ardor arcanum

— Порядок в суде! — восклицает министр магии, ударяя молоточком по кафедре так сильно, чтобы его услышали. Бурные разговоры вокруг сразу же начинают стихать, а облачённые в красные мантии члены Верховного волшебного совета, Визенгамота, поднимаются по ступеням к своим местам. Минхо никогда раньше не бывал в зале суда Министерства, и по какой-то причине он ожидал большего: возможно, более драматичного освещения, мраморных трибун или клетки в центре, как ту, что раньше, по-видимому, использовали для обвиняемых Пожирателей Смерти. Однако этот зал совсем не такой: средняя зона с кафельным полом и одним чёрным стулом; деревянные скамьи Визенгамота, поднимающиеся вверх, и возвышенная кафедра в центре, которую, по словам Миён, называют судейской скамьёй. Пока зал постепенно стихает, Минхо занимает своё место на скамье немного в стороне от Визенгамота рядом с женщиной, которую он смутно узнаёт как Дахён. Она одета формально, как и он, в длинную шёлковую юбку и подходящую блузку, а тёмные волосы собраны в сложный пучок. — Вы, наверное, Минхо, — бормочет она. — Рада познакомиться, хоть и при таких обстоятельствах Минхо кивает. — Взаимно. Дахён неуверенно улыбается и добавляет: — Знаете, должна признаться, приятно не быть здесь одной. Минхо слышит металлический звон, и они оба одновременно поворачивают головы, чтобы увидеть, как его отца, закованного в цепи, ведут в зал суда. Следом идёт Миён, как всегда выглядящая самой профессиональной в комнате, а за ней — незнакомая Минхо рыжеволосая девушка. Сглотнув, Минхо отворачивается, как только взгляд его отца начинает сканировать зал. Они не разговаривали с прошлой ночи, то есть с момента его изгнания из дома, но не нужно быть гением, чтобы понять: Минхо вполне вероятно причастен к тому, что его сюда привели. Когда он наконец поднимает глаза, охрана уже усадила его отца на чёрный стул, приковав цепи к дереву. Через миг министр откашливается. — Мы открываем уголовное слушание сего дня, двадцатого июля, по делу о правонарушениях, совершённых неким Ли Минхёном, генеральным прокурором Отдела международного магического сотрудничества, проживающим по адресу Коттон-Сёркл, дом тридцать семь, Лондон. Допрос ведут я, До Кёнсу, министр магии, и Чон Хосок, председатель Верховного совета Визенгамота. Содействие обвинению оказывает Чо Миён, секретарша Отдела магического правопорядка. Свидетели защиты на данный момент не представлены, — он делает паузу. — Начнём. Минхо с комом в горле наблюдает, как отец поднимает голову. Холодным, чётким голосом он спрашивает: — Обвинения? К счастью, он не смотрит в сторону, где сидят Минхо и Дахён, напряжённые, словно струны. Министр наклоняет голову и громко объявляет: — Обвинения против подсудимого таковы: он добровольно и в полном осознании незаконности своих действий санкционировал применение Обливиэйт к своей бывшей секретарше, Ким Дахён, без предварительного согласования с Визенгамотом, тринадцатого июня текущего года. Основным доказательством обвинения являются внутренние записи штаб-квартиры стирателей памяти, фиксирующие утрату памяти истицы. Эти доказательства были переданы нам в прошлый понедельник и рассмотрены Визенгамотом, — министр опускает взгляд с кафедры. — Мисс Чо, ваше заявление? Минхо косится на Миён, всё ещё стоящую в нескольких шагах позади стула. С цокотом каблуков по плитке она подходит к трибуне, а её хвост колышется при каждом шаге. — Первая свидетельница обвинения — Чхве Лиа, сожительница истицы. Министр кивает рыжеволосой девушке, и рядом с Минхо Дахён резко втягивает воздух. — Мисс Чхве, прошу вас к трибуне. Министр жестом указывает мужчине справа от себя в красной мантии Визенгамота. Минхо смутно помнит, что его представляли как председателя Визенгамота. Чон Хосок, вроде бы? — Пожалуйста, назовите ваше полное имя, — монотонно произносит Хосок. Девушка мнёт руки. — Эм. Чхве Лиа. Хосок не реагирует. С тем же бесстрастным тоном он дважды стучит пальцами по столу и спрашивает: — Пожалуйста, опишите, что вы заметили у пострадавшей после проишествия. — Она изменилась, — протягивает Лиа. — Сначала я не понимала, что именно не так. Я думала, она больна или что-то в этом роде. У неё буквально ни с того ни с сего начинались сильные головные боли. Мы встречались со старыми друзьями с её работы, людьми, которых знаем восемь-девять лет, а она даже не могла вспомнить их имён. Потом её перевели в другой отдел. Что-то меняется в её взгляде. — Я не могла в это поверить, — сжато говорит она. — Она проработала на этой должности целый год безо всяких проблем, поэтому я позвонила одному из её руководителей. Он сказал, что она всё забыла. Даже то, чему учат в первую неделю после трудоустройства. Они просто не знали, что ещё делать, — она сглатывает, переводя взгляд чистой ненависти на отца Минхо. — Он забрал у неё воспоминания, — дрожащим голосом выдавливает она. — Я уверена в этом. Иного объяснения нет. Глаза Хосока перемещаются на Миён. — Мисс Чо? — К характерным признакам применения заклинания забвения относятся следующие, — отчётливо читает она с листка. — Головная боль, внезапная потеря узнавания людей, встреченных в определённых местах или в определённых ситуациях, повторяющиеся кошмары, резкое снижение успеваемости на работе или в учебном заведении. Как свидетельствует мисс Чхве, её подруга демонстрирует многие из этих признаков. — Это верно, — соглашается министр. — Однако, мисс Чо, мистер Ли способен с тем же успехом утверждать, что эти признаки могут быть вызваны рядом других факторов. Симптоматика подразумевает. Не доказывает. Вам нужен свидетель происшествия. Минхо наблюдает, как несколько членов Визенгамота принимаются кивать. — Да, — добавляет Хосок. — Это серьёзные обвинения, а мистер Ли — уважаемый сотрудник Министерства. Одних лишь головных болей недостаточно. — Согласна, — отвечает Миён, и Минхо понимает, что никто из Визенгамота этого не ожидал, включая министра, потому что все тридцать или сорок пар глаз одновременно обращаются к ней. Она бросает короткий взгляд на Минхо, и слегка улыбается. Минхо тут же кивает ей в ответ. — Именно поэтому, — продолжает она уже громче, — мы внесли в дело мистера Ли дополнительное обвинение. По залу прокатывается тихий ропот, члены Визенгамота перешёптываются между собой, а министр супится. — Мисс Чо, это крайне необычно. — Абсолютно, — Миён оглядывается через плечо, где в полутени за выступающей стеной стоит фигура. — И я приношу суду свои извинения. Но полагаю, вы сочтёте это дополнительное обвинение весьма просветляющим. Хосок и министр обмениваются долгим взглядом. В конце концов, министр нерешительно склоняет голову. — Продолжайте. — Благодарю, — плавно произносит Миён. — Не могли бы вы все обратить внимание на молодого человека, сидящего рядом с мисс Ким Дахён? Сорок пар глаз молниеносно устремляются на Минхо. Он замечает немало хмурых лиц. — Этот молодой человек, — поясняет Миён, — сын Ли Минхёна. Теперь моя команда будет утверждать, что мистер Ли также обвиняется в санкционировании применения Обливиэйт к своему сыну, полного имени Ли Минхо, нынешнего сотрудника того же отдела, без предварительного согласования с Визенгамотом двадцать шестого августа прошлого календарного года, — она вдыхает. — У нас может и не быть свидетеля по обвинению мисс Ким, но по этому пункту мы, в действительности, можем представить суду очевидца произошедшего. В зале поднимается куда более громкий ропот, и Минхо замечает, как несколько десятков волшебников в красных мантиях поворачиваются друг к другу. Мерлин, думает он, чувствуя, как колотится сердце. Ну, вот и оно. Это то, что он и Миён обсуждали до раннего утра: внести его информацию в дело. Значительную часть недели Минхо был уверен, что не выдержит. Даже просто присутствовать на процессе против собственного отца казалось ему непосильным. Но прошлой ночью ему не давал покоя разговор с Чаном на выходных. Что он тогда сказал? Мы всегда несём ответственность за помощь другим в нужде, независимо от последствий? Слишком категоричное утверждение, которое Минхо склонен высказывать в моменты сильных эмоций. Если подумать, на самом деле он имел в виду вот что: он, как и любой другой, обязан помогать там, где способен. Он помог Дахён, участвуя в исследованиях Миён, хотя мысль о том, что отец об этом узнает, пугала его до смерти. А в последние несколько дней он думал о том, что, возможно, эта обязанность распространяется и на него самого. Этот момент, наблюдая, как отец оглядывает зал прищуренными глазами, наверное, близок к самому страшному моменту в жизни Минхо. Но он больше не живёт ради отца — он живёт ради себя. И, возможно, это начинается с того, чтобы противостоять ему не только прошлой ночью, но и здесь, перед всеми этими людьми. Взгляд отца скользит к Минхо, и невозможно не заметить жесткость в его глазах. — Мне не было известно о втором обвинении. — Похоже, вам стоит поблагодарить сторону обвинения за добавление в последний момент, — мягко отвечает министр. — Мисс Чо, сейчас самое время представить вашего свидетеля. Миён снова оглядывается, и указывает рядом с собой. — Мистер Бан, — говорит она. На миг в её голосе появляется почти нервозная нотка. — Прошу вас к трибуне. Чан медленно выходит вперёд, держа руки в карманах брюк. Он одет по-рабочему: чёрные классические брюки, белая рубашка и чёрный галстук, который Минхо помог ему завязать сегодня утром. Его взгляд прикован к Визенгамоту. Министр несколько секунд оценивающе рассматривает его, а затем спрашивает: — Пожалуйста, назовите ваше полное имя для протокола. — Бан Чан, — ровно отвечает Чан. В зале опять прокатывается едва уловимый ропот; каким-то образом родители Чана знамениты даже тут. Если честно, Минхо подозревает, что невозможно оставаться чистокровным гриффиндорцем и входить в один из самых влиятельных советов страны, не приобретя определённой известности. Хосок подаёт голос: — И каковы ваши отношения с истцом? — Я его партнёр. Хосок приподнимает бровь. — Рабочий партнёр? — Нет, эм… — Чан сглатывает. — Романтический партнёр. — Не могли бы вы уточнить? — настаивает Хосок. — Исключительно для протокола. И тут Минхо внезапно осеняет, что технически они так и не обозначили, кем приходятся друг другу. Неудивительно, что Чан теряется. Он пытается поймать глаза Чана, но тот до сих пор смотрит на министра, прикусывая губу. — Он мой парень, — в итоге говорит Чан. Он косится на Минхо, и его щёки заливаются румянцем. Нетрудно интерпретировать выражение его лица: он явно чувствует, что переступил границу, а во взгляде читается извинение. Минхо поспешно произносит одними губами, всё в порядке. Он отказывается смотреть на отца, который всё ещё молча сидит на стуле. Что-то в взгляде Чана смягчается. Он посылает Минхо неуверенную улыбку. — Благодарю, мистер Бан, — произносит министр. — Вы утверждаете, что были свидетелем применения заклинания забвения к… — здесь он почти незаметно делает паузу, — …Ли Минхо, датированной двадцать шестым августа прошлого года? Чан кивает. — Да. — Пожалуйста, опишите произошедшее суду. — Эм, — Чан ещё раз косится на Минхо. — Мы с Минхо… Минхо едва заметно кивает ему. Всё нормально, думает он, надеясь, что это видно по его лицу. Всё нормально. Чан быстро вдыхает. — Мы с Минхо столкнулись незадолго после того, как меня наняли в июне, — заговаривает он, — и вскоре начали встречаться. Я знал, что он скрывает наши отношения от своего отца, нашего босса, но не понимал, до какой степени. В тот день Минхо не появился на работе, что показалось мне странным, но я предположил, что он просто заболел. Потом мистер Ли попросил меня задержаться после работы. Раньше у меня никогда не было дисциплинарных проблем, поэтому я был в замешательстве, но остался, пока все не ушли. И тогда я увидел Минхо. Выражение лица Чана меняется. — Его родители отвели нас в кабинет его отца, и тот объяснил, что ему не нравится, что мы вместе. Он узнал об этом и был очень зол, — Чан мягко вдыхает. — Затем он сказал, что заберёт у Минхо воспоминания. Я загородил его, ведь знал, что на него не наложат заклинание, пока я стою на пути. Я думал, этого будет достаточно. Но потом его отец сказал, что знает, где работает мой папа. Оу, эм, мой папа раньше работал в Отделе магических происшествий и катастроф. И мистер Ли сказал… — он замолкает, а выражение его лица пустеет. — Он сказал… — Да? — подталкивает министр. — Он сказал, что дружит с главой отдела, — тихо продолжает Чан. — И что если я не отойду от Минхо, он добьётся увольнения моего папы, или, возможно, его смерти. Кто-то из Визенгамота ахает. Ненадолго создаётся впечатление, будто весь зал застывает. А затем ропот вспыхивает снова, распространяющийся по залу, как лесной пожар. Краем глаза Минхо замечает, как Дахён резко поворачивает голову в его сторону, но он смотрит лишь на Чана. Отец Минхо выпрямляется, и холодное выражение его лица сменяется чем-то похожим на панику. — Возражаю! Министр приподнимает бровь. — Да? — У него нет доказательств, — выпаливает отец Минхо. — Это его слово против моего. — Министр, — спокойно вмешивается Миён. — Если позволите? Министр жестом приглашает её продолжать. — Кратко. На миг Миён выглядит почти нервной. — Мистер Бан передал свои воспоминания об этом событии эксперту по легилименции из команды обвинения, — её взгляд скользит к Чану. — Они признаны подлинными. Для Минхо это новость: он обсуждал с Миён только добавление собственного обвинения к делу. Значит, Чан передал воспоминание в четверг вечером, пока Минхо был в доме родителей, хотя кому конкретно он мог его передать, ему совершенно непонятно. Может, Розэ? — И кто же, — уточняет Хосок, — является этим экспертом? Минхо оглядывается, ожидая, что встанет кто-то из Визенгамота, но поражается, когда Миён неуверенно поднимает руку. Он и понятия не имел, что Миён практикует легилименцию. Насколько ему известно, студентам Хогвартса обычно запрещают её изучать из-за риска злоупотреблений (если ты умеешь читать мысли профессора, стал бы ты вообще учиться?). Справедливости ради, он понимает, почему Миён держала это в тайне. В последние недели он вряд ли чувствовал бы себя рядом с ней так же комфортно, если бы был в курсе. Какая-то более циничная часть его гадает, не прочитала ли она мысли Чана и не знала ли об утрате памяти Минхо с самого начала. Однако с другой стороны, она выглядела такой измученной, когда появилась на пороге квартиры Чана с папками… — Я уже передала суду соответствующую документацию, — быстро сообщает Миён, словно предугадывая вероятные дебаты. — Вы можете ознакомиться с ней на странице 54.1. Министр отмахивается. Очевидно, он впечатлён куда меньше, чем Визенгамот. — Нет-нет. Не нужно. Возражение мистера Ли отклонено. Мистер Бан, продолжайте. Чан переминается с ноги на ногу, явно ощущая тяжесть устремлённых на него взглядов. — Как я уже сказал, мистер Ли угрожал моему папе, — он сглатывает. — Я поверил, что он серьёзен. Поэтому я отошёл, и его жена сделала это. На словах сделала это его голос понижается практически до шёпота. Словно ему физически трудно их произнести. Между тем Минхо ненадолго закрывает глаза. Он вспоминает то, что показал ему Чан, тот ужас в его голосе, когда он сжимал лицо Минхо и надломленно выдавил, Минхо, мой папа. На секунду кажется, что весь зал задерживает дыхание. — Не могли бы вы уточнить, мистер Бан? — вклинивается Хосок. — Исключительно для протокола. Даже он звучит непривычно сдержанно. — Мистер Ли приказал своей жене стереть память Минхо, — повторяет Чан. Боль пробегает по его лицу. — И затем она наложила Обливиэйт. — Спасибо, Чан, — мягко произносит Миён. Потом обращается к суду: — Напомню, что миссис Ли возглавляет штаб-квартиру стирателей памяти. — Благодарю, мисс Чо, — говорит Министр. — Думаю, мы услышали достаточно. Визенгамот совещается, кажется, целую вечность, но на самом деле проходит не более десяти минут. Всё это время Минхо чувствует себя натянутым, как пружина. Он ощущает мрачный взгляд отца через весь зал, и слышит тихий плач Дахён на скамье рядом. Пожалуйста, единственная мысль, переполняющая его разум, раскалённая ослепляющей тревогой. Пожалуйста. Когда Визенгамот возвращается, министр на долгий момент замирает перед судом, сжимая молоточек в кулаке. Наконец он произносит: — Все, кто выступает за полное оправдание подсудимого, прошу поднять левую руку. Минхо с комом в горле смотрит, как лишь трое из толпы поднимают руки. Теперь, стоило им выделиться, он узнаёт одно из лиц: отец Бомина, его бывший профессор по Зельеварению. Но никого больше. Остальные члены Визенгамота неподвижны. — Те, кто выступает за признание виновным? Постепенно каждый второй член Визенгамота, около тридцати-сорока волшебниц и волшебников, поднимают левые руки. Минхо пытается разглядеть их по одному, запомнить лица, но их слишком много. Он успевает отметить лишь нескольких, но их эмоции захватывают дух. А затем, словно во сне, он видит, как к ним присоединяются министр магии и председатель Визенгамота. Все опускают руки. Медленно, мучительно медленно, министр магии наклоняется ближе к краю своего стола. — Ли Минхён, — громогласным голосом отчеканивает он. — Вы признаны виновным в совершении одного из самых тяжких преступлений в волшебном мире против двух ваших сотрудников, включая вашего собственного родственника. Он делает паузу, глядя на стол. — В следующий раз, когда вы появитесь здесь, а это произойдёт приблизительно через четыре часа, будет решаться точный срок вашего заключения в Азкабане. Впрочем, если суд позволит высказать личное мнение? Никто не отвечает. Спустя мгновение министр продолжает, а в его интонации едва заметно проступает жестокость: — Советую вам насладиться этим моментом. Вполне вероятно, это последний раз, когда вы находитесь на свободе, — он откидывается назад. — Заседание объявляется закрытым. Мир кажется мягким, как сон, растянутым и истончённым, как ириска. Минхо смутно осознаёт, что Визенгамот принимается подниматься со своих мест, что охранники ставят его отца на ноги и силой выводят его из зала, но он почти не обращает внимания. В шуме голосов взгляд Минхо находит Чана, и больше он ни о чём не думает. Сердце поёт в груди. Всё кончено, неверяще проносится в его голове. Это кажется невозможным. Будто он вот-вот проснётся. Чан подходит к краю трибун, засунув руки в карманы. — Ли, — тепло обращается он. Странное чувство в груди Минхо начинает рассеиваться. Постепенно он снова ощущает собственные руки. — Бан, — в тон ему отвечает Минхо, приподнимая бровь. Чан разглядывает его. — Ты в порядке? — Да, — признаётся Минхо и с удивлением понимает, что это правда. — А ты? — Да, — говорит Чан. Уголки его губ изгибаются. — А как иначе? Мы справились. Минхо тянется через ограждение трибун и ловит руку Чана, переплетая их пальцы. — Ну, — тянет он, оглядываясь вокруг. — И что теперь? Кожа Чана тёплая, мягкая и настоящая, такая же реальная, как давление дерева о локоть Минхо, как нежное касание кожи Дахён о его ноги, когда она протискивается мимо, шепча «спасибо». Чан пожимает плечами. — Не знаю, — отвечает он, сжимая руку Минхо. — Пойдём и выясним. После работы, когда образ отца окончательно выцветает из памяти Минхо, они идут ужинать в магловский ресторан в городе. В таком виде они, скорее всего, составляют странную пару: слизеринец с прямыми волосами, долговязый, молчаливый и, наверное, немного неловкий и кудрявый гриффиндорец, мускулистый, приветливый и уверенный в себе. Но, находясь рядом у стойки администратора, пока Чан помогает Минхо поправить запонки, Минхо думает лишь о том, что они всё сильнее ощущаются как команда. Как партнёры. Как, наверное, парни. Администратор сажает их за столик на двоих в глубине зала, где приглушённый свет бросает тени на черты лица Чана. Они наклоняются друг к другу через стол, шепчутся, болтают и смеются за двумя закусками, основными блюдами, а потом за десертом. И вот, когда Чан доедает последний кусочек шоколадного торта, Минхо внезапно пронзает мысль, острая, как тиски. — Слушай, эм, я тут думал, — начинает он и замолкает. Он чувствует, как учащается сердцебиение. Чан отрывает глаза от тарелки. Должно быть, он замечает перемену в эмоциях Минхо, потому что его улыбка меркнет. — Да? — настороженно спрашивает он. — Просто… — Минхо запинается. — Кажется, я так и не извинился за то, как вёл себя в школе. Чан быстро качает головой. — Минхо, правда, не нужно- — Нет, пожалуйста, — перебивает Минхо. — Мне нужно. Чан выжидающе смотрит на него, и Минхо на мгновение закрывает глаза. Ну вот. — Я вёл себя так, что мне за это стыдно, — бормочет он, опуская взгляд на стол. Он много раз репетировал это в голове, но вслух всё ощущается иначе. Тяжелее. Он слегка неустойчиво продолжает: — По отношению ко многим, но особенно к тебе. Я считал, что если попытаюсь тебя ненавидеть, это изменит мои чувства, но очевидно, это ничего не дало. И, наверное, правда в том, что я тебе завидовал. Гриффиндорам в принципе, но особенно тебе. Чистокровные слизеринцы не… добры, и я не знаю, у тебя всё выглядело так легко. У тебя было столько друзей, ты был добр к тем, кого мои сокурсники ненавидели, к тем, у кого было мало друзей — таким же, как я, и… — Минхо почти умолкает, но всё же договаривает с бешено колотящимся сердцем: — Я хотел, чтобы кто-нибудь был так же добр ко мне. Он открывает глаза и видит, что Чан пристально смотрит на него. Прежде чем он успевает струсить, Минхо продолжает: — И я гей. Конечно, ты это знаешь, но я тогда не знал. Я только понимал, что один твой вид необъяснимо злит меня. Поэтому я ужасно обращался с тобой, будто это могло исправить то, как сильно я хотел узнать тебя, даже осознавая, что ничего не получится. И, кажется, даже сейчас я всё ещё боюсь, что ты однажды поймёшь, что я никогда не буду для тебя достаточно хорош, и оставишь меня одного — как раньше. — Но я не собираюсь тебя оставлять, — яростно возражает Чан. — И ты вообще-то не один. У тебя есть друзья. Много, если верить Чанбину. — Да, я знаю. Сейчас знаю. Но я не об этом. Это другое. Я не... — Минхо сглатывает. — Ты знаешь, что я тебя люблю. И очевидно, я влюблён в тебя уже какое-то время, но это длится дольше, чем ты думал. Дольше, чем даже я сам осознавал. Может, годы. Минхо снова шумно сглатывает, избегая взгляда Чана. — Так что я прошу прощения за то, каким я был, когда мы были младше. Вот и всё. Чан молчит, изучая лицо Минхо. Он открывает рот, потом закрывает его. Минхо прикусывает губу. — Во всяком случае, это всё, что я хотел сказать. — Тогда и я прошу прощения, — отвечает Чан. До того как Минхо успеет его прервать, он быстро добавляет: — Просто дай мне закончить. Думаю, ты этого не помнишь, но впервые мы встретились вовсе не в коридоре с Бомином и Джуном. Это было на платформе, ещё до того, как мы вообще добрались до Хогвартса. Минхо кивает. Чан прав — Минхо не помнит. Он ломал голову с тех пор, как оказался у Омутa памяти, пытаясь восстановить тот момент, но помнит лишь как ушёл искать друзей семьи, потом родителей, а затем прощание. Когда воспоминание Чана показало, что Минхо не замечает его и его друзей, это действительно было так. — Моя мама сказала мне, что ты будешь таким же, как твой отец, и я ей поверил, — выражение лица Чана мрачнеет. — И позволил этому решить, заслуживаешь ли ты помощи. А не должен был. Это не я, и уж точно не тем человеком я хотел стать. Знаешь, я был старше тебя. Ну, и сейчас старше, но тогда такие вещи казались важными. И годами я размышлял о том, что могло бы случиться, если бы я всё-таки попытался тебе помочь. — Ты не смог бы, — мягко замечает Минхо, протягивая ладонь к руке Чана. — Я бы не позволил. Чан переплетает их пальцы. — Не знаю, — лепечет он. — В некоторые дни я уже не так уверен. Без понятия, так ли это у тебя, конечно, но иногда люди ведут себя подобным образом — защищаясь — в надежде, что кто-то им поможет. И ты прав в том, что говорил ранее. У нас есть обязанность помогать, когда мы способны. И, может, если бы я помог, ты бы не чувствовал себя обязанным дружить с Бомином и Джуном. Может, всего этого с твоим отцом не случилось бы. Внезапно Минхо больше не может встретиться с ним взглядом. Он вспоминает тот момент в туалете, который теперь видел глазами их обоих, и какая-то часть его вдруг начинает сомневаться. — И ещё… — Чан заметно сглатывает. — Дело не в том, что один ты говорил ужасные вещи. Я тоже наговорил тебе немало гадостей, о чём жалею. Так что… — он слабо улыбается. — Это всё, что я хотел сказать. Долгий миг они оба молчат, но впервые это тишина уютная. Не та, в которой им нечего сказать друг другу. — Хорошо, — наконец произносит Минхо. — Думаю, я понимаю. Не всё в порядке, ведь он знает, что Чан бы такого не принял. И если бы Чан сказал так, он, скорее всего, тоже не смог бы. Чан проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Минхо. — Я тоже, — выражение его лица меняется, и он гораздо мягче добавляет: — Кстати, ты сегодня был очень смелым. Я про то, как ты выступил против своего отца. Минхо качает головой. — Я сделал это не только ради себя. Ну, ладно, и ради себя тоже, но также ради Дахён и ради всех остальных в нашем офисе. Думаю… — он осекается. — Думаю, я больше не хочу делать или не делать что-то из-за страха перед мнением своего отца. С этого момента я хочу жить для себя. Глаза Чана блестят. — Хорошо, — просто говорит он. — Я рад. — Итак… — губы Минхо невольно растягиваются в улыбке. — Ты сказал «парень»? — Ты не выглядишь особенно расстроенным, — взгляд Чана внимательный. Будь это Минхо, он бы, наверное, спрятал лицо в ладонях, но Чан не такой. В таких вещах он уверен. — Мне понравилось, — признаётся Минхо, ощущая, как теплеет лицо. — Очень. — Отлично, — непринуждённо отвечает Чан. — Мне тоже. Он сжимает руку Минхо, и с ухмылкой добавляет: — Я люблю тебя, кстати. До сих пор не верю, что наконец могу это сказать. Минхо ухмыляется в ответ. — Знаю. Я тоже тебя люблю. Вернувшись в квартиру Чана, они включают музыку, смеются, разговаривают и танцуют до раннего утра. Минхо до безумия счастлив. Мир ощущается таким же огромным и ярким, как солнце. Вот оно, думает он, почти пьяный от этого чувства. Вот чего я хотел. Вот кого я хочу. В конце концов они постепенно снимают с себя одежду, целуясь снова и снова, пока Минхо не начинает казаться, что ему не хватает воздуха, а потом Чан прижимает его к простыням, переплетая пальцы над их головами, и шепча, Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.