Заходи, позорище

Бар тонул в звенящей пустоте. Барная стойка, начищенная до блеска, пустые столики, белеющие в полумраке, здесь царила мертвая тишина. Исхудавшие кошельки местных знатоков выпить давно прогнали их в шумные дворовые царства. Откуда, через распахнутое окно, лился смутный гул голосов и звон бьющегося стекла, их жизнь кипела там, в тесных беседках, забитых до отказа. А здесь, за спиной, лишь поблескивали огни. Дешёвые лампочки безуспешно пытались оживить тоску. И единственным смысловым центром этого заброшенного храма оставался увесистый графин с водкой. Боков сидел за стойкой уже... Хуй его знает, сколько. Он сбился со счёта. Не помнил, когда пришёл, не знал, который сейчас час. Просто сидел и пил, уходя с головой в своё ебучее нытьё. Маньяк. Злобин. Люба... А потом всплыли Райкина и Козырев. Блять, не в то русло мысли попёрли. Нет, блять! Раз уж начал этот внутренний диалог, надо было дожать до конца. А нахрен оно надо? Ну, ушла она с ним. Ну, было у них что-то... Да, блять. Его она и взглядом-то не удостоила, а с этим хером с одного слова пошла. Ладно, Добровольская, с ней всё ясно... Но Надя... Блять, ну не дура же. Должна была понять. Ладно, похуй. Ага, щас. Не, блять, совсем не похуй. Царственная особа оказалась на помине легка. Не успели о ней подумать, не то что вслух произнести, а она уже тут как тут. Явилась, словно на поминки собственной репутации. Сначала до боли знакомый силуэт. Потом тот самый голос, заказывающий коньяк. И наконец её бледное лицо в паре метров от него. — Че, совесть замучила? — выплюнул Боков, не отрывая взгляда от рюмки. Надежда проигнорировала вопрос с таким видом, будто просто смахнула со своего пальто невидимую пылинку. — Нормально тебя разворотило, — он сделал паузу. — А я предупреждал. Надежда не спеша взяла бокал и пересела за стойку рядом. — У Санька завтра свадьба, а она в истерике и меня ненавидит. Воздух сгустился. И тут Бокова дёрнул странный, необдуманный импульс. Игра «Кому хуже». — А меня... из гостиницы выселили, — произнёс Женя, затянувшись. Странно, но Райкина его игру не поддержала. Не сразу дошло. — Кочерга увез девушку и теперь её где-то убивает, — выдохнула она, глядя прямо. Женя потупил, но упрямо продолжил. —А мой друг спит с моей девушкой. —Я не могу сделать экспертизу, которую требует мэр. Ершову отдадут не мне, а в детский дом. Боков уставился в затёртую столешницу, мысленно перебирая возможные ответы. Не нашёл. —Ты выиграла, — хрипло констатировал он. Правила игры она поняла, но в этом соревновании точно не участвовала. Казалось, диалог исчерпан. Но спустя несколько секунд тягостного молчания Райкина нарушила тишину. —Боков, а зачем я живу? Паузы хватило ровно на то, чтобы Женя медленно повернул голову. —Я всегда думала, что должна поставить Санька на ноги... А теперь я думаю... а может, я ей ничего и не должна. Жить, чтобы сделать мир лучше? Бред. Никто не сможет изменить ад... Чтобы удовольствие от жизни получать... Я его давно уже не получаю. У меня даже друзей нет. — она горько усмехнулась. — Или близкой подруги. Меня все ненавидят. Все ненавидят. Мысль прозвучала в тишине со странной отчётливостью. И Боков... И он сам... А что Женя? Наверное, тоже. За что? За московскую проверку, блять. В клочья разорвал бы. И её. И Козырева. — А мне... — он затушил сигарету о пепельницу. — Кажется, что вокруг меня одна смерть. Ничего живого нет. Всё мёртвое. Надежда слушала молча, не двигаясь. Потом так же медленно повернула к нему голову. —Может, из-за осени? — Может. А может, жизнь такая. Она медленно опустила локти на стойку и уткнулась лицом в ладони. Пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь удержать разрывающуюся голову. В плечах, та самая, полнейшая усталость, что тяжелее трехтонного фургона. Женя наблюдал за ней краем глаза, затем раздражённо хмыкнул и налил себе ещё. Без капли желания. Автоматическая привычка. Наде бокала хватило. Он стоял перед ней почти полный. Она так и не подняла голову, застыв в немом упадке, пока Боков безвкусно тянул свою водку, глоток за глотком, словно пытаясь долить что-то в пустоту внутри себя. Через пару секунд Райкина медленно подняла голову. Она посмотрела на Женю, не сквозь него, как обычно, а прямо в глаза. В них была усталость и решимость что ли... Резко поднявшись с табурета, она слегка качнулась и оперлась рукой о стойку. —Всё. Пошли. — Ага. Куда? Вали куда хочешь, я тут останусь, — буркнул он в стакан, даже не оборачиваясь. Но она уже оказалась сзади. Руки грубо легли ему на плечи. —Бухой завтра придёшь — я тебя пинком в Москву и с позором. Женя слушал это с нарастающим омерзением. В голове всплыли обрывки представлений. Он резко, хотя и без грубости, дёрнул плечами, сбрасывая ее руки. Еле сдерживался, чтобы не высказать вслух всё, что думает об этой сцене. —Надежда, руки-то не распускай, — пробормотал он, глядя в сторону. Надя на секунду замерла, оценивая его реакцию, но все же разжала хватку. Боков тем временем налил себе ещё, пил так же не ради удовольствия, а потому что иначе эта ночь не кончится никогда. — Ты думаешь, от водки твои проблемы смоет? Они только крепче въедаются, как грязь в рубаху. Женя встал, отодвигая стул. Противно было. И молча направился к выходу. —Разбирайтесь без меня. Надоело. Райкина сама не понимала, зачем пошла за ним. Внутри всё кричало, что нужно развернуться и уйти, сохранив остатки гордости, но ноги несли вслед за пошатывающейся фигурой. Она глушила в себе всё, и гордость, и обиду, и отчаяние, просто шла, не в силах объяснить даже себе, почему это так важно. Боков, увидев это, помялся на месте, сглатывая комок отвращения. —Да пошли вы, — бросил он без злобы. — Конченые все. Пнул пустую банку, которая с грохотом покатилась по асфальту. Последнее, чего хотелось — ввязываться в этот цирк. Но ноги сами понесли его за Райкиной. Отставая на несколько шагов, он шёл, сжав кулаки в карманах, бормоча под нос ругательства. *** Надежда, затаив дыхание, бесшумно открыла дверь. В прихожей пахло старым паркетом и каким-то освежителем. В общем, пахло чужим и неприятным. — Заходи, позорище, — прошипела она, пропуская его вперёд. Женя вошёл, сжимая кулаки. Этот её тон, будто он собака. А ведь она с Козыревым... Мысль прорезала шилом. Он с силой швырнул куртку на вешалку, та громко свалилась на пол. —Сама позорище, — пробормотал он, достаточно громко, чтобы она услышала. Проходя в комнату, пнул валявшийся на пороге ботинок. Больше всего Боков злился на себя. За то, что не послал её нахуй, когда она пришла в бар. За то, что сейчас молча следует за ней, как пёс на поводке. Тошно, но ноги сами несли его за ней, предательски послушные. Он ненавидел её за Козырева. Ненавидел за эти команды. Но больше всего — за то, что у него не хватало воли развернуться и уйти. Медленно подойдя к шкафу, Надя открыла скрипящую дверцу и достала оттуда два сложенных пледа. Один, серый и поношенный, бросила Жене. Тот сидел на краю стула, пьяный до состояния, когда мир плывёт и распадается на отдельные кадры. Плед задел его плечо и бесшумно сполз на пол. Боков среагировал только на мягкий шлёпок ткани. —Блять... — буркнул он себе под нос, глядя на бесформенную кучу несфокусированным взглядом. Надежда на это лишь тяжело вздохнула. В её молчании читалось всё: и усталость, и привычная уже горечь, и капля презрения не столько к нему, сколько к себе за то, что оказалась в этой роли. Она развернула второй плед и накинула его себе на плечи, словно пытаясь укрыться от атмосферы комнаты. Женя с трудом приподнялся. Он наклонился, пальцы с неловкой медлительностью подхватили плед с пола. Не раздумывая, не глядя на Надю, он грузно опустился на противоположный край. Пружины жалобно вздохнули под его весом. Он не раздевался, не укрывался. Просто лёг поверх одеяла, отвернувшись к стене, скомкав тот плед в руках. А Надя наблюдала за этим молча, стоя посреди комнаты. Затем, не сказав ни слова, потушила свет. В темноте молчание стало тяжёлым. И вдруг хриплый Женин голос разрезал тишину. —А тебе он чё, комплименты делал, наверное? — Женя язвительно фыркнул. — Или сразу к делу, по-столичному быстренько? Он ждал ответа, надеялся на него. На скандал, на крик, на что угодно, что оправдало бы эту ядовитую злобу, что кипела у него внутри. Но в ответ была только тишина, которую он сам же и заполнял своим отравленным словом. Потом Надя грустно усмехнулась. —А какая разница? — Какая разница? — повторил он с ядовитой насмешкой. — Да никакой, Надь. Только вот пахнет от этой истории не розами, а перегаром да ложью. Как и от всего, что с тобой связано. —Он тебе хоть правду говорил? Или тоже верил, что ты просто несчастная? — голос его стал колючее. — Я вот не верю. —Успокойся уже. Он резко поднялся, опершись на руки, почувствовал, как она замерла. Дыхание стало чуть слышнее. —Ты хоть понимаешь... что после него всё воняет? Не только ложью. Воняет его одеколоном... — не нашёл слов, сжал кулаки. Надежда медленно перевернулась на спину. Глаза уже привыкли к темноте, и она различала его силуэт над собой. —Ты ревнуешь? — тихо спросила она. Он застыл на мгновение, потом сдавленно выдохнул. —Да нет, наверное... — и грузно опустился на неё так, чтобы почувствовать тепло её тела под собой. Голова его уткнулась в плед где-то в районе её бёдер, руки вцепились в её ноги. Женщина застыла. Руки повисли в воздухе, не решаясь коснуться головы. А Боков, сдаваясь, прошептал в ткань пледа. —Я так заебался, Надь. Меня так уже все задрали... Капец, я чмо, да? — горько и коротко усмехнулся. Слова сработали как удар тока. Надя резко, с силой, столкнула его с себя. —Ты че, охренел? А Женя откатился на край кровати, взгляд потупился. Он резко опустился на матрас, отвернулся к стене и поджал под себя ноги, как раненый подросток. Но такой исход Надю не устроил. Она поднялась, нависла над ним и с силой толкнула в плечо. —Я повторю, Боков. Ты че, охренел? Женя не среагировал, застыв в немом, снежном комке. —Кто тебе там так дорогу перешёл, что нюни распустил? Чтобы я больше этого не видела. Слышишь? Молчание. —Ты меня понял? Жень, ты меня понял? — хотя он и не видел, Райкина не сводила с него глаз. — Понял, — прорычал Боков в стену. — Кто чмо? Ты? — она села рядом. — Кто Фишера нашёл? Ты Фишера нашёл. Кто здесь яростнее всех бегает по Курортному, маньяка ищет? Ты, Жень. Так че ты нюни распустил, а? — Я Фишера сколько лет искал? — Женя всё так же не поворачивался. И тогда она, не говоря больше ни слова, легла на него сверху, обняла, обхватив руками. —Ну, ты же смог. Спи давай, а завтра всё по новой. Вместе. — Она говорила прямо в ухо. — Что ты там сказал, от меня ложью воняет? Ладно. Но я тебе доверяю. Полного тупика не бывает. В какой момент ты в такую неженку превратился? Я тебе верю, слышишь? Будет замечательно, если и ты мне ещё поверишь. Понял? Боков замер. Казалось, он даже не дышит. Надежда молча поднялась с него и с размаху толкнула в спину. Мужчина взревел и вскочил на ноги, молча уставившись на неё горящим взглядом. Надя выждала несколько секунд, оценивая его реакцию, и с полной силы влепила ему пощёчину. Звук был сочным и громким в ночной тишине. Рука её уже взметнулась, чтобы нанести подзатыльник, но он резко, хотя и не грубо, перехватил удар, отбросив руку. —Ты че, доебалась? — Ты кто такой? Боков опешил. —Кто ты такой? — повторила она, делая шаг вперёд. — Первый раз меня видишь? — Тебя? Впервые. Евгений Боков не лежал бы сейчас здесь, как навозная куча, бухой в хлам. ТЫ кто такой я не знаю! — В соседней комнате спала сестра, поэтому Надя не кричала, но шёпот был громким и отчеканенным. — Понял. Я понял. — голос стал тихим. — Я чмо, нюни распустил... Я вижу, Надь. Вижу. Отвали от меня уже, просто... Он резко развернулся к выходу, фигура в дверном проёме казалась несвойственно хрупкой. Но не успел он сделать и шага, как Райкина сорвалась с места. Вцепилась, обвив руками его шею, прижавшись всем телом, становясь замком, не дающим возможности вырваться. И Женя не сопротивлялся. Покорно опустил голову ей на плечо, прерывисто дыша. — Мне страшно, — прошептала Надежда ему в ухо. — Ты-то... чего боишься? Что... ты... расплакался? Пальцы, ещё секунду назад сжатые в бессильных кулаках, медленно поднялись к его голове. Ладонь легла на коротко стриженный затылок, начала гладить, сначала неуверенно, потом всё настойчивее. И тут что-то обломилось. Он сам с глухим стоном наклонился к её шее. Первое прикосновение его губ к коже под ухом было грубым, неловким. Дыхание обжигало. Женины губы, шершавые от водки и нервов, скользнули ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя влажные, горячие следы. Пальцы его впились в её бока, прижимая так, что кости затрещали. — Ээ, проспись сначала. Потом поговорим. Надин шёпот прозвучал слишком громко, пока его руки уже начали стягивать с неё одежду. Она мягко, но неуклонно отстранилась, положив ладони ему на грудь, создавая небольшую дистанцию. И прежде чем в потухших глазах успела вспыхнуть обида или злость, она снова прижала его к себе. Обняла. Крепко Боков сдался. Вся буря разом утихла, сменившись тяжёлой, беспросветной усталостью. Он покорно, по-детски, позволил ей отвести себя назад, к кровати, грузно рухнул на матрас, отвернулся к стене. Плечи дёрнулись один раз, то ли от сдерживаемого рыдания, то ли от остатков злости. А женщина легла рядом, через мгновение рука легла ему на плечо. Сначала просто лежала, потом мягко потрясла. —Женя...блять Он нехотя повернулся. В полумраке лицо было размытым. Она не сказала ничего, лишь жестом, ладонью: Двигайся сюда. Он пополз, тяжёлый и неповоротливый, и уткнулся лицом в её грудь. Женя обмяк, сразу, как будто кости у него вдруг растворились, и осталась только усталость, тяжёлая, тёплая, почти что живая.