение вниз. При столкновении с землёй весь воздух выбивается из его груди, под звонкий лязг доспех, что растворяется в тишине вакуума. Всё вокруг замолчало или это его разум готовится к иному миру? А перед ним возвышались всё также непокоренные стены, словно тёмные воды, беспрепятственно переливающиеся через нечто, что смертный упустил. Лица мелькавших вовкруг солдат расплывались, проглядываясь через толщу воды. Они пришли мне на помощь? Холодные ветер взъерошил его чёрные кудри, контрастируя с разгорячённым телом. Его шлем. Он увидел его подле себя, перевернутым, словно пустая раковина — таким же пустым себя он чувствовал когда-то, не хотелось верить, что и сейчас он такой же. Он видит, как солдат приближается, а в блеске металла на свету отражаются сёстры-судьбы, сжимающие нити жизни в своих руках. Что ему делать? Бежать? Бороться? Или позволить этому случиться? Он вскочил на ноги, видя блеск копья, опоздавшего на миг, но вспоровшего кожу на голени, оставляя разростающуюся алую линию. Он много думал о том, как будет ощущаться смерть — на что похожа? Сейчас он понимает: это мгновения, когда ни остаётся ни ритма сердца с дыханием, ни мелодии далёкой лиры, сопровождавшей всю жизнь. Патрокл увернулся от готовой схватить его руки, ощущая, как нечто перехватывало его дыхание — точно загробный мир желал забрать его. Он видел лицо того, кто примерил роль палача на сей раз — перед ним стоял Гектор, яростно вперив свои глаза. Неужели это будет последнее лицо, которое я увижу в своей жизни? Ни семьи, ни друзей, ни даже… Он чудом увернулся от копья и во второй раз, лишь воздухом обдувая волосы — должно быть так ощущаются прикосновения матери. Копье вонзилось у самых ног и Патрокл подхватил его ни теряя не минуты, изумленный тем, что всё ещё двигается. Что если он упустил нечто важное? Он никогда не был героем, не считал себя таковым. Он никогда не являлся выдающимся воином о котором слагали бы песни и мифы. Как его запомнят? Ребёнком, убившего сверстника? Позор семьи? Верный первому из греков? Копье, не увиденное им, нанесло сокрушительный удар сзади, разрывая кожу на спине и выходя насквозь у рёбер. Сила броска повела его вперёд, хотя по ощущениям это длилось часами. Разрывающая боль окутала его тело с ног до головы разом, выжигая пустоту в его животе металлом. Застывшую тишину разрывали яростные, злобные выкрики троянцев. Да, он помнил. Он всего лишь Патрокл. Что он оставит после себя? Неужели это копьё и будет его наследием? Наследие. Что это такое, если задуматься? При царской семье принято говорить о браздах правления, драгоценностях и пирах, о потомстве. Но что было у него? Ничего своего у него не было. Были знания в знахарстве, благодаря Хирону, были знания в сражении, но какой это имело смысл? Наследие — это оливковое семя, которое ты с большой любовью и заботой сажаешь в землю в роще, чтобы быть может никогда не увидеть раскидистой кроны деревьев и не собрать плоды. Это сродни мелодии, перебору струн, которую начал ты, но закончит кто-то другой. Он ощутил рывок, после которого наконечник копья исчез между его рёбер точно также, как и появился секундой, а может и часом ранее. Кровь хлынула потоком, обагряя белую пыльную ткань. Она была удивительно горячей, прожигая его похолодевшую кожу. Сейчас он был честен сам с собой. Он был благодарен за то, что его сослали во Фтию, приняли во дворце Пилея. Он был лишь одним из мальчиков, отданным себе самим на попечение, но имел кров и еду над головой. Хотя сам себя не считал того достойным. Троянцы чуть подались назад, позволяя ослабевшему телу Патрокла рухнуть на траву. С губ его сорвались алые капли крови, образуя во рту металлический вкус, от которого не было сил противиться. Толпа расступилась и карими глазами он увидел человека, направлявшегося к нему. Он шёл будто бы издалека, словно был миражом до которого три дня пути — а сам Патрокл был точно на дне глубокой расщелины, да и в ушах стоял тот же пульс, как если бы его сбросили за борт. Его время на исходе. Чаша с песком, отмеряющей его время стремительно опусташалась. Он пытался бороться, но время быстро заканчивалось, подобно тлеющему фитилю свечи. Солнца свет показался из-за облаков, опадая на карие глаза и в этот момент ему кажется, что он видит иной мир. Он может слышать шёпот душ, громче голосов вокруг него. Он слышит шорох зеленеющей травы Элизиума отчётливее иссохшей и побагровевшей травы под собой. Его мать среди тех душ.. как много солдат, что он лечил, среди этих душ. Он никогда не верил в то, что перед смертью его сознание вновь окунётся в воспоминания о всей его жизни, но сейчас был готов поверить. Окровавленный камень из-за игральных костей, разочарованный взгляд отца, Фтия, холодные полы под босыми ногами. Слова, что ему нужно повзрослеть и научиться быть достойным мужчиной в будущем. Солнечный свет в комнате, что окутывал ореолом скучающего мальчишку, что перебирал струны лиры. Неловкая тишина и внутреннее раздражение, а затем лазурные глаза.. «Ахиллес!» Единственное что он слышит сейчас, это как его легкие со свистом нагнетают в груди воздух, который тут же вырывается из неё. Ему снова едва ли больше десяти и он с вызовом смотрит на блондина, что по виду его рук, ничего тяжелее лиры не держал. Они снова дерутся в оливковой роще, окутанные пылью, когда царевич отказался тренироваться с Патроклом. Они снова лежат на берегу моря, а он впитывает взглядом каждую эмоцию на лице полубога, каждый прищур, каждую улыбку.. Ему снова шестнадцать, когда они учились у Хирона в лесах. Волосы Ахиллеса стали длиннее, и тогда Патрокл обнаружил, как любит в них зарываться пальцами. Это снова то утро, когда их губы соприкоснулись. Никто так и не скажет им, кто был первым в тот самый момент, но тогда же всё и изменилось. В тот момент он понял, что сделает всё чтобы Ахиллес жил как можно дольше и ради этого пойдёт на всё. Если он ослепнет, то узнает его запах, его прикосновение, его звучание голоса. Если он умрёт.. он узнает его душу, как бы сильно она не изменилась. Он снова в их шатре, смотрит уставшими глазами, на не менее утомлённого светловолосого мужчину. Боль пронзает тело с душой, а глаза наполняются слезами. Как бы он не был на него зол, как бы не обвинял в бездействии, но отвернуться от него он просто не мог. Даже если это значит надеть его доспехи и вывести войско солдат. Даже если значит пасть в бою. Должно быть это и есть настоящая любовь? Копьё Гектора занесено над Патроклом, словно острога рыбака, холодя окровавленным лезвием душу. А всё что видит Патрокл — лазурные глаза, в ореоле золотистых волос, что пахнут морской солью и оливковой рощей. «Ахиллес.. моя душа. Знаю, что требую невозможного, но.. Прошу, не торопись идти за мной..» Руки взлетают в воздух, словно желая дотронуться до родного лица, но на самом деле они хватаются за копьё, неотвратимо движущиеся к его животу. Но силы его уже оставили и он ни чем не лучше младенца, коего окружили солдаты. Рука Патрокла скользит по деревянной поверхности копья, ощущая новую вспышку боли, от которой дыхание замирает, а тело прошибает всплеск предсмертной судороги. Голова с тёмными кудрями откидывается назад, и прежде чем опустить веки, он в последний раз обращается к образу любимого. «Ахиллес, быть может я не смогу простить тебя завтра, но у меня будет вся вечность для этого. Когда же я смогу найти покой и узнать тебя среди миллионов душ… …Я встречу тебя на полях Элизиума.»