ardor arcanum

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

День свадьбы Чанбина и Феликса выпадает на мягкие выходные в начале мая, задолго до первых признаков лета для большинства жителей севернее пятьдесят первой параллели. Когда Чан и Минхо находят приглашение у себя на пороге, Феликс и Чанбин уже вместе более четырёх с половиной лет, что для Минхо кажется ничтожно малым сроком, но для Феликса и Чанбина этого времени явно достаточно. К этому моменту Чан и Минхо уже успели побывать на нескольких свадьбах родственников Чана, так что сам факт посещения свадьбы не вызывает особого стресса. Нет, всё было бы куда менее нервным, если бы Чан не был шафером Чанбина, а значит, его участие в свадьбе (и, в какой-то степени, участие Минхо) расписано по определённому сценарию. С первого дня приходится беспокоиться о множестве вещей: планировать мальчишник Чанбина, помогать свидетелям в подборе цвета и фасона костюмов, организовывать транспорт, бронировать жильё, хранить обручальные кольца в безопасности и, разумеется, произносить одну из самых важных речей вечера. Давным-давно, в самом начале их отношений, Минхо мог бы наблюдать, как Чан барахтается в стрессе по этому поводу, с тем же уровнем понимания и сочувствия, с каким рыба смотрит на оленёнка, пытающегося встать на ноги. Но четыре года — это долгий срок, и к настоящему времени они прошли вместе через ссоры и болезни, смены работ и переезды, новые квартиры и проблемы с арендодателями, и, наконец, посещение различных семейных свадеб и похорон как единое целое. Времена, когда Минхо безучастно наблюдал, как Чан расхаживает по квартире перед важным событием, давно прошли, и на протяжении всего этого процесса Минхо, без особого недовольства, ощущал себя почти что помощником шафера. Но сегодня тот самый день. Девять месяцев работы — планирования, координации, проверок и перепроверок — официально завершаются, и вместе с этим завершается целый этап их жизни. В конце концов, их друзья женятся. Минхо чувствует, как исчезает тот странный промежуток между юностью и тем моментом, когда ты по-настоящему начинаешь ощущать себя взрослым. — Хён, — зовёт Минхо. — Ты готов? Хотя церемония официально начинается только в одиннадцать утра, шаферы должны быть на месте к девяти тридцати. Минхо, может, и не шафер, но он встречается с одним из них, а то есть, его предпочитаемое время прибытия не имеет значения. Чан приезжает к девяти тридцати, следовательно, и он должен быть там к девяти тридцати. Сейчас Минхо стоит в носках в прихожей их отельного номера, надевая свой чёрный пиджак и ожидая, пока его парень закончит собираться. Чан и так готовится целую вечность (точнее, откладывает всё до последней минуты), и сегодня не исключение. Утром Минхо даже специально полежал в постели, уставившись в стену, чтобы «подарить» ему немного времени, но это, очевидно, было бесполезно. — Почти, — напряжённо откликается Чан. — Просто опять ковыряюсь с запонками. Минутку. Суни возмущённо мяукает с кровати; его рыжая полосатая шерсть пестрит в солнечных лучах, льющихся из окна. Они подумывали оставить его дома, но он уже достаточно стар, и Минхо не смог бы заставить себя бросить его на четыре дня их отъезда. К счастью, он освоился в отеле как рыба в воде: уже облюбовал себе место на кровати и высказывает своё мнение как можно чаще. Запрещено ли привозить кота в отель? Скорее всего, но Минхо это не волнует, да и вообще, они ведь волшебники. Есть немало способов обойти правила и реальность в свою пользу. — Тс-с, — предупреждает Минхо Суни и заглядывает в дверной проём ванной. Чан стоит перед зеркалом, а ослепительный свет ламп очерчивает его лицо. Он выпрямил кудри, уложив их гелем так, что они искусно спадают на лоб. Его пальцы слегка дрожат, пока он возится с запонкамм, хотя Минхо не может определить, из-за раздражения это или волнения. Минхо проскальзывает в ванную и аккуратно отводит руки Чана. — Дай мне. — Нет, я сам... — Чан выдаёт разочарованный выдох. — Прости. Спасибо. Минхо качает головой, больше как в знак понимания, чем отрицания, и берёт его запястья. Он ловко застёгивает запонки за считанные секунды, а затем поднимает взгляд, чтобы их глаза встретились. — Эй, — спокойно обращается Минхо. — Тебе стоит расслабиться. Чан опускает голову. — Я знаю. — Нет, серьёзно, — добавляет Минхо, сжимая его плечо. — Это свадьба, а не экзамен. Чанбину наплевать, если ты случайно пропустишь пару слов из своей речи или если диджею снова придётся напоминать не ставить странные любовные песни Селестины Уорлок. Нестрашно, если всё будет не идеально. Следует короткая тишина. Чан избегает его взгляда, но вскоре медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на Минхо. — Я знаю, — признаётся он. — Чанбин сказал то же самое на мальчишнике вчера. Просто я не особо ему поверил. — Это ты здесь перфекционист, а не он, — Минхо отступает назад. — Просто чтобы ты был в курсе. Ты сам всё это на себя навешиваешь. На лице Чана мелькает слабая улыбка. — Будто ты не твердишь мне об этом постоянно. — Потому что я помогаю тебе стать менее зацикленным на идеале, — отвечает Минхо, выскальзывая из ванной. Он машинально проверяет время на часах. — Твой пиджак ещё на кровати? Чан фыркает. Следуя за ним из ванной, он спрашивает: — И как именно это должно помочь мне стать меньшим перфекционистом? — Пиджак, — повторяет Минхо. Он засовывает ноги в официальные туфли и придерживается рукой за стену для равновесия. — Эм, в шкафу, наверное, — рассеянно произносит Чан. — И это не ответ. Минхо молча тянется в шкаф в коридоре, и не глядя снимает с вешалки пиджак. — Иди сюда. Чан надевает пиджак. Натягивая туфли, он забавленно интересуется: — Ты так и будешь меня игнорировать или всё-таки ответишь? — Я тебя не игнорирую, — наконец говорит Минхо. — Я же сказал, что помогаю тебе с перфекционизмом. И помогаю прямо сейчас. Приподнимая бровь, Чан уточняет: — Что, разговором о перфекционизме? Это не считается. — Ну, ты практически минуту не ковырялся с запонками и не проверял время, — замечает Минхо, открывая дверь. — Я бы назвал это победой. А теперь, мистер Шафер, давай хотя бы доберёмся до места, прежде чем ты из-за этого помочишься в штаны, — он оглядывается через плечо. — Пока, Суни! Чан слегка толкает его, но всё же выходит следом. — Вау, спасибо, дорогой, — он закатывает глаза. — Когда ты неизбежно станешь шафером Хёнджина, напомни мне тоже побыть таким засранцем. Минхо уже достаточно хорошо его знает, чтобы понимать: он не обижен. Их плечи слишком часто сталкиваются по пути к лифту, чтобы это было случайностью, и к тому же он видит, как подёргиваются губы Чана. Когда они только начали встречаться, Минхо страшно боялся, что любые шутки такого типа способны подорвать их отношения. Сейчас же они перебрасываются колкостями так же легко, как дышат. Минхо косится на него. — Это при условии, что Хёнджин в принципе когда-нибудь осмелится сделать предложение. Они доходят до лифта, а за окном коридора виднеется гладкое BMW Чана на парковке внизу. — Возможно, это сделает Джисон, — буднично предполагает Чан, обнимая его за талию. Минхо фыркает. Его ладонь естественно скользит в ладонь Чана. — Очень смешно. — Эй, не будь к парнишке слишком строг, — отвечает Чан. — Я вот на мальчишнике узнал, что он вроде как боттом. У вас с ним может быть больше общего, чем ты думаешь. Теперь он вовсю ухмыляется, а Минхо на миг просто стоит, греясь изнутри, пока не осознаёт слова Чана. На этот раз уже Минхо толкает его, но лицо слишком красное, чтобы это выглядело убедительно. — Будто тебе это не нравится. — О, ещё как нравится, — Чан чмокает Минхо в висок. — Ты знаешь, что нравится. Свадебная площадка находится в ботаническом парке за городом, а дорожка, по которой персонал машет им, едва завидев Чана и Минхо в чёрных костюмах, окружена золотистыми жимолостными кустами и гортензиями с крупными сине-фиолетовыми цветами, чьи лепестки тонки, как крылья бабочек. Солнечные лучи пятнами ложатся на асфальт и на ярко-зелёную траву. Некоторое время они шагают в комфортной тишине. Чан нервно теребит часы, а Минхо просто наблюдает за ним. Когда-то он мог бы предложить Чану помочь завести часы, но после нескольких лет совместной жизни он знает, что нужно просто дать Чану делать своё дело. Чан становится дёрганым, когда нервничает, и если Минхо сейчас вмешается, ему нечем будет занять руки. Приближаясь к лужайке с белыми стульями, Чан наконец отрывает взгляд от запястья и тяжело вздыхает. Он прикусывает губу так сильно, что Минхо немного тревожится, как бы не пошла кровь. — Чан, — настойчиво обращается Минхо. Чан поворачивается к нему. — А? Минхо легко толкает его плечом. — Я же говорил. Ты не забудешь свою речь. — Мне кажется, я забываю её прямо сейчас, — бормочет Чан. Он пинает носком туфли случайный камешек и тише добавляет: — Не знаю. Наверное, ты прав. Просто… — Ты впервые шафер, — заканчивает за него Минхо. — А Чанбин твой лучший друг, поэтому ты боишься, что всё испортишь. Чан настороженно спрашивает: — Я так очевиден? Минхо не отвечает, в основном потому, что правильный ответ был бы, Нет, просто я люблю тебя так долго, что могу читать тебя как открытую книгу, а сейчас не время и не место для этого. Тем более Чан это знает. Он знает, что Чан знает. — Ты не забудешь свою речь, — повторяет Минхо, беря его за руку. Он тише добавляет: — А если забудешь, имей в виду, что я буду сидеть сзади и смеяться над тобой. Чан закатывает глаза, но губы у него подрагивают. — Ах, да пошёл ты. Они садятся спереди с левой стороны прохода, за пару рядов позади большой группы людей в синих и серебристых нарядах, которых Минхо может считать лишь семьёй Чанбина. Как только их замечают, статная женщина средних лет с очень узнаваемыми рыжими волосами машет Чану с широкой улыбкой. — Мама Чанбина, — быстро поясняет Чан, вставая с места. — Скоро вернусь. Минхо беззаботно кивает ему. Он так и предполагал. К тому же места за ними начинают заполняться, и он замечает одного из своих лучших друзей, Хёнджина, входящего под руку со своим парнем. Минхо машет им, но это оказывается лишним, ведь Джисон молниеносно спешит к родителям Феликса на другой стороне прохода, оставляя Хёнджина одного. В школе девчонки постоянно твердили, иногда прямо в лицо Минхо, что Хёнджин такой красивый, что похож на модель, и рост у него почти идеальный (куда ближе к метру восьмидесяти двум, чем у Минхо), и что в квиддич он играет как бог. Он ещё и полувейла, что оставалось тайной вплоть до конца седьмого курса Минхо и шестого курса Хёнджина, после чего его поклонницы стали ещё более невыносимыми. Половина гетеросексуальных девушек в школе в той или иной момент проявляли к Хёнджину интерес. Не помогало и то, что у него всегда была тихая, чуть напряжённая личность, заставляющая девочек шептаться друг с другом о том, что им хотелось бы «разобрать его мозг по кусочкам и понять, что в нём кроется». Минхо, однако, ни разу не смотрел на него так. Хёнджин безусловно красив, но Минхо всегда больше тянуло к парням из категории «завсегдатай качалки», чем к «прекрасный юноша». Тем более у него никогда не было терпения к романтическим интересам, которые хотя бы отчасти такие же мрачные, как он сам. — Я не могу задержаться надолго, — извиняющимся тоном сообщает Хёнджин, останавливаясь перед Минхо. — Джисон занял нам места рядом с мамой Феликса. Она хочет, чтобы шафер был спереди, а я, видимо, иду в комплекте. Джисон, естественно, шафер Феликса. Минхо постоянно забывает, что и у Чанбина, и у Феликса есть по шаферу; он и Чан так сосредоточены на обязанностях Чана со стороны Чанбина, что особо не думали о другой стороне свадебной процессии. Хёнджин одет в тёмно-синий костюм и серый галстук, зацепив пиджак на плече парой пальцев. Его почти платиновые светлые волосы — признак вейловского происхождения — короче обычного, едва касаются кончиков ушей. Такая длина — недавнее изменение: в школе они доходили до плеч, и их подруга Йеджи каждое утро вынуждала его позволить ей заплести маленькие косички. Но это было давно. Между тем Минхо пожимает плечами. — Я так и думал. Ты видел Сынмина и Чонина? Хёнджин качает головой. — Чонин сказал, что забыл забрать костюм у портного, поэтому пропустит церемонию. А вот насчёт Сынмина не знаю. Минхо фыркает. — Похоже, он решил не приходить. Сынмин, который и так не любит большие скопления людей, давно прояснил своё мнение о ещё более массовых свадьбах. То, что его вообще пригласили, до сих пор поражает Минхо, ведь Сынмин никогда особенно не дружил ни с Феликсом, ни с Чанбином. Видимо, Феликс был особенно щедр, составляя список гостей, но Минхо не жалуется. Это даёт ему и друзьям повод собраться вместе и пообщаться посреди их насыщенных взрослых жизней. Хёнджин криво улыбается. — Если честно, я бы этому не удивился. Минхо бросает взгляд на сторону Феликса, к Ли, где Джисон по-прежнему увлечённо обсуждает что-то с младшим родственником, и с любопытством спрашивает: — Джисон готов к своей речи на приёме? Хёнджин приподнимает бровь. — А Чан? Минхо выразительно смотрит на него. Из всех друзей он и Хёнджин поддерживают связь чаще всего, а значит, Хёнджин уже слышал на этой неделе, насколько Чан одержим этим. Хёнджин гораздо скрытнее в вопросах своих отношений — впрочем, он скрытен во всём, даже больше, чем Минхо — но не нужно быть гением, чтобы догадаться, как Джисон переживает свою ответственность. Любой, кто встречался с ним хотя бы раз, мог бы понять это. Губы Хёнджина подрагивают. — Да, я так и думал. Джисон тоже ужасно нервничает. Наверное, даже сильнее Чана. — Наверное, — соглашается Минхо. Когда дело доходит до волнения, Джисон определённо обгоняет Чана. Публичные выступления никогда не были проблемой для Чана; в конце концов, он всегда чувствовал себя комфортно перед толпой. В этот момент к ним подлетает запыхавшийся Джисон. — Хёнджин, милый, тебе срочно нужно подойти, ты ни за что не поверишь- — И тебе привет, Хан, — перебивает Минхо, выгибая бровь. За спиной Джисона Хёнджин корчит Минхо рожицу, будто сдерживает смех, но стоит Джисону обернуться, как выражение его лица мгновенно смягчается. — Привет, дорогой, — тихо здоровается Хёнджин, и уголки его губ трогает лёгкая улыбка. Минхо осознаёт, что у них почти одинаковые костюмы — Джисон в похожем, но не идентичном оттенке тёмно-синего, и это такие они, что он недоумевает, каким образом не заметил раньше. Джисон и Хёнджин всегда казались странной парой: Джисон едва дотягивает до метра семидесяти, с прямыми тёмными волосами и смешанным темпераментом свирепого гриффиндорца с ужасной тревожностью. По словам Хёнджина, в школе он учился неплохо, но, пожалуй, он один из самых больших скрытных ботаников, которых Минхо когда-либо встречал — видимо, результат того, что он единственный гриффиндорец в длинной череде рейвенкловцев. Они, как Чан с Минхо, проводили значительную часть времени в школе ругаясь, хотя, если быть честным, их ссоры больше походили на перебранки с удвоенной дозой сексуального и романтического напряжения. В их случае, в отличие от Минхо и Чана, всем с самого начала было ясно, что они друг другу нравятся. Спустя мгновение Джисон моргает, оглядываясь. — О, привет, Минхо, — через секунду его пальцы обвивают запястье Хёнджина, и он продолжает: — В общем, как я говорил- Джисон рассказывает дальше, но Минхо в основном его не слушает. Дело не в том, что он недолюбливает Джисона — этот этап давно пройден — просто невозможно бесконечно наблюдать, как твой лучший друг смотрит на своего парня так, словно тот развесил на небе луну и звёзды, при этом не начиная чувствовать себя лишним. — Простите, но мне нужно спасать Чана, — вмешивается Минхо. — Увидимся позже? — Конечно, увидимся, — забавленно отвечает Хёнджин. Джисон что-то ему бормочет, и через миг они вдвоём пробираются сквозь уже густую толпу, направляясь к своим местам. Минхо, которому на самом деле не нужно никого спасать, спокойно сидит практически до начала церемонии, пока Чан не бросается садиться рядом с ним прямо перед тем, как пианист позади приступает к игре. — Почему ты не с семьёй Чанбина? — шипит Минхо. Чан косится на него. — Умоляю, — шепчет он. — Я не собираюсь сидеть с мамой Чанбина всю церемонию. Минхо пожимает плечами. Справедливо. Он поворачивается обратно, как раз когда публика постепенно начинает вставать. Минхо ни разу не был на однополой свадьбе и предполагал, что один или оба из них пойдут к алтарю в сопровождении родителей, но Феликс и Чанбин полностью пропускают эту часть. Гости поднимаются, когда они идут по проходу в костюмах сочетающихся оттенков под тихую фортепианную мелодию, держась за руки. Минхо не припоминает, чтобы они когда-либо так широко улыбались. Они выглядят невероятно, невозможно счастливыми. Наконец они достигают алтаря, где их ожидает ведущий, и встают друг напротив друга, всё ещё держась за руки. Трава касается подошв их туфель, позади них — арочная шпалера, оплетённая плющом и белыми цветами. Фортепианная мелодия стихает, заменяясь естественными звуками ботанического сада: мягкому журчанию воды в фонтане неподалёку, щебетанию птиц в кронах деревьев, шелесту листвы на ветру. — Все собравшиеся, — начинает ведущий, — мы здесь, чтобы стать свидетелями союза Со Чанбина и Ли Феликса. Чанбин, желаешь ли ты начать? Следует короткая тишина, нарушаемая лишь хныками из первого ряда. Со своего места Минхо может заметить профиль матери Чанбина, вытирающей слёзы. Сделав неровный вдох, Чанбин достаёт помятую бумажку из кармана и принимается говорить. Рукописные клятвы не особенно длинные, но Чанбин охватывает всё самое важное: их историю как близких друзей, сожаление о разладе, момент осознания влюблённости в Феликса, признание — и всё это с яркой, хоть и дрожащей улыбкой. Вскоре Феликс делает то же самое. В конце концов, когда семьи Чанбина и Феликса в первых рядах уже всхлипывают от слёз, ведущий поворачивается к Чанбину и очень серьёзно спрашивает: — Со Чанбин, берёшь ли ты этого мужчину, Ли Феликса, в законные мужья, чтобы быть с ним и хранить его, в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? К изумлению Минхо, нижняя губа Чанбина подрагивает. — Да, — надломленно произносит он после паузы. Сказать, что Минхо и Чанбин никогда не были близкими друзьями — значит сильно преуменьшить, но в этот момент, наблюдая за переполненным эмоциями Чанбином, Минхо испытывает что-то неописуемое, и ему приходится быстро отвести взгляд. Он тяжело сглатывает. Чан, конечно же, замечает это и косится на него. Он ничего не говорит — слава Мерлину — а просто переплетает их пальцы у себя на коленях, и Минхо успокаивающе вдыхает. Тем временем Феликс нежно улыбается Чанбину и тянется, чтобы стереть слёзы с его лица. Некоторые из молодых голосов в зале издают умилённое ааа, а ещё три или четыре человека в первом ряду на стороне Чанбина начинают откровенно плакать. — А ты, Ли Феликс, — продолжает ведущий, когда Чанбин собирается с духом, — берёшь ли ты этого мужчину, Со Чанбина, в законные мужья, чтобы быть с ним и хранить его, в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — Да, — гораздо уверенее отвечает Феликс. Его глаза сияют. Ведущий ухмыляется. — Можете поцеловаться. И они целуются. Позже свадебное празднование перемещается в один из банкетных залов на территории, просторное помещение с богато украшенными стенами и нескончаемыми столами, накрытыми белыми скатертями и уставленными маленькими гирляндами. Чан, как шафер, остаётся фотографироваться, поэтому Минхо отправляется искать свой стол в одиночку. Разумеется, рассадка гостей разложена в алфавитном порядке на двух‑трёх столах и напечатана нереально микроскопическим шрифтом. Минхо как раз щурится, вчитываясь в список, когда из-за спины доносится знакомый голос. — Ставлю десять баксов, что ты со мной за двадцать третьим столом, — непринуждённо заявляет Чонин, возникая из толпы. Он машет перед лицом Минхо карточкой с надписью Ян Чонин, стол 23, выполненной курсивом, который Минхо считает до смешного миллениальским. Для большинства людей Чонин производит впечатление прилежного молодого офисного работника, но Чонин за закрытыми дверями — его полная противоположность. На самом деле, Минхо кажется, что с каждым годом их знакомства тот становится всё более и более проказливым. Минхо выгибает бровь. — Двадцать третий стол? Это где‑нибудь в конце зала? — В самом-самом конце, — подтверждает Чонин с коварной ухмылкой. — Судя по всему там, где и положено быть слизеринцам, — он заглядывает Минхо через плечо и уверенно добавляет: — Ага. Ты не туда смотришь. «Л» вон там. Видишь? В углу. Минхо берёт свою карточку с края стола. Ли Минхо, стол 23. Долгий момент он просто разглядывает её. Потом, как бы невзначай, замечает: — Кстати, Чан за вторым столом. — Ты хочешь за второй стол? — спрашивает Чонин, вскидывая бровь. — Нет, — признаёт Минхо. — Очевидно, нет. Слишком много гриффиндорцев. Последняя часть — шутка, из тех, которые он позволяет себе только с определёнными людьми. Остальные слизеринцы — одни из них; Чан и его разношёрстная компания друзей — другие. Чонин разражается хриплым смехом. — Давай проверим, добрался ли сюда Сынмин. Десять баксов, что он слился. — В последний раз говорю, — Минхо закатывает глаза, — я с тобой не спорю на деньги. Они начинают медленно пробираться сквозь толпу, уворачиваясь от родителей с маленькими детьми и группы рейвенкловцев, смутно знакомых Минхо со школы, после чего он делает большой крюк, обходя их. Чонин следует за ним. — Потому что ты всегда проигрываешь, — он пожимает плечами. — Ты старый, чувак. Стар как чёрт. Может, уже и хватку теряешь- — Давай найдём Сынмина, пока я тебя не убил, — перебивает Минхо, еле скрывая улыбку. Они доходят до двадцать третьего стола, и всё как и обещал Чонин: стол один из самых дальних от центрального для молодожёнов и граничит со столом, полностью занятым лысеющими мужчинами лет шестидесяти-семидесяти, которых Минхо может лишь предположительно отнести к деловым партнёрам отца Чанбина или Феликса. Их стол почти пуст, хотя Минхо замечает, что Чонин уже присвоил себе место, перекинув чёрный пиджак через спинку стула. Рядом с его стулом, как ни странно, сидит Ким Сынмин, а вот дальше, неожиданнее, Хван Хёнджин. — Какое совпадение, — щебечет Чонин, усаживаясь. — Сынмин-хён, мы как раз тебя обсуждали. Он перегибается через стол и выполняет какое-то сложное рукопожатие с Хёнджином. Сынмин приподнимает бровь. — Серьёзно? Минхо кивает ему, садясь напротив Чонина. — Я удивлён, что ты пришёл. Хёнджин говорил, ты не выходил на связь. — Эй, — Хёнджин поднимает руки. — В свою защиту скажу, что это правда. Он не писал мне, типа, восемнадцать часов. — Если честно, я подумывал проскочить, — признаётся Сынмин. — У меня тонна проверок на выходные. Я просто откладываю неизбежное. — Твои пятикурсники уже сдали СОВ? — любопытствует Хёнджин. Сынмин кривится. — К сожалению, нет. ЖАБА и СОВ стартуют на следующей неделе. Отсюда и поток проверок, — он откидывается назад и спокойно добавляет: — В следующей жизни, если я вдруг скажу вам, что хочу стать профессором в Хогвартсе, хватайте меня за плечи и трясите, пока я не выберу что-нибудь другое. — Что-то менее изматывающее? — лукаво интересуется Чонин. — Например, быть аврором? Этот спор у них уже был. Чонину едва исполнилось двадцать, он служит аврором меньше полутора лет, но, как сказал бы Сынмин, уже успел сделать это всеобщей проблемой. Сынмин прищуривается. — То, что кому-то вообще пришло в голову разрешить тебе стать аврором, поражает меня. Минхо понимает, что тот в основном шутит; между Сынмином и Чонином много подколок, но они одни из самых близких друзей в их компании. Помогает и то, что Чонин как минимум на год младше остальных, поэтому он стал чем-то вроде суррогатного любимого младшего брата — с ним можно препираться, но никогда не злиться всерьёз. — Если вы собираетесь начать нашу ежемесячную дискуссию «чья работа тяжелее», — сухо говорит Минхо, — дайте знать, чтобы я успел уйти. Чонин ухмыляется. — Ага, ты ведь всё равно никогда не выиграешь. Ты работаешь в самом скучном месте на планете. — Возможно, — пожимает плечами Минхо. — Зато у меня есть нормальный отпуск. И я ухожу домой в четыре. Минхо сменил отдел в Министерстве почти три года назад. Сейчас он работает в Отделе магического транспорта, преимущественно занимаясь регулированием портключей и сети летучего пороха. Пусть зарплата и не самая высокая, это компенсируется интересностью, по крайней мере для того, кто в школе блистал на занятиях по Заклинаниям, однако среди других волшебников у отдела репутация так себе. Если бы Минхо пришлось угадывать, причина скорее всего в том, что работать за столом в Отделе транспорта действительно звучит как самая скучное занятие на планете. — Ребята, я передумал, — влезает Хёнджин, а уголки его губ подрагивают. — Пожалуй, всё-таки у меня самая тяжёлая работа. — Можно мне его убить? — бесстрастно спрашивает Чонин, наклоняясь через стол к Минхо. — Пожалуйста? — Так, новое правило, — громко объявляет Сынмин, пряча лицо в ладонях. — Пока мои пятикурсники ещё не сдали свои долбаные СОВ по Истории магии, любой, кто считает, что плохой день — это не забросить мяч в кольцо нужное количество раз, автоматически выбывает из обсуждения. Даже в шутку, — он выглядывает сквозь пальцы и устало обращается к Хёнджину: — Я видел ту статью о тебе в «Придире» на прошлой неделе. Ты прав, конечно. Нет ничего страшнее, чем сталкиваться с людьми, которые льстят тебе в местной газете. Чонин ковыряет скатерть. — Знаешь, хён, — замечает он, сдерживая ухмылку, — по-моему, журналистка назвала тебя красивым всего сорок три раза. Ты сдаёшь позиции, братан. Минхо качает головой. — Если быть точным, она называла тебя не красивым, а эфирным. Эфирным, как весенний ветер. И потом повторяла это снова и снова. Сынмин наконец поднимает голову. — Погодите, реально? — недоверчиво произносит он. — Я даже не читал статью так внимательно. Прошу, скажите, что вы шутите, — он оглядывает стол и повторяет: — Вы шутите. Да не может быть. Серьёзно? Она что, любовный роман пишет? Я думал, она должна была освещать матч по квиддичу, а не свои личные впечатления о лице Хёнджина. И вообще, если уж на то пошло, разве в составе «Паддлмир Юнайтед» больше никого нет, о ком можно написать? Чонин пожимает плечами. — Если верить «Придире», видимо, нет. «Паддлмир» играет матч, а эти журналисты превращают воскресную газету в шоу имени Хван Хёнджина. Будто он министр магии или типа того. Было время, когда не все подобные подколы, даже от друзей, Хёнджин просто замыкался в себе и словно исчезал, надевая своё специфическое нейтральное и отстранённое выражение лица, из-за которого люди шептались, Он и вправду наполовину вейла, не так ли? Но Хёнджин в двадцать два — совсем не тот, что в восемнадцать, и сегодня от того выражения нет и следа. — Ценю вашу поддержку, ребята, — непринуждённо говорит Хёнджин. — Вы умеете поднимать самооценку. Он выглядит практически невозмутимым, откинувшись назад и закинув руку на деревянную спинку стула. Чонин похлопывает Хёнджина по спине. — Всегда рад, чувак, — бодро отвечает он. — Как говорится, — подхватывает Сынмин, — кто‑то же должен держать тебя в тонусе. Вдруг Минхо осеняет мысль, и он поворачивается к Сынмину с максимально серьёзным выражением лица. — Слушай, никто из твоих студентов ещё не просил у тебя автограф Хёнджина? Они же не в курсе, что вы друзья? Кажется, кузина Чана учится у тебя на третьем курсе. Могу летом подкинуть ей эту идею, посмотрим, что она скажет. У Сынмина отвисает челюсть. Минхо пытается скрыть улыбку, но получается не очень. — Если ты это сделаешь, — угрожает Сынмин, — я убью тебя. — Да, — добавляет Хёнджин. — Пожалуйста, не надо. Впервые он выглядит почти смущённым, а его щёки слегка краснеют. — Тебе слова не давали, мистер Квиддич, — парирует Чонин. И вдруг оживляется: — О, постойте, кажется, сейчас будут речи. Минхо резко оборачивается и вовремя замечает, как Чан встаёт с места за передним столом, держа микрофон. — Можно минутку внимания? — неуверенно говорит он. Толпа постепенно успокаивается, а Феликс и Чанбин выжидающе поднимают головы со своих стульев слева от Чана. — Я знаю, слушать бесконечные речи шафера — всеми любимая часть вечера, — Чан улыбается. — Так что я постараюсь быть кратким. По залу прокатываются смешки. Чан глубоко вдыхает и начинает: — Мне было восемь лет, когда я впервые встретил Чанбина. Наши родители жили недалеко друг от друга в Годриковой впадине, и мне было трудно заводить друзей, так что мой папа решил помочь мне. Судя по всему, кто-то из других свидетелей выражает сомнение, потому что Чан поворачивается к ним с ухмылкой. — Да-да, знаю, трудно поверить. Но так и было. Родители устроили мне сюрприз в один очень жаркий июньский день, когда я с братом и сестрой гонял квоффл на заднем дворе. Мы играли довольно жёстко, и я чуть было не сбил брата с метлы, как тут услышал голос с земли. Я спустился, и этот худой мальчишка совершенно серьёзным тоном заявил, что если бы я действительно хотел победить, то уже прочёл бы Динамику полёта вперёд Оливера Мэндрейка, и знал бы, что нужно приложить ровно восемь шестых силы через левое плечо, чтобы нанести настоящий урон. Хохот прокатывается по залу. Со своего места Минхо замечает, как Чанбин закрывает лицо ладонью, что-то бурча Чану с сухой ухмылкой. — Именно, — весело откликается Чан, оглядывая зал. — Те, кто был знаком с Чанбином в том возрасте, помнят, что он никогда не боялся говорить прямо. И я думаю, с того момента я понял, что мы станем лучшими друзьями. Чан улыбается и продолжает: — В школе у нас были свои компании, потому что, как бы Чанбин ни притворялся, что это не так, он был невероятно популярен. Он всегда умел быть смешным в нужный момент, поэтому невольно притягивал к себе людей. И вот так, — он поворачивается к Феликсу, — мы познакомились с Джисоном и Феликсом. — Не знаю, известно ли вам, но именно Чанбин первым увидел этих двух первокурсников, бродивших по поезду, и решил пригласить их к нам. Оу, это Джисон и Феликс для тех, кто не учился с нами в Хогвартсе, — уточняет Чан. — И я помню, перед тем как пойти поздороваться, Чанбин повернулся ко мне и сказал: «Ну же, никогда не знаешь, кто останется в твоей жизни навсегда. Лучше заводить друзей, пока есть шанс». Несколько людей издают умилённые возгласы, и Чан кивает. — Да. Немного безумная мысль от двенадцатилетнего. Но он оказался прав. К концу поездки у нас появилось двое друзей на всю жизнь. А остальное, как говорится, история. Чан поворачивается к Чанбину. — Чанбин, — произносит он уже тише, — я редко говорю это вслух, потому что... не знаю, после стольких лет дружбы это как-то странно, но наблюдать, как ты влюбляешься в Феликса, было одним из самых ценных переживаний в моей жизни. Поистине. Немногие могут поделиться привилегией, как двое твоих ближайших друзей находят любовь друг в друге. А знать, что вы двое определённо, на сто процентов, родственные души, делает это ещё особенным. Чанбин что-то бормочет ему, широко распахнув глаза, а Чан смеётся: — Нет. Я серьёзно, дружище! Правда. В детстве я не особо верил в родственных душ, но вы двое — одна из немногих причин, почему я верю сейчас, — он прочищает горло и, поднимая бокал, заканчивает: — За Чанбина и Феликса. За родственные души. — За родственные души, — повторяют Чанбин и Феликс с одинаковыми улыбками. Они чокаются бокалами. И, каким-то образом, взгляд Чана скользит по залу и натыкается на Минхо. Он вновь чуть приподнимает бокал, и после короткой паузы Минхо отвечает тем же жестом. За родственные души, произносит Чан одними губами. Минхо улыбается, а сердце пропускает удар. Он думает, чувствуя тепло в груди, За родственные души. Немного позже, после того как отец Чанбина и отец Феликса выступили, а Джисон, как второй шафер, сказал своё слово, все возвращаются с тарелками от фуршетного стола, чтобы поужинать. В ушах Минхо жужжит низкий гул разговоров, пока он подтягивает свой стул ближе к столу, а его друзья уже принимаются за еду напротив. — Вы когда-нибудь думали, что захотите что-то вроде этого? — интересуется Чонин, отправляя в рот ложку картофельного пюре. — В смысле, свадьбу? — удивляется Минхо, отрывая взгляд от курицы, застыв с куском на полпути ко рту. — Ага, — выдаёт Чонин, словно это очевидно. Сынмин рядом с ним пожимает плечами. — Мне, в принципе, всё равно, но вы же знаете, родители моей девушки очень традиционные. У меня может не быть выбора. — Да, у моей девушки такие же, — признаётся Чонин. — Хотя мне свадьбы нравятся. Не знаю. Кажется, это довольно весело, — он смотрит на Минхо. — А ты? Чан вроде как поклонник свадеб. Он прав. Чан действительно любит свадьбы. Они ещё всерьёз не обсуждали брак, но это очевидно. Невозможно встречаться с человеком больше трёх с половиной лет и не иметь хотя бы примерного представления о том, чего они хотят от такого важного жизненного события. Но хочет ли он сам этого? Факт в том, что если бы он когда-нибудь вышел замуж, у него не было бы такой идеальной картинки семейной идиллии, как у Чанбина и Феликса, у которых, несмотря на трудности, родители в целом принимают их идентичность и отношения. В конце концов, обе пары родителей пришли, улыбаясь от уха до уха. Даже у Чанбина, при всех его гомофобных родственников, полно дружелюбных и поддерживающих младших кузенов со стороны семьи. Но Минхо, вероятно, никогда больше не заговорит со своими родителями. В первом ряду не будет заплаканных родственников, половина банкетного зала не будет забита многочисленной роднёй Ли. Семья у него была бы, конечно, но для Минхо она уже давно не о крови. В другой жизни, прежняя версия Минхо, до того как он собрал себя заново, была бы бесконечно обеспокоена этим. Он бы провёл собственную свадьбу, поглощённый сравнением и ненавистью к тому, что ему чего-то не хватает. Но, может, сейчас уже нет. Может, он всё-таки способен представить себя стоящим рядом с Чаном на сцене, слушающим речи друзей, поедающим чрезмерно дорогую банкетную еду и дающим обещание быть вместе навсегда. Не скоро — ему же всего двадцать три — но когда-нибудь. — Да, — наконец произносит Минхо. — Мы оба хотим чего-то такого. В этот момент кто-то чмокает его в макушку. — Привет, ребята, — говорит Чан, опускаясь на свободный стул рядом с ним. — Простите за опоздание. Минхо чувствует, как краснеет — он не уверен сколько Чан услышал — но, к счастью, Чан, похоже, ничего не замечает. Джисон садится рядом с Хёнджином. — Проблемы шафера, — виновато объясняет он. — Феликсу понадобилась помощь с одной надоедливой тётей. Минхо хмурится и поворачивается к своему парню. — Что ты здесь забыл? Ты же шафер Чанбина. Ты должен быть там, с другими свидетелями, — он смотрит на Джисона, уже удобно устроившегося рядом с Хёнджином, и добавляет: — Ты, полагаю, тоже. — Может, я и шафер Чанбина, но ты мой спутник жизни, — буднично отвечает Чан. — Они и так на меня там насмотрелись. Тем более, я никуда не исчезал. Минхо смотрит на него так долго, что Чан в конце концов поднимает глаза от еды. — Что? — моргает он. Минхо не уверен, что сможет что-то сказать. Вместо этого он просто переплетает их пальцы под столом, кладя их руки на бедро Чана. Впервые он замечает, что за их столом два лишних места, и Чан с Джисоном заняли их без колебаний. Если подумать, Феликс и Чанбин вполне могли выделить своим шаферам по два места: одно для официальной части, а одно подальше от суеты незнакомых родственников и остальных свидетелей. — Итак, — уголки губ Чана дёргаются, — что мы обсуждаем? Сынмин косится на него. — А ты же так хочешь узнать, старик. — Сынмин, — одновременно одёргивают его Минхо и Хёнджин, а затем переглядываются с одинаковыми ухмылками. Чонин хохочет. — Ну вот, опять начинается. Ужин плавно переходит в танцы, и после первого танца Феликса и Чанбина открытое пространство в центре банкетного зала быстро заполняется другими парами, родителями с детьми и редкими компаниями друзей. Почти сразу Джисон и Хёнджин вскакивают и присоединяются к веселью, исчезая в толпе и покачиваясь в такт задорной любовной песне Селестины Уорлок, которая, по мнению Минхо, была популярна у волшебников лет пятнадцать назад. На самом деле это не совсем стихия Минхо, но он всегда любил танцевать, поэтому Чану не требуется много усилий, чтобы уговорить его. Спустя пару минут они тоже оказываются на танцполе. Глаза Чана сияют под мерцающими огнями зала. Его правая рука греет талию Минхо, и на мгновение Минхо забывает о толпе вокруг, о гуле разговоров или о маленькой девочке рядом, танцующей с отцом и почти наступающей ему на ноги. Остаются только они и музыка. — Привет, — неожиданно раздаётся у самого уха Минхо, что он едва не подпрыгивает. — Давно не виделись. Минхо оборачивается. Чанбин стоит в нескольких шагах позади него, с лёгкой ухмылкой на лице. Феликс находится чуть позади. — Привет, поздравляю, — тут же отвечает Минхо, и с удивлением обнаруживает, что говорит искренне. Он знает этих двоих практически девять лет, и сказать, что между ними всё было гладко и спокойно, было бы огромным преувеличением. Но как-то они всё уладили, и теперь тут: они приглашают его в качестве плюс один на свою свадьбу, а он поздравляет их так, как сделал бы друг. — Спасибо, — радостно произносит Феликс. Он протягивает руку, чтобы приветствовать Минхо полуобъятием, и его обручальное кольцо — тонкая серебряная полоска — поблёскивает в свете. — Спасибо, что пришёл, кстати, — вставляет Чанбин. — Понимаю, наверное, это не совсем твоя компания. Вместо объятия он пожимает Минхо руку. Минхо качает головой, высвобождая ладонь. — Нет, всё было здорово. Спасибо за приглашение. — Да не за что, — легко отвечает Чанбин. И, улыбаясь, добавляет: — Ты с Чаном так давно, что я уже воспринимаю тебя как своего. Ухмыляясь, Чан подталкивает его локтем. — Видишь, ты теперь в клубе. Минхо закатывает глаза. — Прекрасно. Но удержаться от улыбки он всё раано не в силах. Гости начинают расходиться около десяти, но лишь после полуночи шаферы наконец заканчивают помогать с уборкой. Минхо и Чан выходят из банкетного зала и шагают по дорожке под кромешно тёмным небом, а луна наполовину скрыта облаками. С полудня температура упала примерно на десять градусов, и Минхо приходится прятать ладони под скрещёнными руками, чтобы согреться. Когда они поворачивают к парковке, у края тротуара виднеется пара знакомых лиц: высокий человек склоняется, чтобы что-то прошептать другому. Рядом с ними стоят Хёнджин и Джисон, словно Минхо и Чан застали их всех посреди разговора. Чан немедленно втягивает воздух. — Не может быть, — восклицает он. — Чхве Ёнджун? Минхо смутно вспоминает имя — тот вроде учился на одном году с Хёнджином и Джисоном в школе, гриффиндорец, который играл с Чаном в команде по квиддичу пару лет до выпуска Чана. Минхо ни разу с ним не общался, но знал о нём, главным образом потому, что за ним тянулась невероятно длинная череда бывших девушек из всех четырёх факультетов. Невысокий из двоих резко оборачивается. — Йо, Чан-хён, — ухмыляется Ёнджун. — Давно не виделись. Высокий округляет глаза. — Воу, да ладно. Чан притягивает Ёнджуна в объятия. — Как ты, братан? По-моему, я не видел тебя со времён выпуска. Ёнджун пожимает плечами. — Эх. Ну, знаешь. Играл за «Ос» год, потом меня отсеяли, а теперь работаю в банке. Прежде чем кто-либо успевает ответить, второй мужчина вскидывает бровь. — Эм. Это твой анализ последних четырёх лет своей жизни? — Ах, да, — протягивает Ёнджун, словно только осознаёт что-то. Его губы подрагивают. — Наверное, ты тоже был важен. Чан фыркает. — Санха, верно? — спрашивает он. — Я помню тебя со школы. Джисон рассказывал, что вы с Ёнджуном вечность не сходились. — Простите, ребята, — вмешивается Джисон с гримасой. — Не то чтобы я хотел раскрывать ваши секреты. Санха опускает голову. — Всё в порядке, — бормочет он, а его щёки розовеют. — Пожалуй, он прав. Это действительно заняло целую вечность. — Так вы теперь встречаетесь? — любопытствует Хёнджин. — Джисон об этом не упоминал. — Уже как четыре месяца? — отвечает Ёнджун. — Ага. — Эй, — внезапно говорит Санха, глядя на Джисона, — встретимся в пятницу на групповом ужине, да? Ёнджун и я на этот раз убедили всех парней. Будет что-то вроде маленького гриффиндорского воссоединения. — Естественно, — ухмыляется Джисон. — Я бы ни за что это не пропустил, — он указывает на Чана. — Тебе тоже стоит прийти. Чан поднимает руки. — Извините, но я не планирую врываться на ваше воссоединение соседей по комнате. — Нет, правда, — настаивает Джисон, слегка касаясь плеча Чана. — Подумай об этом. — Ладно, — соглашается Чан. — Подумаю, — взглянув на Минхо, он добавляет: — Наверное, нам пора. Наш кот до сих пор в отеле. — Вы привезли Суни в отель? — недоверчиво спрашивает Джисон, а потом качает головой. — Хотя чему я удивляюсь. Конечно привезли. Передайте ему привет от меня и Хёнджина. — Обязательно, — улыбается Минхо. — Увидимся, Хан. Они с Джисоном стукаются кулаками, затем Минхо быстро обнимает Хёнджина. Джисон и Чан делают то же самое, а Чан пожимает руки Ёнджуну и Санха. Минхо, который едва помнит их, и вовсе не пытается. — Пока, — хором восклицают Хёнджин и Джисон. Минхо машет рукой, и они с Чаном, взявшись за руки, направляются к машине, а позади мерцают яркие флуоресцентные уличные фонари. На следующий вечер они возвращаются домой и включают свет в своей тёмной квартире как раз в тот момент, когда солнце начинает опускаться за горизонт. Как только Чан открывает переноску, Суни выпрыгивает наружу, почти срываясь на галоп и прячется в безопасном пространстве под диваном. Жалюзи шелестят друг от друга от сквозняка, оставшегося из-за того, что они забыли закрыть окно. Чан морщится. — Он будет меня ненавидеть неделю, да? Минхо подталкивает его локтем. — О, всё будет нормально. Ты же знаешь, он ненавидит путешествия. Он молча забирает их общий чемодан и уносит в спальню, чтобы распаковаться. Позади слышится тихий шелест бумаги, пока Чан перебирает почту из их ящика внизу. — Ты готовишь ужин или я? — кричит Чан. — Я не помню. Минхо высовывает голову из спальни. — Давай просто закажем еду. — Я… — вздыхает Чан. — Разве мы не экономим? Он опирается на кухонную стойку; рукава его чёрной рубашки закатаны до локтей. — Не если мы возьмём кота из приюта, — мгновенно отвечает Минхо. — Нам не нужно столько откладывать. В последнее время они обсуждают возможность взять ещё одного кота. Точнее, Минхо обсуждает, а Чан слушает. Минхо считает, что уже процентов на восемьдесят убедил его. Ещё пара недель — и кто знает? — Да, но визиты к ветеринару стоят денег. — Да, — повторяет Минхо. — Но цена завести друга для Суни? Бесценна. — Может, он не хочет друга, — предполагает Чан. — Может, ему и одному хорошо. — Не знаю, — отвечает Минхо после короткой тишины. — Мне кажется, мы никогда не бываем по-настоящему счастливы в одиночестве. Повисает более долгая тишина. Чан лениво играет со своим кожаным браслетом на запастье, перескакивая взглядом между Минхо и кухонной столешницей. Трудно описать выражение его лица, но Минхо определённо видел его раньше. Старый знакомый. Минхо медленно пересекает комнату в носках и останавливается всего в нескольких дюймах от своего парня. — Что такое? — тихо спрашивает он. — Скажи. Чан пожимает плечами. — Ты никогда не был один, — бормочет он. — Ты это знаешь, правда? — Да, — говорит Минхо. Какая-то тяжёлая эмоция поднимается в его груди. Он сглатывает. — Теперь знаю. — Хорошо, — мягко произносит Чан. Он притягивает Минхо к поцелую и добавляет: — А сейчас давай закажем тайскую еду. Минхо ухмыляется. — Я знал, что смогу тебя убедить. Они заказывают тайскую еду и поглощают лапшу на диване прямо из коробок, а потом включают музыку, и Минхо умудряется убедить — вынудить — Чана потанцевать с ним. Они вальсируют по гостиной под тихую мелодию, а Минхо шепчет Чану названия па прямо на ухо. (Танцы были одним из немногих плюсов частных занятий в детстве, и в последнее время он всё чаще занимается ими, понемногу обучая Чана. Чан, как всегда, стремится учиться.) Позже они удаляются в спальню, где Минхо целует Чана до тех пор, пока тот не начинает задыхаться ему а губы, а затем руки Чана находят другие, более интимные места. Они делали это больше раз, чем Минхо может сосчитать, но он никогда не устанет от мягкого давления губ Чана, медленной ласки его рук и жара его кожи. Простыни шуршат за спиной, и они целуются до самого рассвета, пока наконец не устают. Когда Минхо засыпает, он видит сны. Сны теперь слаще. Теплее. Они очень похожи на реальность.