ardor arcanum

Когда Минхо выскакивает из дома утром, идёт небольшой дождь, который он не слышал на крыше, но достаточно сильный, чтобы он промок насквозь по пути к офису. Он мог бы наложить на одежду чары Импервиус, чтобы отталкивать воду, но это не спасло бы его волосы, и он слишком нервничает, что маглы заметят его попытку колдовства. (Видеть совершенно сухого человека под проливным дождем наверняка кого-то насторожит.) Ему придётся трансгрессировать туда. Минхо закрывает глаза, пока капли дождя барабанят по его коже. Он представляет в своём уме переулок напротив входа в Министерство ровно настолько, чтобы произнести заклинание трансгрессии. Через миг появляется привычное ощущение падения в животе, и, открыв глаза, он оказывается среди узких улиц центрального Лондона. — Ого, — раздётся удивлённый выдох прямо у его уха. Минхо чувствует скольжение ткани по руке, и поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть Чана на расстоянии одного шага от него. Минхо замирает. Вдруг он ловит терпкий сосновый аромат одеколона Чана, смешиваясь с призрачным прикосновением его дыхания на своей щеке. Глаза Чана широко раскрыты. Должно быть, Минхо трансгрессировал почти прямо на него. Где-то глубоко внутри мозг вопит ему отступить, но этот зов тонет во всём остальном, что он сейчас испытывает. — Утра, — здоровается Чан ровным тоном. Его глаза едва заметно сужаются, следя за горлом Минхо, когда тот шумно сглатывает. Почему он не двигается? Почему никто из них не двигается? Минхо ощущает ещё один выдох на своей коже, и именно это, наконец, заставляет его мозг работать. Он делает неуверенный шаг назад, чуть не спотыкаясь о край бордюра в спешке. — Утра, — грубо вторит Минхо, с бешено колотящимся сердцем. Он не извиняется. Он никогда не извинялся перед Чаном, и какая-то часть его понимает, что если он начнёт сейчас, это станет эмоциональной слабостью, которую ни один из них уже не сможет преодолеть. — Вижу, ты до сих пор трансгрессируешь с грацией детёныша лошади, — нейтрально отмечает Чан. Он возится с воротником, избегая взгляда Минхо. Капли дождя расползаются мокрыми пятнами на плечах его рубашки. В другой руке у него болтается перевёрнутый зонт, и через мгновение он выпрямляет его над головой. Они всё ещё так близко, что Минхо видит, как вода капает на прорезь его брови и ресницы. Ему нужно ещё несколько секунд, чтобы понять: Чан поднял зонтик так высоко, чтобы укрыть от дождя их обоих. Минхо выходит из зоны досягаемости зонта, странно раздражённый. — Они называются жеребятами, придурок. — Да, я в курсе, — Чан рассеяно поправляет воротник и посылает ему неожиданно развеселённый взгляд. — Тебе стоило трансгрессировать ближе к работе. Ты промокнешь, идя отсюда. Минхо не отвечает. Его взгляд останавливается на мягких синяках, точно размером с рот, которые покрывают шею Чана, исчезая за белым накрахмаленным воротником. Чан снова тянет воротник, и ткань натягивается на его груди. Минхо успевает подумать о, эта рубашка на нём слишком тесная, прежде чем быстро отогнать мысль, чувствуя, как вспыхивают щёки. Их глаза встречаются. По лицу Чана пробегает что-то ледяное и удивлённое, отчего у Минхо сводит желудок. — Я же сказал, ты промокнешь, — повторяет Чан, будто они оба не знают, что он поймал Минхо за разглядыванием. Вместо того чтобы принять жест доброй воли, Минхо почему-то выдаёт: — Горячая ночка была или что, Бан? Минхо не понимает, почему он это говорит. Это нелепый скачок темы колоссальных масштабов, который лишь усугубляется, когда до Минхо слишком поздно доходит: этим он признался, что заметил засосы и смотрел на них достаточно долго, чтобы сделать подобный комментарий. Но кровь до сих пор бешено бурлит после тех нескольких секунд, в течение которых они стояли нос к носу, и очевидно, его самоконтроль ещё не восстановился. Взгляд Чана темнеет. — Не понимаю, каким образом это должно касаться тебя. Минхо ненавидит, как Чан сейчас анализирующе смотрит на него. Кожа начинает покалывать, и его накрывает такой иррациональный гнев, что он срывается: — Может, это никого бы и не касалось, если бы она не вела себя так показательно. Чан выглядит озадаченным. — Что? — Женщина, с которой ты был, — Минхо указывает на шею Чана. — Очевидно же. Разве это не нарушение кадровых норм? — Я... — Чан осекается. На его лице вновь мелькает что-то неуловимое. — Почему мы вообще обсуждаем это? К счастью, до того как Минхо придётся терпеть унижение, выкручиваясь из ситуации, за Чаном появляется девушка. Вода отскакивает от неё, словно она сделана из водонепроницаемого полиэстера. Её волосы абсолютно сухие. Чары Импервиус, наложенные без малейшей заботы о том, что могут подумать маглы. — Чан, — тепло произносит она, даже не взглянув на Минхо. — Поздний старт? Минхо мрачно размышляет, не эта ли женщина оставила Чану засосы. Они не похожи на возлюблённых, но Минхо никогда толком не умел читать девушек, а она, безусловно, красива: идеально прямые сине-чёрные волосы от корней, лицо как у модели и тёмно-синяя юбка-карандаш, явно подчёркивающая её фигуру. Её каблуки достаточно высоки, что она почти превосходит Чана в росте. Хотя это, видимо, его не беспокоит. На лице Чана мгновенно появляется улыбка. — Миён, привет, — здоровается он. — Сто лет не виделись. Как дела на новой работе? Миён усмехается. — Разве мы не виделись во вторник? — И прошла целая вечность, — ухмыляется Чан. Кажется, он искренне так считает. — Как в офисе правопорядка? Минхо, должно быть, издаёт какой-то звук, потому что взгляд Миён переключается на него, будто замечая его впервые и она тут же пожимает плечами. — Э. Расскажу позже. Но кто это? — Ли Минхо, — отвечает Чан. Невозможно не услышать, как меняется его тон. — А, новичок, — говорит Миён совершенно другим голосом. — Знаешь, мы тут с парочкой человек думали выпить после работы. Ты с нами? — Миён, — предупреждает Чан. Это всё ещё звучит дружелюбно, но чуть за гранью. Минхо открывает рот, собираясь сказать «нет», но затем смотрит на лицо Чана и осознаёт, что Чану только это и нужно. Кроме того, если он правильно понял слова Пэниэля, ему необходимо исчезнуть на сегодняшний вечер, ведь отец устраивает ужин с министром. Поход в бар с Чаном и Миён, как бы кошмарно это ни звучало, как минимум, поможет скоротать пару часов. Но готов ли он пойти в бар с Чаном и этой случайной девушкой в пятничный вечер лишь для того, чтобы выбесить Чана? Судя по всему, да. — Окей, — наконец произносит он, не веря собственным словам. Чан выглядит откровенно недоверчиво. — Окей? — повторяет он. — Ты серьёзно? — Что ещё тебе надо, Бан? — огрызается Минхо, немного смущённый реакцией Чана, и ненавидя себя за то, что уже начинает сомневаться. — Я сказал «да». Тебе нужно письмо с подписью или что? — От тебя? — отвечает Чан. — Определённо. — Ну, мы будем тебе рады, — вмешивается Миён, одаривая Чана укоризненным взглядом. — В офисе всегда полезно иметь новую кровь. Ах да, ты сказал, твоя фамилия Ли? Повисает пауза. Краем глаза Минхо замечает, как Чан застывает, и этого достаточно, чтобы всё понять. — Верно, — отвечает Минхо, уже готовясь к последствиям. В министерстве не так много Ли Минхо, это он точно знает. В животе всё сжимается. Однако Миён лишь весело добавляет: — Как я и думала. И, Чан, убери синий. Чан моргает, приподнимая свой синий зонтик, и хмурится. — Что? Уже уходя, Миён бросает через плечо: — Это совсем не твой цвет! Минхо ожидает спора, но Чан лишь ухмыляется ей в след. — Ага-ага. Пока, Миён. Миён легко взмахивает пальцами. — Поки! — она удлиняет вторую половину слова, так что получается скорее покиииии. Они вдвоём провожают её взглядом. Её каблуки отчётливо цокают по асфальту, и Минхо слышит их, пока она не скрывается за углом, исчезая в толпе. Минхо мучительно любопытно, как сейчас Чан смотрит на неё, но не решается проверить. — Она была в Рейвенкло, да? — спрашивает Минхо, когда та уже давно на приличном расстоянии. — На твоём курсе. И вновь этот удивлённый взгляд. — Да, — отвечает Чан. — Была. В его голосе есть окончательность, некая защита, которую Минхо ожидал, но всё равно ненавидит в тот же миг, как слышит. Подтекст предельно ясен: тема о Миён закрыта. Точка. И это нормально. Минхо не понимает, почему они в принципе продолжают разговаривать. Именно интонация в конце удлинённого поки всколыхнула ему память. В Хогвартсе училось всего несколько девушек, говорящих подобным образом, и большинство из них были из Гриффиндора или Хаффлпаффа, те, кто встречался исключительно с парнями из квиддичных команд и хихикали на задних партах, прикрывая рот ладонями. Миён, насколько помнит Минхо, была единственной из Рейвенкло среди них. Слишком горячая, чтобы быть рейвенкловкой, сказал как-то один из мальчишек с курса Минхо за столом Слизерина, очень широко усмехаясь. Ох, что бы я с ней сделал. Вместе с ней, то есть, нахмурившись, поправила его одна из девочек, но мальчик не ответил, уже перешёптываясь с друзьями. — Ну, пока, — отрезает Минхо, когда становится ясно, что Чан больше ничего не добавит. — Думаю, увидимся на работе. Улыбка Чана едва заметна. Он закрывает свой зонтик с щелчком, и дождь снова начинает лить на него, стекая по подбородку и проникая в белоснежную ткань воротника. — Увидимся, Ли. Остаток дня Минхо пролетает как одновременно вечность и мгновение в виде нескончаемого потока юридических документов, шелеста бумаг и монотонного фонового тик-тик-тик старинных часов в офисе международного законодательства. Где-то ближе к обеду ему на стол поступает сообщение через внутреннюю почту от некой Чо Миён: серия указаний, как добраться до бара в Косом переулке, написанные от руки фиолетовыми чернилами. Внизу она подписала своё имя безупречным курсивом, изгибы буквы «М» такие идеальные, что Минхо вполне мог бы задуматься, не брала ли она уроки каллиграфии. Он продолжает прокручивать утренние события, выражение лица Чана, когда тот ответил, И прошла целая вечность. Может, он и Миён встречаются. Почему-то эта мысль наполняет Минхо таким расплывчатым гневом, что он тут же отмахивается от неё. А потом он невольно вспоминает дождь, стекающий по подбородку Чана и сильный аромат соснового одеколона, который Минхо, кажется, до сих пор чувствует, и в отличие от Миён, эта мысль надолго не покидает его мозг. Часа за полтора до конца рабочего дня рука с безупречно накрашенными ногтями дважды стукает по его столу. — Просыпайся, Ли. Минхо поднимает голову и видит Миён, склонившуюся над ним. — Могу ли я чем-то помочь? — резко спрашивает он. От неё тянет сладким цветочным ароматом духов. — Вообще-то да, — спокойно отвечает Миён. — Пойдём со мной. Без лишних слов она разворачивается и уходит между рядами столов, цокая каблуками по деревянному полу. Минхо долго смотрит ей вслед. Это что, розыгрыш? Он не в силах придумать никакой причины, почему Миён вдруг понадобилось поговорить с ним; она даже не из его отдела. Но, достигнув края зала, она останавливается рядом с Чаном, который бросает Минхо короткий взгляд, а затем манит его жестом иди сюда. Несколько секунд Минхо подумывает остаться на месте. Но Чан, как ни крути, его непосредственный начальник, как бы это не раздражало, и последствия прямого неповиновения могут быть серьёзными для него, в зависимости от того, насколько далеко Чан готов зайти. Учитывая их прошлые взаимодействия, Минхо не стал бы рисковать. Когда он подходит, Чан протягивает ему толстую пачку документов. Минхо таращится на него. — Это связано с баром? — Послушай, — ровно начинает Чан. — Миён только что ввела меня в курс того, над чем работает её команда. Я знаю, что мы не в лучших отношениях, но ты единственный человек, кто, как я знаю, может нам помочь. — Простите? — переспрашивает Минхо после паузы. — Ты слышал его, — отвечает Миён. — Чан говорит, что ты один из лучших заклинателей, которых он когда-либо видел. Сначала Минхо кажется, что ему почудились эти слова. — Простите, что? Выражение лица Чана не меняется. — Разве ты не сдавал ЖАБА по Заклинаниям на год раньше? Я помню, как заметил тебя в экзаменационной комнате с остальными семикурсниками. — Да, — тянет Минхо. — Сдавал. Но почему- — Дело в том, что это беспрецедентно, — перебивает его Чан. — Мы все это знаем. Тогда я решил, что это просто непотизм, будто твой отец подкупил экзаменаторов, чтобы обеспечить тебе место на год раньше, но как Миён только что рассказала, её друзья из Рейвенкло утверждают: ты получил «Превосходно». Минхо молча смотрит на него. Всё это, конечно, правда; отец действительно выбил ему место на год раньше, он всегда был необычайно хорош в Заклинаниях, и он несомненно получил «Превосходно». Чего Минхо не понимает — какое отношение это имеет ко всему остальному. Его оценка реальна, и, насколько ему известно, работодателей волнует лишь это. Когда становится ясно, что он не собирается отвечать, Миён добавляет: — Чан только что сказал мне, что твоя мать работает в штаб-квартире стирателей памяти. Это правда? — Почему вы задаёте мне такие вопросы? — наконец спрашивает Минхо, ощущая, как внутри него закипает раздражение. — Кому важно, что я сдал свои ЖАБА на год раньше или что моя мать работает в офисе стирателей памяти? Это никак не связано с моей должностью. — Именно, — мягко отвечает Миён. — Ты же знаешь, что я работаю в Отделе магического правопорядка, верно? Мы с моей командой ведём одно дело. Оно внутреннее, конфиденциальное для Министерства. Нам нужен кто-то, кто связан со штаб-квартирой стирателей памяти и хорошо разбирается в чарах. Чан считает, что ты способен помочь. — Я понимаю, что это, вероятно, не та работа, которую ты желал, — говорит Чан, встречаясь взглядом с Минхо. — Но если ты поможешь нам, взамен я попробую договориться с мистером Лимом о возвращении твоей прежней работы, которую ты выполнял прошлым летом. Это может избавить тебя от необходимости заниматься этим ещё пять-десять лет. Минхо долго молчит. Он не может это озвучить, но сильно хочет сказать, что всё, что бы он ни сделал для Чана, не будет иметь значения. Истинная проблема в его отце, в том, что он натворил прошлой весной, в том, что он запятнал имя семьи Ли, и от этого уже не отмыться. Что тяжесть этой работы, бесконечное перелистывание отредактированных юридических документов, пока глаза не начинают от напряжения — это сизифов труд, предназначенный, как Минхо уверен, для наказания за осквернённое имя. Что работа с Чаном и женщиной, с которой, как подозревает Минхо, у того роман, станет ещё одной, иной формой наказания, и он вряд ли его вынесет. И всё же он вспоминает пачку юридических заметок, ожидающих его на столе, бесконечные часы правок, предстоящих на этой неделе, в этом месяце, в следующем году. Он смутно вспоминает, каково было возвращаться в школу, заниматься важной работой. Работой, имеющей значение. Работой, меняющей исход следующей недели и недели после нее. Работой, меняющей его самого. — Я сделаю это, — в итоге заявляет Минхо. По лицу Чана проскальзывает нечто похожее на изумление, но с оттенком тепла. — Отлично, — улыбка расплывается по его лицу. — Серьёзно, Ли, спасибо. Пойдём в кабинет Миён, обсудим всё. — Ситуация такова, — произносит Миён минутами позже, стоя посреди своего кабинета. — Обычно мы привлекаем людей из других отделов при исполнении Непреложного обета, но Чан считает, что ты откажешься, если мы потребуем этого от тебя, а мы не можем позволить себе потерять твою помощь. Минхо ощущает вспышку потрясения. Чан прав — Минхо бы однозначно отказался — но ему не по себе от того, насколько точно его раскусили. Кабинет Миён располагается на противоположной стороне здания Министерства от того места, где работают Чан и Минхо — в части, выходящей на атриум, куда каждое утро трансгрессируют работники. Внешняя стена кабинета, в основном состоящая из стеклянных панелей, открывает вид на дальний край золотой статуи фонтана внизу, а вдоль стекла стоит длинный стол, заваленный бумагами. Кабинет, безусловно, небольшой — в разы меньше, чем кабинет отца Минхо — но всё равно это отдельное помещение, что довольно необычно для человека, недавно окончившего Хогвартс. Чем бы Миён не занималась в Отделе магического правопорядка, она, должно быть, важная персона. — В общем, женщина из нашего отдела утверждает, что ей стёрли память, — тихо говорит Чан Минхо, чтобы их не было слышно, если кто-то пройдёт мимо двери Миён. — Ким Дахён. Она сидит в нескольких рядах впереди тебя. Молчаливая. До нескольких недель назад она была секретаршей твоего отца, но теперь официально работает на мистера Лима. То есть на Чана, который курирует всех новых сотрудников. Это объясняет, почему Чан здесь — если она под его управлением, любые жалобы в отдел кадров могут затронуть и его самого. Между тем Минхо хмурится. — Откуда ей об этом известно? Она не должна помнить, что к ней применяли Обливиэйт. А уж тем более о самом событии и всём, что ему предшествовало. Он так сбит с толку, что забывает о своём раздражении. — В том-то и дело, — глаза Миён сверкают чем-то вроде волнения. — Она говорит, что у неё пропали воспоминания. Причём огромные их куски, буквально целые недели. Времена, когда она должна была работать на... Она вдруг умолкает, переглядываясь с Чаном. — На твоего отца, — заканчивает Чан. Оу. Теперь Минхо осознаёт. — Поэтому вам нужна моя помощь, — что-то переворачивается у него в животе. — Вы хотите, чтобы я шпионил за ним? — Нет, — торопливо заверяет Чан. — Нет, конечно нет. Ты ведь раньше стажировался в штаб-квартире стирателей памяти? У матери? И помнишь, как работает заклинание забвения со школы? — Да, — подтверждает Минхо после паузы. Он понятия не имеет, откуда Чан узнал об этом. Он никогда не упоминал свою маму в присутствии школьных друзей, не говоря уже о Чане. — Как ты… Чан продолжает, игнорируя его. — Ты помнишь процедуры в офисе? Что они делают до и после случая? Как они определяют кандидатов на Обливиэйт? — Возможно, — допускает Минхо. Вдруг его осеняет. — Подожди. Ты сказал, что это полноценное судебное дело против моего отца? Почему… — он осекается. Почему я об этом ещё не слышал? — Почему об этом ещё никто не слышал? — Вот и загвоздка, — отвечает за него Миён. — Пока что это не официальное дело. Изначально она подала внутреннюю жалобу в отдел кадров, но ей так и не ответили. Теперь она угрожает обратиться в Визенгамот, если ситуация не будет урегулирована. Жалобу рассматривал твой отец, а потом её передали нам. Мой босс хочет, чтобы мы изучили юридический контекст прежде чем дело дойдёт до такого уровня. Минхо супится. — Так вы пытаетесь опровергнуть, что ей стёрли память? — Нет, — протягивает Миён. — Технически мы доказываем, что у твоего отца были законные основания подвергнуть её заклинанию забвения в принципе. Что всё было бы в порядке, если бы он это сделал. По крайней мере, этого хочет мой босс. — Это... — Минхо не может подобрать слова. Ужасно, думает он, но не произносит вслух. Чан и Миён обмениваются подозрительно долгим взглядом. — Знаю, — наконец говорит Чан, явно угадывая мысли Минхо. — Поэтому мы втроём соберём дело, чтобы помочь именно ей. После работы Минхо тащится по влажным улицам города. Над ним небо глубокого серого цвета, достаточно тёмное, чтобы в тени было на пять градусов прохладнее, но при этом не угрожающее дождём. Мощёные улицы Косого переулка — это фактически минное поле для кого-то вроде Минхо, носящего чёрные кожаные туфли, которые, вероятно, стоят дороже месячной аренды одной из квартирок-студий над «Тремя Мётлами». Он старается избегать луж, но сегодня шёл настолько сильный дождь, что это практически невыполнимая задача. Он утешает себя тем, что родители ещё не ненавидят его до такой степени, чтобы отказаться от покупки новых туфель. К тому же, порча своей обуви, скорее всего, один из немногих оставшихся ему актов бунта. Ещё одна вещь, которую он старается избегать — это масса людей. Разумеется, Косой переулок переполнен в пятничный вечер в начале сентября, но он был студентом Хогвартса так долго, что толпы оказываются для него неожиданностью; он как-то забыл, что люди ходят в Косой переулок не только за две недели перед началом учёбы. Толпа в это время года и в этот час, словно день и ночь по сравнению с концом августа. Сейчас улицы заполняют не жаждущие знаний школьники с родителями, а нарядно одетые двадцатилетние-тридцатилетние, некоторые с портфелями в руках, которые задерживаются у пабов и подсвечиваются флуоресцентным светом, льющимся из распахнутытых дверей ресторанов. Минхо не думает, что когда-либо бывал в Косом переулке в это время года. В конце концов, он выпустился лишь прошлой весной. Возможно, всё было бы иначе, если бы его друзья не были младше его. Если бы он не был первым выпускником, обречённый на этот ужасный ничейный год, когда не с кем поговорить, кроме родителей и неохотных коллег. Если бы у него были друзья, с которыми можно было бы провести лето, друзья, с которыми можно было бы встретиться без страха быть отречённым. Проблема в том, что единственные люди, с которыми Минхо действительно хочет общаться — именно те, из-за которых его и отрекутся. — Ли! — раздаётся знакомый голос позади него. Мысли Минхо, как паутина, крепко цепляются за края его сознания. Ему требуется мгновение, чтобы понять, кто его зовёт, и ещё одно, чтобы обернуться. Конечно же это Чан. Одна его рука небрежно засунута в карман тёмно-серых брюк. Он сбросил пиджак, перекинув его через согнутый локоть другой руки, обнажив ту же белую рубашку, что и раньше. Несколько пуговиц на рубашке расстёгнуты, и Минхо лишь мельком видит край его белой майки, выглядывающей из-под верхней расстёгнутой пуговицы. С ним есть ещё люди, но они занимают настолько ничтожное место в списке того, что волнует Минхо, что он едва ли обращает на них внимание. Глаза Чана блестят, хотя, возможно, это просто отражение жёлтого света от вывески бара в его тёмных зрачках. Она придаёт странное свечение синякам на его шее, которые теперь прекрасно видны из-за расстёгнутых пуговиц. На самом деле, их не так много, как Минхо думал — может быть, три, ещё один-два чуть заметны, скрываясь под воротником, и они такие маленькие, что скорее напоминают большие смазанные пятна, чем явные следы. Но всё же. Потому что Минхо ненавидит себя, мысль пронзает его до того, как он успевает её остановить, Интересно, какие звуки он издавал, когда их оставляли. Чан манит его жестом иди сюда, явно теряя терпение. Он окликает: — Давай, Ли, ночь не ждёт. Минхо отгоняет эту мысль. Он быстро подходит, пытаясь игнорировать учащённое сердцебиение. Чан окидывает его почти что оценивающим взглядом, а потом спрашивает, тут же корректируя лицо: — Ты знаком с Джэхёном и Ыну? — Нет, — отвечает Минхо. Ему даже не нужно смотреть на друзей Чана, чтобы это понять. У них почти одинаковые зачёсанные стрижки — у Джэхёна светлые волосы, у Ыну — тёмные, и рост примерно одинаковый, на полфута выше Чана. Оба одеты в костюмы, при этом Ыну держит в руках толстый, дорогой на вид портфель. Чуть поодаль стоит Миён, быстро печатающая что-то на телефоне. — Мы же с тобой и Ыну два года подряд ходили на Астрономию уровня ЖАБА, — спустя миг сообщает Джэхён. Рядом с ним Чан бросает на друга нечитаемый взгляд. Пауза. — Извините, — говорит Минхо. — Я не особо обращал внимание на гриффиндорцев. Оглядываясь назад, он вроде бы смутно узнаёт их; ему кажется, что они учились на одном курсе с Чаном, что объясняет такую расплывчатость воспоминаний. Как бы сказала его подруга Дэйзи, они были не разлей вода. Возможно, все трое даже играли в квидичной команде, если он не ошибается. Минхо, который пару лет был охотником Слизерина, прежде чем покинул команду, туманно помнит матчи против них. — Не парься, — Джэхён пожимает плечами. — Я понимаю. Мы из разных факультетов, разных курсов, и всё такое. — Будь я слизеринцем, мне бы тоже было наплевать, — добавляет Ыну с ухмылкой. Тишина. Минхо знает: если бы он действительно хотел наладить контакт с ними, он бы сказал что-то весёлое и шутливое, чтобы разрядить обстановку. Но он этого не делает. Он молчит, и момент становится странным, неловким, а ухмылка Ыну постепенно меркнет. Через несколько секунд Минхо ловит непонятный взгляд, которым обмениваются Джэхён и Ыну. — Ну, давайте, — в конце концов произносит Чан. — Пора зайти внутрь. В это время ночи бар забит под завязку, и группы молодых людей толпятся вокруг барных стульев, пытаясь привлечь внимание бармена. Внутри темно и затхло, немногочисленные светильники окружены потрескавшимися жёлто-зелёными стеклянными лампами, которые, похоже, вот-вот разобьются. Минхо следует за Чаном и его друзьями, пока те направляются к свободному столику в глубине зала. По дороге Чан делает знак в сторону одного из барменов, долговязого татуированного мужчины, вероятно, не старше их самих. Тот демонстративно подмигивает Чану, и Минхо неверяще наблюдает, как Чан краснеет. — Я за напитками, — тут же заявляет Ыну, как только они все умещаются, видимо, за последним свободным столом в баре. Поверхность до сих пор грязная, стопка полупустых стаканов задвинута в угол к стене. Джэхён отодвигает их подальше тыльной стороной ладони, морща нос. — Я с тобой, — отвечает он. — Может, по пути найдём стол получше. Чан, твой любовничек не мог достать нам нормальные места? Чан закашливается. Опустив голову, он бормочет, звуча странно смущенно: — Нет. — Ну и ладно, — произносит Джэхён, закидывая руку Ыну на плечи. — Скоро вернёмся. — Не убей его, пока нас нет, — с ухмылкой добавляет Ыну из-под руки Джэхёна, прежде чем они исчезают в толпе. — Они сказали «любовничек»? — переспрашивает Минхо, не уверенный в правильности услышанного. Он не знает, откуда у него взялась смелость спросить; может, это из-за гнетущей духоты в баре, разрушающей его мозг на мелкие кусочки. — Они просто прикалываются, — спокойно говорит Чан, ловко расстёгивая одну из манжет. — Особенно Джэ. Он считает себя дико смешным. — А. Минхо смотрит на стол. Теперь, когда друзья Чана ушли, тишина между ними кажется тяжёлой. Он рассеяно размышляет, что смешного в том, чтобы называть бармена любовничком Чана. Само слово? То, что Чан может быть заинтересован в мужчине? В самой идее быть геем? Пока Минхо варится в своих мыслях, Чан, казалось бы, совершенно не беспокоясь, подворачивает рукава своей рубашки до бицепсов. Его тёмные волосы начинают виться из-за влажности, и один свободный локон спадает на лоб. Он бросает на Минхо короткий взгляд и тут же отворачивается. Проходит долгая минута, прежде чем возвращаются Джэхён и Ыну, держа по два стакана янтарно-коричневого огненного виски. Они передают по одному и Чану, и Минхо, который так ошарашен, что ему вообще что-то принесли, что не способен выдавить из себя ни слова. — Кстати, я забыл поблагодарить тебя за то, что ты забрал Омут памяти, — говорит Джэхён, усаживаясь рядом с Чаном и протягивая ему большой стакан чего-то похожего на пиво. — Мои родители просто с ума сходили из-за этого. Минхо, делая глоток виски, едва не давится. — Извини, Омут памяти? — Ага, семья Джэхёна переезжает, и им нужно было куда-то деть его, — ровно поясняет Чан, будто это самая обычная вещь на свете. Минхо пусто пялится на него. — И они решили оставить его у двадцатилетнего? Джэхён фыркает. — Ну, они не в курсе об этой части. Единственной альтернативой было бы снять грёбаное хранилище в «Гринготтс» или что-то в этом духе, но у меня точно нет времени шляться по этим долбаным пещерам с гоблинами, когда я могу быть на работе. Минхо нечего сказать на это, поэтому он просто ещё раз отпивает от виски. Джэхён сразу поворачивается к Чану; очевидно, он не ожидает ответа. — Итак… — тянет он. — Как прошло твоё свидание? Он произносит «свидание» как бы в кавычках, явно заменяя его на другое слово, типа, «встреча на одну ночь». Поставив стакан, он снимает с себя пиджак, укладывая его себе на колени. Тем временем Минхо сглатывает горькое виски и старается игнорировать узел в желудке. Чан пожимает плечами. — Нормально. Ыну фыркает. — Просто нормально? Чан снова пожимает плечами, отхлёбывая пиво. — Да, не сложилось. Он избегает чей-либо взгляд. Поскольку Минхо, видимо, ненавидит себя, он слегка резко спрашивает: — С Миён? Джэхён неодобрительно выгибает бровь. — Миён лесбиянка, чувак. Затем, не давая Минхо и слова вставить, он добавляет, поднимая стакан в сторону Чана: — Знаешь, по-моему, твоя проблема в том, что ты встречаешься исключительно с озабоченными суками. К шоку Минхо, Чан действительно краснеет. — Не правда. — Да, правда, — подчёркивает Джэхён, указывая на шею Чана. — Такое в рабочий день — это уже чересчур. — Да, бро, серьёзно, — подхватывает Ыну. — Такое чувство, словно он тебя покусал. Мир останавливается. Минхо вздрагивает. — Что? Ыну моргает. — В смысле? Посмотри на него. У него же вся шея как после укусов. — Нет, это не... — Минхо качает головой, переосмысливая ситуацию. Он смотрит на Чана. — Ты гей? Он ощущает, будто сходит с ума. Будто мир очень далёк от него. В ушах гудит так сильно, что его слегка мутит. Чан, всё ещё краснея, неуверенно уточняет: — Вообще-то би. Всё, что Минхо когда-либо знал о Чане, перестраивается в его голове. Он настолько отвлечён этим откровением, что сразу забывает о странностях от Ыну и Джэхёна ранее. — Я не понимаю, — наконец бормочет Минхо, придя в себя. — Я думал, ты нормальный. Минхо не собирался говорить это так. Он не хотел, чтобы это звучало как те фразы, которые его родители повторяют ему месяцами. Но знание того, что Чан — что он такой… оседает в нём, как кислота, прожигающая дырку в желудке. Раньше, когда он считал Чана гетеро, его ненависть могла оставаться неопределённой и бесформенной, расплывчатым клубком эмоций, о которых он пытался не думать, скрытым за кипящей злостью. А теперь у неё словно выросли крылья в его животе. Он думает о засосах на шее Чана, о мягком изгибе его шеи, и что-то внутри него щемит. Тем временем губы Чана сжимаются в тонкую линию. Тоном, который Минхо, наверное, никогда ещё не слышал от Чана, он цедит: — Господи, Ли. — Что? — выдавливает Минхо, потому что это единственное на что ему хватает сил. Чан просто качает головой. На его лице вспыхивает что-то вроде боли. А потом он встаёт и уходит. Как только Чан скрывается из виду, Ыну поворачивается к Минхо. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — Я не это имел в виду, — выпаливает Минхо, сбивчиво и неловко. — Я не… я бы не… — Нет, ты это имел в виду, — невозмутимо отвечает Ыну. — У тебя всё на лице было написано. Выражение лица Джэхёна похоже на выражение его друга: идеальный, холодный гнев, который Минхо никогда не видел у гриффиндорца. — Что странно, знаешь ли, учитывая, что ты вытворял в прошлом году. У Минхо кровь стынет в жилах. — Я не понимаю, о чём ты. Джэхён смеётся без малейшего намёка на веселье. — Понимаешь. — Уверяю тебя, что нет, — ледяным тоном возражает Минхо. Его сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди. — Да, понимаешь, — настаивает Джэхён. — Моя сестра была с тобой на одном курсе. Из Рейвенкло. Она рассказала мне всё о тебе и о том рейвенкловце. Твоём парне или кто он там. Непрошенные воспоминания прошлой весны всплывают в сознании Минхо: долгие часы учёбы плечом к плечу в библиотеке, страстные поцелуи в пустых классах, звон пряжки его ремня, когда ловкие пальцы Чону расстёгивали холодный металл. Позже — ледяная вода Чёрного озера, губы Чону, блуждающие у него по шее. Холодные возгласы его сокурсников. Вытаскивание из озера, судорожное и прерывистое дыхание Чону за спиной. Глаза одного из старших слизеринцев, члена Священных Двадцати Восьми, с которым он практически вырос, округлены от ужаса, пока он шепчет, Ты, больной ублюдок! Что ты натворил? Когда Минхо снова открывает глаза, тошнота так сильно клокочет в желудке, что он чуть не срывается к уборной. Однако он сглатывает желчь и неуверенно хрипит: — Я ухожу. — Иди и уладь всё, — отрезает Ыну. Он бросает предупреждающий взгляд Джэхёну, когда тот начинает вставать, но Минхо не задерживается, чтобы узнать о его мотивах. Минхо исчезает, растворяясь в толпе. Минхо находит Чана в заднем переулке бара спиной к нему. Минхо не видит его лица, но его плечи напряжены, как сжатая пружина. — Эй, можем поговорить? — тихо спрашивает Минхо. Чан резко оборачивается. Как только их взгляды пересекаются, его тело вздрагивает, будто он не в силах поверить своим глазам, а лицо принимает какое-то ужасное выражение. — Нет, — бросает он. — Не можем. — Ты должен знать, что я не это имел в виду, — говорит Минхо. Это звучит почти отчаянно, что странно, ведь с чего бы Минхо волноваться о том, что Чан о нём подумает? Они ненавидят друг друга. Всегда ненавидели. Но некая чуждая эмоция поднимается в его горле, что-то вроде худшей версии сожаления. Он делает шаг вперёд, и Чан отшатывается. — Стоп, — ровно произносит Чан, поднимая руки, будто отгоняя Минхо. — Всё кончено. Это было предельно ясно сказано, — его губы искривляются. — Считай себя официально отозванным от этого мероприятия. Не знаю, зачем я заморачивался. Мне явно не стоило. Всё кончено. Это было предельно ясно сказано. Что, чёрт побери, это вообще значит? Чан разворачивается, очевидно заканчивая разговор, и хватает ручку задней двери бара. Их мгновенно встречает яркая мелодия поп-музыки, смешанная с глухим гомоном. — Подожди, — просит Минхо, слыша, как срывается его голос, и ненавидя себя за это. — Подожди. Пожалуйста. Он думает о предстоящей ночи, о часах до того, как отец пустит его обратно в дом, о длинной, бесконечной череде изнурительных рабочих дней, в ожидании момента, когда удача повернётся к нему лицом, когда родители примут его, когда его к чертям сломленная личность изменится, и он сможет спокойно спать по ночам. Он был уверен, что ему всё равно на мнение Чана, и, возможно, раньше так и было, но теперь ясно, что это не так. Он даже толком понимает, что именно Чан говорит, но прямо сейчас Чан — тот человек, которого он больше всего хочет видеть каждый день, и само это признание выбивает из него дыхание. Чан, однако, не останавливается. Да и с какой стати? Он вот-вот зайдёт обратно в бар, когда Минхо, скорее в качестве последней попытки, дрожащим голосом выдаёт: — Хён, пожалуйста. Насколько он помнит, за все годы их знакомства он ни разу не называл Чана так. У Чана полно младших друзей, вроде Хан Джисона и Со Чанбина, естественно называющих его хёном, но Минхо никогда этого не делал. Это всегда казалось слишком личным. Признанием уважения, на которое Минхо обычно не способен. Чан останавливается. Медленно, невыносимо медленно, он снова закрывает дверь, поворачиваясь к Минхо. Его выражение лица почти непроницаемо, но Минхо разбирает в нём шок. Он явно не ожидал, что Минхо когда-либо скажет это. — Минхо, — грубо обращается Чан. Что-то вспыхивает в груди Минхо, необычное чувство узнавания, но он подавляет его. — Я понимаю, как это прозвучало, — судорожно говорит он, едва осознавая свои слова. — То, что я сказал в баре. Про нормальность. Но ты должен знать, что я не ненавижу гомосексуалов или типа того... Чан пялится на него долгую секунду. — Что? — Просто, Джэхён намекнул, что это прозвучало гомофобно… — Я знаю, что ты не гомофоб, — перебивает его Чан. — Я не про это. Слова Чана, сказанные ранее, опять эхом отдаются в голове Минхо: Всё кончено. Это было предельно ясно сказано. Это очень странный способ заявить, что ты больше не хочешь общаться с коллегой. Это подразумевает, что между ними изначально что-то было. Но это не так. Они всегда были Минхо и Чаном, врагами, ненавидящими друг друга до глубины души. — Тогда про что ты? — спрашивает Минхо после паузы. — Тебе нужно прекратить со мной разговоривать, — шепчет Чан. — Прежде чем всё рухнет. Минхо делает шаг вперёд. Его сердце колотится, стучит в жилах. — Что рухнет? Чан начинает отворачиваться, но Минхо крепко хватается за его запястье, притягивая обратно. — Что рухнет? — настойчиво повторяет он. — Я тебя ненавижу, — яростно бросает Чан. Но глаза его выдают. — Я тебя ненавижу, Ли Минхо. Просто... держись от меня подальше. — Я знаю, — шепчет Минхо. Он пытается оттолкнуть Чана, но предательские пальцы всё ещё сжимают его воротник. Большие пальцы дотрагиваются до кожи Чана. Он видит удивление в глазах Чана и ждёт, что тот неизбежно отпрянет, но этого не происходит. Минхо чувствует жар его тела уже отсюда. Синяки — засосы — на шее Чана теперь совсем близко. Так близко, что он мог бы прикоснуться к ним губами. Провести губами по его коже. Узнать, какой звук Чан издаёт под чужими губами. Он опять касается кожи Чана, скользя большим пальцем по его груди, отчего Чан вздрагивает. Потом Чан делает шаг вперёд, и они оказываются почти нос к носу. — Что, — опасно произносит Чан, — по-твоему, ты творишь? Его взгляд мимолётно опускается к губам Минхо, и слишком долго задерживается там, чтобы быть случайностью. И боже, Минхо хочет — так сильно хочет, что от этого болит. — Чан, — слабо роняет Минхо. — Я... Это тоже новое. Это признание. Эта уязвимость рядом с ним. Но Минхо давно утратил контроль над ситуацией, над своими собственными реакциями. — Ты назвал меня хёном раньше, — глухо отвечает Чан. — Почему? Минхо судорожно выдыхает. Он даже не может собрать слова в предложение. В голове лишь, Я не хотел. Это просто вырвалось. Как и значительная часть того, что я говорю в твоём присутствии. Он невольно тянется и убирает непослушную прядь волос с лица Чана. Его пальцы задерживаются на щеке гриффиндорца дольше положеного, но вскоре опускаются на плечи. Это происходит так легко, словно по мышечной памяти. Чан на миг закрывает глаза. Когда они открываются, его ужасная ярость полностью заменена чем-то другим, чем-то, что посылает через живот Минхо рязряд тока. — Тогда я спрошу тебя снова, — шепчет он. — Что, по-твоему, ты творишь? Момент зависает между ними как оголённый провод. Минхо чувствует себя поражённым молнией. Пульс грохочет в груди. — Я... — Минхо запинается. Чан целует его. Сначала поцелуй оказывается сдержаннее, чем ожидал Минхо — из его уст вырывается тихий вздох удивления, когда их губы соприкасаются, а затем он осознаёт размеренное, напряжённое давление губ Чана на своих губах. Минхо не отпускает воротник Чана. Потом Чан расслабляется, притягивая Минхо ближе, и всё набирает обороты. Внезапно Чан обхватывает его талию, дёргая за края рубашки, пока она не освобождается от брюк, и как только руки Чана касаются живота Минхо, он чуть не шипит от потрясения. — Прости, — говорит Чан ему на ухо, тяжело дыша. — Я… Минхо качает головой. — Просто замолчи, — быстро бормочет он, страстно целуя Чана. Чан издаёт тихий стон удовольствия, отвечая на поцелуй с такой же страстью, параллельно блуждая ладонями по торсу Минхо, и Минхо целует его, пока его спина не упирается в стену, после чего Чан начинает возиться с ремнём Минхо, а Минхо полностью теряет способность мыслить. О боже, проносится в его голове, о боже, о боже, о боже… Руки Чана сползают под резинку его нижнего белья, и Минхо беспомощно стонет ему в рот. — Не здесь, — лепечет он, отстраняясь лишь настолько, чтобы заговорить. — Мы не можем делать это здесь. Он указывает на улицу всего в пятидесяти футах от них, всё ещё полную шума и людей. Он уже почти возбудился. Он не может кончить в штанах в общественном месте, как бы ему ни хотелось, чтобы Чан продолжал прикасаться к нему вечно. Чан вздыхает. — Окей, ты прав, — пыхтит он, раздражённо оглядываясь на улицу, а потом вдруг резко и весело смеётся. — Знаешь, это ужасная идея, но ты мог бы пойти со мной домой. Минхо даже не задумывается. — Да, — выдыхает он. Да, да, да, да. Ещё один проблеск удивления на лице Чана — согласие Минхо явно застало его врасплох. Чан достаёт телефон из кармана, вероятно, чтобы написать друзьям, и Минхо впервые получает возможность понаблюдать за ним с начала их поцелуев. Он выглядит нереально. Его волосы растрёпаны от рук Минхо, рубашка расстёгнута на несколько пуговиц (это Минхо сделал?), губы покрасневшие от давления его собственных. Он выглядит развратным. Минхо ничего не может поделать. Он берёт Чана за подбородок и снова целует его, нежно и медленно. Чан, видимо, легко отвлекающийся, засовывает телефон обратно в карман брюк, и слегка тянет Минхо за волосы, откидывая его голову назад. Минхо озадаченно смотрит на него. — Что… Чан качает головой, утыкаясь губами в шею Минхо, и Минхо наслаждается блаженным моментом, в течении которого Чан ласкает его кожу, пока тот не отстраняется, напоследок чмокнув его в плечо. — Не выгляди таким разочарованным, Ли, — уголки губ Чана подрагивают в улыбке. — Мы можем продолжить это в моей постели, а не у стены этого бара. Минхо закрывает глаза. Это слово, у стены, заставляет целую стаю бабочек вспорхнуть у него в животе, и он позволяет мыслям унести себя на долгую секунду, прежде чем открыть глаза и увидеть, как Чан заканчивает своё сообщение. — Тогда отведи меня домой, — немедля говорит Минхо, и ловит ещё один резкий взгляд удивления, который Чан поспешно скрывает. Чан целует его, нежно и напористо, а потом шепчет: — Думаю, так и сделаю. Они добираются до тесной квартиры на пятом этаже неподалёку от Косого переулка, поднимаясь по лестничным пролётам, в основном пахнущими пивом и чем-то вроде мочи. Предвкушение нарастает в крови Минхо, как наркотик, до такой степени, что едва Чан открывает дверь, сердце вновь принимается бешено колотиться. Чан включает свет, пропуская Минхо вперёд, и с щелчком закрывает дверь. Помещение мгновенно освещается. Это типичная лондонская обстановка — студия с футоном, втиснутым в угол, потрёпанным диваном напротив настенного телевизора и примыкающей кухней с заваленными хламом столешницами. Чан, расстёгивая рубашку, небрежно бросает: — Ну, чувствуй себя как дома Минхо останавливает его. Стараясь скрыть дрожь в руках, он просит: — Дай мне. Томно взглянув на него, Чан уступает. Минхо медленно расправляется с каждой пуговицей под обжигающим взглядом Чана, добираясь до массивного ремня брюк, который расстёгивает со звяком метала. Он занимался этим всего единожды (с Чону, шепчет его мозг, только с Чону), но это было с тем, кто нравился ему лишь отчасти. С Чаном всё иначе. Всякий раз когда он двигается, сердце Минхо бьётся как барабан. Проклятье, даже когда он не двигается, Минхо пожирает предвкушение. Тепло тела Чана в нескольких дюймах от его собственного опьяняет, почти кружа голову. Какая-то глубинная, ранее неизвестная часть его хочет слизать пот с кожи Чана, и от этой мысли по венам прокатывается электрический рязряд. Чан неспешно проводит пальцами по ткани рубашки Минхо на его груди. — Я хочу снять это с тебя, — тихо произносит он. — Можно? Минхо молча кивает. Он не доверяет своему голосу. Чан скидывает свою формальную рубашку, затем помогает Минхо выбраться из своей. Каждое прикосновение пальцев Чана к плечам Минхо, когда тот стягивает с него рукава, посылает по позвоночнику волну жара. Теперь они оба в майках, а брюки свободно сидят на бёдрах. Чан медленно осматривает их, и едва слышно бормочет: — Господи. Я почти забыл, какой ты горячий в таком виде. В этом заявлении есть что-то настолько странное, что Минхо следовало бы приторзмозить и спросить, что он имел в виду. Ведь, в смысле, забыл? Они никогда раньше не занимались подобным. Но в этот момент мысль выскальзывает из головы Минхо. Он слишком занят наблюдением. Щёки Минхо заливаются румянцем. — Ты говоришь это, хотя сам выглядишь вот так. Он неопределённо указывает на тело Чана. В конце концов, если Минхо состоит из стройных, длинных конечностей, то у Чана бицепсы и пресс человека, живущего в спортзале. Минхо видит очертания мышц под обтягивающей, ребристой белой тканью майки. Он так сильно жаждет, что от этого ломит всё тело. Чан, конечно же, замечает, куда он смотрит, и ухмыляется. — Видимо, спасибо тому, что я чертовски крут в квиддиче. Минхо, впрочем, не упускает из виду, как его щёки тоже краснеют. — Я мог бы… — выдыхает Минхо. Съесть тебя. — Отсосать тебе. Чан тяжело дышит, прислоняясь к стене. Он качает головой с тихим смешком, а потом говорит: — Я должен был догадаться, что ты… Однако он не заканчивает фразу, поэтому Минхо так и не узнаёт, о чём Чан должен был догадаться. Вместо этого Чан тянется к нему, проводит ладонью по линии челюсти Минхо, а затем зарывается пальцами в его волосы. В его глазах появляется какое-то спокойствие, которого, как кажется Минхо, он никогда раньше не видел у Чана. Что-то интимное, задумчивое и оценивающее одновременно, словно Чан смотрит на него впервые. — Мы могли бы просто поцеловаться, — тихо предлагает Чан. — Я… — Минхо запинается на полуслове. Он не знает, как сказать это вслух, но в голове звучит ясно, Я так сильно хочу дотронуться до тебя, что это причиняет боль. Уловив выражение лица Минхо, Чан смеётся. — Хорошо. Я понял. Изогнув губы, он тянет Минхо вниз за волосы. Минхо со стоном опускается на колени. Ремень Чана звенит, ударяясь об пол. Перед Минхо тут же предстают длинные линии нижней части живота Чана, острый изгиб его тазовых костей над поясом боксеров, изгиб резинки, растягивающейся по бледной коже его бёдер. Рука Чана всё ещё не отрывается от его волос. — Тебе нужна карта? — забавленно спрашивает Чан. — Иди нахуй, — отвечает Минхо без привычного пыла. С комом в горле он медленно стягивает пояс боксеров Чана вниз, и нежно скользит губами по тазовой кости Чана один раз, второй. Чан задыхается. — Ну же, — лепечет он. — Боже. Ты же знаешь, что я тебя хочу. Минхо сглатывает очередной стон. Ему хочется немедленно прильнуть губами к губам Чана, проверить, чем ещё он может сбить дыхание другого мужчины, но вместо этого он откидывается назад на пятки и заявляет как можно более непринуждённо: — Знаешь, Бан, это прозвучало подозрительно похоже на мольбу. Рука в его волосах сжимается. — Нет, — на удивление легко возражает Чан. — Если сегодня кто-то и будет умолять, так это ты. Минхо сглатывает. — Да? — скептически бросает он. Он смотрит вверх; взгляд Чана полон жара. Он выдерживает его всего секунду, прежде чем снова опустить глаза с бешено колотящимся сердцем. Пальцы Чана обхватывают подбородок Минхо. — Не может быть, — благоговейно произносит он. — Тебе это нравится, не так ли? Я в основном шутил. Лицо Минхо вспыхивает. — Я… Он начинает отстраняться, но Чан останавливает его. — Не стесняйся, — плавно перебивает Чан. — Всё, что тебе нравится. Его большой палец нежно скользит по губам Минхо. В его глазах появляется незнакомая мягкость, тепло и… Минхо отводит взгляд, его дыхание внезапно сбивается на рваные вздохи. Он чуть было не принимает большой палец Чана в рот, но передумывает. Вместо этого он наконец делает то, чего так долго хотел. Когда его рот находит цель, он слышит, как Чан ахает, а сам Минхо слишком занят в течение некоторого времени, чтобы издать какой-либо звук, кроме стона.