ardor arcanum

С какой стороны ни посмотри, Ли Минхо и Бан Чан должны были ненавидеть друг друга с самого начала. К тому моменту, как Минхо прибывает в школу Чародейства и волшебства Хогвартс, Чан уже успел прославиться. Минхо требуется меньше сорока восьми часов, чтобы узнать, что тот сияющий, болтливый второкурсник, которого он заметил на платформе в окружении целой орды мальчишек и девчонок, и есть не кто иной, как новый золотой мальчик факультета Гриффиндор. Даже слизеринцы говорят о нём — пусть и шёпотом, с закатанными глазами и кривыми усмешками. Вскоре Минхо обнаруживает, что его многовековое наследие чистокровных слизеринцев в Хогвартсе значит куда меньше, чем он ожидал. Дома, в тесных кругах его родителей, всё строилось на союзах и общей истории, и до сих пор Минхо никогда не прилагал усилия, чтобы завести друзей. Здесь же он быстро учится тому, что и дружбу и уважение нужно заслужить. Если Минхо хочет избежать голодных, жестоких взглядов старших слизеринцев, ему придётся с трудом взбираться по социальной лестнице, вырываясь из безвестности. С гриффиндорцами, однако, всё обстоит иначе, которые, насколько Минхо может судить, существуют в каком-то туманном облаке поверхностных связей и друзей друзей. Не раз он с завистью наблюдает с другой стороны класса, как два, казалось бы, совершенно незнакомых гриффиндорца завязывают шуточную перебранку как раз перед тем, как профессор объявляет об окончании занятия. И если гриффиндорское общество — это облако, то Чан всегда необъяснимым образом оказывается в его центре, и этот факт с течением года всё сильнее и сильнее заставляет Минхо мечтать выцарапать себе глаза. Конечно, они не разговаривают, да и как могли бы? Минхо отчаянно переживает свой первый год, тогда как Чан будто бы проплывает сквозь свой второй, постоянно оказываясь поблизости именно тогда, когда Минхо меньше всего хочет его видеть. Он рядом, когда Минхо впервые сталкивается со старшими слизеринцами, группой чистокровных волшебников в каком-то там поколении, о которых Минхо слышал с детства, но никогда не встречал лично. Он рядом, когда Минхо рыдает до рвоты в туалете на третьем этаже в одну особенно ужасную ночь, появляясь лишь на миг, чтобы отругать его. На втором курсе, после того, как Минхо находит друзей, за которых можно цепляться, Чан оказывается рядом, когда эти новые друзья впервые называют другую студентку грязнокровкой, с тем же жутким голодом, видимо, пожирающим старших слизеринцев как раз перед выпуском. Чан, разумеется, заступается за студентку, с непоколебимой уверенностью человека, на которого ни разу в жизни не поднимали руку. Именно это, наконец, заставляет Минхо его возненавидеть. Пока Чан помогает студентке подняться на ноги, Минхо наблюдает за этим, ощущая, как что-то в желудке скручивается тугим узлом. Становится только хуже, когда его друзья начинают смеяться. В конце концов Минхо не выдерживает. Он должен что-то сделать, хоть что-нибудь, чтобы остановить это мерзкое чувство, поднимающееся в груди. Да, ему неприятно смотреть на хаффлпаффку, всхлипывающую в объятиях Чана, но он ненавидит то, как руки Чана обвивают её. Поэтому он плюёт на пол, едва не попадая на безупречно белые кроссовки Чана. Сперва Минхо считает, что Чан никак не отреагирует, но когда тот наконец поднимает голову, его взгляд пробирает Минхо до костей. — Ли Минхо, верно? — протягивает Чан, оглядывая его с головы до ног. Заметив бесстрастное выражение лица Минхо, он кривит губы. — Моя семья говорит, что твои родители — насквозь прогнившие. — Да что ты вообще знаешь о моих родителях? — шипит Минхо. — Ты... ты — ничто. Он делает шаг вперёд, но один из друзей хватает его за руку, останавливая. Минхо даже не нужно оборачиваться, ведь и так понятно, что парень качает головой; Чан, всё-таки, неприкасаем. — Я — ничто? — задумчиво повторяет Чан. — Знаешь, забавно слышать это от тебя, — затем он поворачивается к хаффлпаффке и его взгляд сразу смягчается. — Пойдём, — шепчет он. — Нам пора. Хотя изначально они вовсе не ненавидели друг друга, выяснилось, что это даётся им так же легко, как дыхание. Как сказала бы мать Минхо, это было предначертано судьбой. Всё, что случилось после, должно было быть нетрудно предсказать.

СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Когда Минхо просыпается, на улице всё ещё темно, а догорающие угли в камине отбрасывают по стенам его комнаты странные пляшущие тени. На миг он почти позволяет сну вновь овладеть им, чувствуя, как сонные паутинки цепляются за сознание, но тут же вспоминает, какой сегодня день. — Дерьмо, — бормочет он, ползком перебираясь по своей гигантской кровати с балдахином и вываливается из простыней на пол. Кровать, как и всё остальное в доме — антиквариат, передаваемый из поколения в поколение старшему сыну благороднейшего дома Ли. В лучшие дни она пахнет нафталином, особенно тёмно-зелёные шерстяные простыни. Насколько Минхо знает, их сшили в эпоху, когда само понятие центрального отопления могло навлечь обвинения в тёмной магии. Пользоваться ими летом, ещё и с горящим камином в углу — это изощрённая форма пытки, но Минхо уже давно понял, что не стоит пытаться изменить древние традиции семьи Ли. Обычно Минхо валяется в постели пока утреннее солнце не начинает пробиваться сквозь щели между тяжёлыми бархатными шторами. С тех пор как он окончил Хогвартс в июне, он целыми днями почти ничего не делает, проводя часы напролёт в самой сносной из многочисленных гостиных их дома, вяло листая книги или просто уставившись в стену, пока звон колокольчика не зовёт его к очередной трапезе. Он знает, что лето должно быть наполнено тяжёлой работой и прогулками с друзьями до рассвета, если верить магловским фильмам, но у Минхо всё иначе. Физический труд, в конце концов, недостоин Ли, а те немногие друзья, что у него есть — люди, за общение с которыми родители бы отреклись от него, узнай они о его связях: такие, как Хёнджин, мальчик-полувейла, и Йеджи, лесбиянка. Он даже близко дружит с рейвенкловцем по имени Сынмин, что ужаснуло бы его родителей не меньше, чем предыдущие двое. Со всеми тремя он никогда бы не смог провести лето вместе. К тому же, сейчас это уже неважно, ведь друзья Минхо вернулись в Хогвартс неделю назад. Справедливости ради, он действительно раньше работал летом, в основном стажируясь в отделе своего отца при Министерстве. Однако после всех слухов, ходивших о нём прошлой весной, его фактически изгнали. Если честно, он удивлён, что родители вообще позволили ему сохранить предложенную работу. Минхо со вздохом бредёт к шкафу и начинает перебирать вешалки в поисках рабочей одежды. Насколько он помнит, дресс-код в Отделе международного магического сотрудничества крайне строгий — как правило, пиджак и классические брюки тёмно-синего или чёрного цвета. Но Минхо выбирает нечто полуформальное: тёмно-синий костюм и белую рубашку на пуговицах. От галстука он отказывается вовсе, главным образом потому, что сама мысль появиться на первый рабочий день, выглядя как клон своего отца, вызывает у него желание содрать с себя кожу. Он как раз застёгивает запонки, когда в дверь стучат. — Войдите, — устало говорит Минхо. Через мгновение кто-то заглядывает в дверной проём. Это дворецкий семьи, мужчина лет тридцати с небольшим по имени Шин Пэниэль. Его семья служит Ли уже не одно поколение. — Молодой господин Ли, — произносит он, почтительно склоняя голову. — Ваш отец просил передать, что прибудет на работу отдельно. Минхо легко читает между строк: отец не хочет, чтобы его видели с ним. Это отличается от прошлогоднего появления Минхо в Министерстве, но неожиданностью не становится. Отлично, сдержанно думает он. Я и так не горел желанием идти с тобой. — Благодарю, Пэниэль, — отвечает Минхо после паузы, сглатывая подступившую к горлу желчь. — Скажите матери, чтобы не ждала меня к завтраку. Я поем по дороге. Пэниэль кивает. — Как угодно, — он уже собирается закрыть дверь, но потом будто передумывает. — И, ах… Минхо, возясь с левой запонкой, поднимает взгляд. — Что такое? — Постарайтесь сегодня не ссориться с тем гриффиндорцем, — тихо добавляет Пэниэль. — Я знаю, что он вас раздражает. Но после событий прошлой весны это лишь навредит вам. Если бы Минхо сказал, что забыл об этом, он бы солгал, но намёк в голосе Пэниэля заставляет его сердце сжаться. Он смотрит в пол, стараясь звучать как можно скучающе и пренебрежительнее: — Значит, отец велел вам напомнить мне не трахать его? Пэниэль морщится. — Молодой господин Ли, прошу. Минхо не отвечает сразу. Некоторое время он молча поправляет манжеты. Несколько лет назад, когда он был моложе и наивнее, он, возможно, был бы честнее. Но сейчас ему девятнадцать, и он прекрасно знает, что не стоит изливать душу человеку, который, по сути, является ушами его отца. Да и его злость на Чана настолько расплывчатая и неопределённая, что он не смог бы её толком объяснить Пэниэлю, даже если бы захотел. Сам факт, что ему не повезло работать в одном офисе с Чаном и без того ужасен. — В жизни не прикасался ни к одному гриффиндорцу, — отрезает Минхо, бегло глянув в зеркало. — Можете передать моему отцу, что я и не собираюсь начинать. Кроме того, он осведомлён, что мы с Баном враждуем с детства. Это не проблема. Он делает пару шагов вперёд и останавливается прямо перед Пэниэлем, скрестив руки на груди и позволяя привычной колкости проскользнуть в голосе: — Так. Мы закончили? На лице Пэниэля что-то мелькает и тут же исчезает. — Разумеется, — мягко соглашается тот, отступая в сторону с призрачной грациозностью. — Прошу прощения. Спустившись по длинной наклонной лестнице и пройдя через широкие дубовые двустворчатые двери семейного дома, Минхо трансгрессирует ко входу в Министерство. Примерно через пятнадцать минут он выходит из камина в главный атриум, где высоко над ним вздымается тёмный, зеркально отполированный камень сводов. Даже в этот ранний час здесь многолюдно, и каждые несколько секунд в каминах, расположенных вдоль зала, вспыхивает пламя, по мере прибытия очередного сотрудника в здание. Туфли Минхо слабо отбиваются о деревянный пол, пока он направляется к задней части атриума. Если бы он не бывал в Министерстве сотни раз прежде, его, возможно, поразило бы всё это великолепие — массивные позолоченные статуи, поблёскивающие в искусственном свете; изящные арки, очерчивающие потолок; бесконечные ряды офисов, нависающие над проходами как стеклянные выступы. Но он посещал Министерстве с тех пор, как научился ходить: сначала наведывал отца в его кабинете поздними пятничными вечерами, когда остальные сотрудники давно разошлись по домам, а позже, достаточно повзрослев, в качестве стажёра, едва влияние отца позволило ему туда попасть. Минхо считает, что побывал в большем количестве отделов Министерства, чем значительная часть нынешних работников. В юности он стажировался в Секторе борьбы с незаконным использованием изобретений маглов, который его отец не очень-то ласково называет «кладбищем хорошего воспитания». В те дни, будучи едва подростком, он в основном сортировал бумаги и готовил кофе для сотрудников, которые, оглядываясь назад, скорее всего, с нетерпением ждали его ухода. Став постарше, он провёл ещё несколько летних стажировок в Отделе магических происшествий и катастроф, куда входит и штаб-квартира стирателей памяти. К тому времени, в середине подросткового возраста, он стал вполне полезен и где-то три лета подряд вёл записи для маминого офиса о потерях памяти и прочих жутких инцидентах, которые обычно случаются, когда волшебники слишком беспечно обращаются со своей магией. А прошлым летом отец доверился ему настолько, что взял его в свой отдел, Отдел международного магического сотрудничества. Именно там Минхо узнал ужасную правду: Чан был принят туда всего за несколько недель до него, став новейшим звёздным приобретением в международно-правовой канцелярии его отца. Почему-то Минхо вытеснил из головы то лето и едва может вспомнить, что тогда происходило в офисе. Но что бы ни случилось между ним и Чаном, это должно было быть кошмарно, ибо всякий раз, когда он заговаривает об этом в присутствии родителей, их лица мгновенно и синхронно искажаются недовольством, будто Минхо сумел разочаровать их одним лишь упоминанием. Ли, как он знает, выше любых скандалов. Минхо добирается до лифтов за несколько минут до начала смены, втискиваясь внутрь вместе с группой уставших женщин средних лет. Через миг решётчатые металлические двери с грохотом смыкаются и лифт дёргается, начиная неровное движение. Минхо закрывает глаза. Он и сам не знает, о чём молится, но всё равно изрекает отчаянную мольбу, пропитанную той же горечью, что всегда стоит у него в горле: Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… После короткого знакомства, его новый босс, человек, представившийся просто как мистер Лим, провожает его к рабочему месту. Технически это всё ещё Отдел международного магического сотрудничества, но вот Международное бюро магического законодательства, которым заправляет отец Минхо, всегда ощущалось совершенно иным миром. Стоит Минхо свернуть в коридор из торговых офисов, как вдали предстаёт величественный юридический отдел — огромное открытое пространство с безмерными рядами столов. — Вы будете работать здесь, — равнодушно сообщает мистер Лим, остановившись примерно у двенадцатого ряда или около того. Он ниже Минхо, причём намного. Перед ними стоит один-единственный стол, уже заваленный бумагами. Минхо наклоняется вперёд из любопытства, но шрифт настолько мелкий и плотный, что невозможно ничего разобрать. Он поднимает взгляд как раз в тот момент, когда мистер Лим заканчивает: — Отчитываться вы будете перед Бан Чаном. Он сидит несколькими столами дальше, примерно вашего возраста. Не промахнётесь. Сердце Минхо уходит в пятки. — Простите? — слабо произносит он. — Что? — Бан Чан, — повторяет мистер Лим, на этот раз медленнее. — Фамилия Бан. Имя Чан. На вид играет в квиддич. Почти вашего роста, — он делает жест над своей головой, всё равно оставаясь дюйма на три ниже Минхо, и продолжает: — Как я уже сказал, вы не промахнётесь. Минхо проглатывает желчь. — Но я думал, вы мой руководитель. В глубине сознания звучит невысказанное, Знаете, я тоже играл в квиддич. — Я им и являюсь, — безэмоционально подтверждает мистер Лим. Он бросает взгляд на несуществующие часы и торопливо добавляет: — Но, откровенно говоря, я слишком занят, чтобы выслушивать все ваши проблемы, которые неизбежно возникнут в ближайшие недели. Чан у нас отвечает за новичков. Кажется, умеет с ними ладить. И лишь когда вы закончите обучение… — и не будете мне мешать, ясно слышит Минхо, — ...тогда уж сможете обратиться ко мне. Минхо не решается заговорить, поэтому просто кивает. Часть его хочет возразить, что он уже был здесь стажёром и помнит, как всё устроено, но факт остаётся фактом: после прошлой весны всё, чем он теперь занимается, скорее всего, куда более мелкая и менее значимая работа, чем его прежняя должность до того, как родители начали его активно карать. К тому же прошлое лето для него — сплошной туман. Он сомневается, что мог бы вспомнить свои обязаннасти, даже если бы постарался. — Что ж, мне пора, — произносит мистер Лим, оглядываясь через плечо. — Как говорит ваш отец: бюрократическая лестница существует не просто так. Увидимся после окончания вашего обучения в октябре. Он разворачивается и уходит обратно по проходу. Пошло оно всё нахуй, ядовито думает Минхо. Пошло оно. Будь он кем-то другим, то, наверное, смахнул бы со стола эти нескончаемые, плотные стопки едва ли читаемого юридического текста и ушёл бы. Чёрт, если бы это было год назад, он, вероятно, именно так бы и поступил. Но он не может. Больше нет. С внутренним стоном Минхо осматривает ряды столов, выискивая знакомую фигуру Чана. Через несколько секунд он находит его, опирающегося головой на руку в нескольких рядах позади от переднего. Ему даже не нужно видеть лицо Чана, чтобы быть уверенным — мысль, которая слегка его тревожит, но он быстро отмахивается от неё. Чан одет в белую рубашку с закатанными рукавами, словно ему стало жарко, а тёмные волосы уложены назад гелем. В тусклом освещении его кожа кажется почти прозрачной. Минхо смотрит, и смотрит, как вдруг что-то шевелится у него в желудке, и он быстро отворачивается. И вот, прямо когда Минхо набирается смелости подойти поздороваться, Чан оборачивается. Их взгляды мгновенно пересекаются. Очевидно, Чан его не ожидал, потому что Минхо улавливает целых две-три секунды явной паники на его лице, прежде чем оно снова проясняется. Он резко встаёт, и перьевая ручка в его руке с глухим звуком падает на стол. — Ли, — отрубает он достаточно громко, чтобы Минхо услышал сквозь тихий гул десятков работников, скребущих ручками по пергаменту. Несколько растерянных и округлённых глаз поворачиваются к ним. Ты, думает Минхо. Опять ты. Это всегда ты. Чан жестом подзывает его ближе, и Минхо проглатывает острое чувство в горле, медленно продвигаясь между рядами к своему новому наставнику. Я справлюсь, твердит он себе. Может быть. Может быть. Когда он подходит, Чан смотрит в пол, словно не в силах выдержать взгляд Минхо. — Не пойми меня неправильно, — начинает он, обращаясь к столу после затянувшейся паузы. — Но после... — он замолкает тем самым образом, когда одёргиваешь себя от того, чтобы не сболтнуть лишнего. — Я просто предполагал, что тебе больше никогда не позволят появиться здесь. Минхо таращится на него в упор. — Что ты сейчас сказал? Чан встречается с его глазами всего на секунду. Его взгляд темнеет. — Почему ты здесь, Ли? Минхо мог бы ответить на это множеством способов. Например, если даже ты знаешь, что мои родители сейчас ненавидят меня, то сколько ещё людей в офисе знают. Или, если ты в курсе, что произошло прошлой весной, то скольким ещё это известно. Ну, или, какое тебе вообще дело. То, что аж Чан, оказывается, заметил текущую неприязнь отца к нему, оставляет во рту кислый привкус. Минхо хочется выдать что-то грубое, язвительное и злое, но потом он вспоминает слова Пэниэля утром, его вид, когда тот просил держаться подальше от Чана, и подавляет это желание. Вместо этого он сухо отвечает: — Давай пропустим любезности и перейдём к тому, что ты расскажешь мне, чем я буду заниматься следующие бог знает сколько лет своей жизни, ладно? Мы оба знаем, что остальное тебя не волнует. Эмоции Чана на мгновение меняются. Он кажется почти ошарашенным. Потом он отрывисто смеётся, но без тени веселья. — Конечно, — соглашается он. — Неважно. Пойдём к твоему столу. Я объясню твои обязанности. Минхо молча позволяет Чану вести себя обратно к столу. Проходя между одинаковыми рядами, сотрудники не поднимают голов, даже когда со стола одной из женщин слетает лист бумаги. Она просто наблюдает, как он падает, со стеклянным и задумчивым взглядом. Минхо замечает бейдж на её лацкане: Ким Дахён. Значит, она секретарша. Вдруг Минхо охватывает неправильность происходящего, и по спине пробегает лёгкий озноб. Но Чан о чём-то рассказывает, и он вырывается из этого чувства. — ...не совсем похоже на то, что мы делали на седьмом курсе, так что сразу забудь об этом, — говорит Чан. — Самый распространённый отзыв от новичков заключается в том, что они думают, будто делают что-то неправильно, потому что работа слишком простая. Наверное, у тебя будет так же, поэтому не удивляйся. — Мне не нужна лекция, Бан, — как можно пренебрежительнее заявляет Минхо. Постарайтесь сегодня не ссориться с тем гриффиндорцем, просил Пэниэль. Что ж, это продлилось недолго. Выражение лица Чана дрогает. — Само собой, — сдержанно бросает он. — Без проблем, — он постукивает указательным пальцем по столу рядом с ними и добавляет: — Ты прочитаешь все эти документы. Именно прочитаешь, не пролистаешь. В папке сверху указано, что нужно исправлять. Закончишь — найдём ещё. Минхо смотрит на стол. — Это всё? Улыбка Чана не достигает глаз. — Удивлён, что в этом году для тебя не расстелили красную дорожку? Минхо кривит губы. — Мечтай. Снова этот взгляд — Чан почему-то застигнут врасплох тоном Минхо, и он слишком явно пытается скрыть это. Когда выражение лица снова проясняется, Чан постукивает по столу ещё раз, другой, а потом тихо произносит: — Просто приступай к работе, Ли. Минхо ужасно хочет поспорить с ним, но сказать ему нечего. Поэтому он молча садится и начинает читать верхние листы из папки. Выясняется, Чан был прав — работа даётся ему легко, так легко, что кажется имитацией занятости. Он стремительно погружается в рутину, беря новые стопки бумаг приблизительно раз в час и проверяет их на предмет юридических ошибок. Ему предоставляют справочный пакет, поскольку в Хогвартсе не предлагались курсы по магическому законодательству, кроме того, что успели пройти на основных предметах, но Минхо быстро усваивает суть. После этого всё повторяется снова и снова — новые правительственные документы для чтения, исправления и сдачи Чану, впоследствии чего цикл неизбежно начинается заново. К вечеру понедельника Минхо изнемогает и, вернувшись домой, падает в постель, не ужиная. Остаток недели проходит примерно так же: ранние подъемы, бумажная работа, избегание Чана и длинная дорога домой. После странностей понедельника и он, и Чан, похоже, научились держаться подальше друг от друга, а редкие взаимодействия Минхо с ним коротки и по существу. Во вторник он трансгрессирует домой, но моментально понимает, что это означает прибытие примерно в то же время с отцом, мысль о чём до такой степени отвратительна, что он решает идти пешком, пока позволяет погода. Путь чуть длиннее, около пятидесяти минут, если Минхо намеренно затягивает, но стоит того, чтобы добираться до дома задолго после того, как отец уединяется в кабинете на вечер. Это значит, что ему нужно будет увидеть отца ещё раз за ужином, и пока что ему удаётся увиливать от этого почти каждый день. К вечеру четверга рутина становится для Минхо настолько привычной, что он начинает забывать, как добирается домой. Это напоминает ему кое-что из уроков Магловедения в школе, курса, который он взял исключительно назло отцу — что же это было? Ах да, дорожный гипноз, или феномен, распространённый среди водителей-маглов, когда те едут по знакомым маршрутам. Минхо чувствует себя немного загипнотизированным, сведённым к набору автоматических реакций, проживая цепочку одинаковых дней. Даже в самые тяжёлые недели в Хогвартсе он не припоминает, чтобы терял столько времени, как за последние несколько дней. С прошлого лета такого определённо не случалось. В тот вечер он так выматывается, что, лёжа в кровати, все признаки указывают на то, что он быстро уснёт. Однако ему долго не удаётся расслабиться. Он постоянно прокручивает в голове выражение лица Чана в тот момент, когда Минхо был с ним груб в первый день, то неподдельное удивление. Минхо не понимает этого. Они всегда были такими друг с другом — Минхо грубый, Чан колкий, вечно на ножах. Это странно. Минхо не припоминает, чтобы когда-либо удивлял Чана раньше, и осознание этого кажется слишком чуждым, что он обдумывает его часами. Той ночью сон приходит к нему медленно и, едва наступив, оказывается беспокойным. Во сне он находится в кабинете отца. Отец отвёрнут от него, стоя за огромным махагоновым столом, сложив руки за спиной. И в реальной жизни, и во сне он высокий, гораздо выше Минхо, а его внушительный профиль скрыт тенями неосвещённых ламп, окружающих стол. Рядом с ним стоит мать Минхо, сжимающая волшебную палочку до побеления костяшек пальцев. Она избегает глаз Минхо. — По правде говоря, я должен был ожидать подобного от своего сына, — ядовито цедит отец. — Но ты… от тебя это, признаться, неожиданно. Учитывая твоё происхождение, я считал, что тебе хватит ума держаться от него подальше. Голос мальчика мягкий, невнятный и такой нереальный, что Минхо не может разобрать слова другого человека. Отец смеётся без малейшей тени веселья. — Ты забавный. В любом случае, я могу лишить тебя работы за это. — Мне плевать, — тихо отвечает мальчик. — Увольняйте. Сделайте это. Это не стоит… Дальше его голос расплывается, и Минхо не слышит окончания. — О, я знал, что ты так скажешь, — размеренно произносит отец Минхо. — Беда в том, что у меня есть идея гораздо, гораздо лучше. Он едва заметно поворачивает голову, кивая подбородком на мать Минхо. Её губы дрожат, но она поднимает голову со стальным взглядом. — Минхо- Минхо просыпается с судорожным вдохом от стука в дверь. На одну ужасную секунду ему кажется, что он всё ещё в общежитии Хогвартса, но затем ощущает привычную тяжесть одеяла в своей спальне, знакомый запах пыли и моли, и слышит второй, тихий стук в дверь, за которым следует голос Пэниэля: — Молодой господин Ли? Минхо вскакивает в сидячее положение. — Да? — громко отвечает он, убедившись, что голос не дрогнет. — Ваш отец хочет, чтобы вы знали, что сегодня вечером он принимает министра магии, — сообщает Пэниэль, приоткрывая дверь. Он заглядывает внутрь с тем же безмятежным выражением лица, которое Минхо давно привык видеть. Минхо улавливает скрытый смысл: исчезнуть до раннего утра. Замечательно. Всё равно он не собирался здесь оставаться. Минхо коротко кивает. — Благодарю, Пэниэль. Он не поднимает взгляда, но через несколько мгновений слышит щелчок захлопнувшейся двери. Как только он убеждается, что Пэниэль удалился по коридору, он дрожаще вздыхает и, весь в поту, встаёт с постели и направляется в душ. Всё утро сон цепляется за его сознание, словно паутина, прилипая к нему, как бы он ни старался стряхнуть его. Голос отца эхом разносится в голове: У меня есть идея гораздо, гораздо лучше. Затем, всё ещё пошатываясь, Минхо спускается вниз на работу.