Узы из лезвия и шёлка

      Академия Невермор всегда была пристанищем для монстров, но самые страшные чудовища часто скрываются не под личиной оборотня или вампира, а за стенами человеческих сердец. Особенно в сердце Уэнсдей Аддамс.       Комната в Офелия холл была полна контрастов: тёмная, аскетичная половина Уэнсдей и взрыв цвета на стороне Энид Синклер. Но эти границы всё чаще стирались, замещаясь иной гранью, а именно владения и боли.       Энид, сидя на своей кровати, лихорадочно писала что-то в своем дневнике, украшенном наклейками. Её взгляд постоянно скользил к Уэнсдей, которая с холодной точностью настраивала струны своей виолончели. Тишина в комнате была густой, тяжёлой, сладким ядом. — Уэнсдей? — голос Энид прозвучал слабо, почти молитвенно. — Если ты снова собираешься спросить, пойду ли я с тобой на тот идиотский сбор клубники, то ответ остаётся прежним. Нет, — отрезала Аддамс, не глядя на неё. — Нет, я... Я видела, как ты сегодня разговаривала с Бьянкой.. — Энид подобрала ноги под себя, пытаясь скрыть дрожь в руках.       Уэнсдей наконец подняла на неё взгляд. Её тёмные глаза, казалось, впитывали весь свет из комнаты. — Мои социальные взаимодействия — не предмет для твоего обсуждения, Синклер. — Но ты улыбалась ей! — вырвалось у Энид, и в её голосе послышались слёзы.       Зависимость пульсировала в ней каждый раз, когда Уэнсдей отдалялась. Это была ломка, хуже любой лихорадки полнолуния.       Аддамс медленно отложила смычок. Она встала и, не спеша, подошла к Энид. Её движения были плавными, как у хищницы. — Ревность — уродливое чувство. Оно тебя не красит. Оно делает тебя слабой. Жалкой.       Она протянула руку и коснулась пальцами щеки Энид. Девушка вздрогнула от прикосновения, жадно прильнув к нему. — Прости, прости, я просто... Я не могу без тебя, Уэнсдей. Мне больно. — Хорошо, — прошептала Уэнсдей, и в её глазах вспыхнула та самая, желанная Энид, искра. Искра садизма. — Боль — это то, что мы понимаем лучше всего. Правда?       Она сжала пальцы, и её ногти впились в кожу девушки, оставляя красные полосы. волчица застонала, не в силах отличить боль от наслаждения. Это было наказание. Это было внимание. Это была любовь, которую она так жаждала. — Встань.       Синклер послушно подчинилась. Уэнсдей отошла к своему столу и взяла свой любимый нож для вскрытия конвертов с рукоятью из чёрного дерева. — Ты позволила своим низменным инстинктам взять верх над тобой. За это полагается наказание. Протяни руку.       Сердце оборотня забилось чаще. Страх и пьянящее предвкушение смешались в ней в один коктейль. Она протянула ладонь. Уэнсдей провела холодным лезвием по её коже, не нажимая. — Ты мой волчонок. Моя вещь. И я не потерплю, чтобы моя вещь сомневалась во мне.       Холодное лезвие коснулось кожи у запястья, оставляя тонкий, алый порез. Энид взвизгнула, но не отдернула руку. Боль была доказательством. Доказательством того, что Уэнсдей здесь, с ней, что она её чувствует. Это был их перверсивный ритуал примирения. — Ещё, — выдохнула Энид, глаза её блестели от постепенно накатывающихся слёз. Голос стал с некой мольбой. — Пожалуйста, Уэнсдей.       Аддамс улыбнулась — редкой, леденящей душу улыбкой, которую она показывала только Синклер. Она сделал ещё один, чуть более глубокий надрез, параллельно первому. — Скажи, кому ты принадлежишь? — Тебе! — сразу же выкрикнула Энид, чувствуя, как по руке струится тёплая кровь. — Только тебе..       Уэнсдей наклонилась и губами прикоснулась к ране, слизав каплю крови. Энид задрожала, с по спине табуном побежали мурашки. — Вкусно, — прошептала с хрипотцой Аддамс. — Твоя боль... она освежает.       В этот момент дверь комнаты со скрипом открылась, и на пороге появился Аякс, молодой горгон, что зашёл попытаться очередной раз позвать Энид на свидание. Его взгляд упал на окровавленную руку Синклер и на Уэнсдей с окровавленными губами. — Что, черт возьми, здесь происходит? Энид, с тобой всё в порядке? — он сделал шаг вперёд.       Уэнсдей медленно выпрямилась, её глаза сузились. Ревность, холодная и острая, как её нож, кольнула в самое сердце. Не потому что она боялась потерять Энид, а потому что кто-то посмел вторгнуться на её территорию в такой момент, можно сказать, интимный.       Энид, однако, среагировала быстрее. Её рык, низкий и дикий, прорвался сквозь слюну и слёзы. —Убирайся, Аякс! — прошипела она, вставая между ним и Уэнсдей. Её когти, уже наполовину выпущенные, сверкали в свете лампы. — Это не твоё дело! Убирайся!       Петрополис, шокированный такой реакцией, отступил. —Энид, может тебе... —УШЁЛ!       Когда дверь захлопнулась, Энид обернулась к Уэнсдей. Глаза её сияли не только от слёз, но и от яростной преданности.       Уэнсдей же смотрела на неё с новым, странным чувством. Это была не просто собственническая удовлетворённость. Это было нечто большее. Горячее. Почти... гордость. Она снова подошла к Энид и, схватив её за затылок, грубо притянула к себе в поцелуе. Вкус крови — её и Энид — смешался на их губах. Это был отвратительный, солёный, страстный поцелуй. — Хорошая девочка, — прошептала Аддамс, отстранившись. — Моя хорошая, послушная девочка.       Она взяла бинты из своего аскетичного набора и с почти хирургической точностью начала перевязывать руку Энид. Каждое прикосновение было одновременно и заботой, и напоминанием о нанесённой боли. — В следующий раз, когда ты почувствуешь ревность, — тихо сказала Уэнсдей, завязывая узел, — ты придёшь ко мне. И мы разберёмся с этим вместе. Понятно?       Энид кивнула, прижимая свою перевязанную руку к груди, как самый дорогой трофей. Она была разбита, унижена, её любовь была ядовитой ловушкой. Но когда Уэнсдей смотрела на неё своими бездонными глазами, Энид знала — она никогда не захочет ничего другого. Это была их больная, уродливая, единственно возможная любовь. Смесь зависимости и садизма, ревности и страсти, выжженная на их душах кровавыми бархатцами.

***

      Инцидент с Аяксом стал катализатором. В воздухе Невермора теперь витало не просто напряжение, а густой, сладковатый запах предвкушения и страха. Все, кто был хоть немного наблюдателен, видели это: как Энид следовала за Уэнсдей по пятам, словно тень, и как Уэнсдей бросала на неё взгляды, в которых читалось не просто удовлетворение, а жажда большего контроля.       На уроке ботаники в оранжерее, где изучали ядовитые растения, царила своя обычная атмосфера. Ксавьер Торп, всё ещё питавший нежные, хоть и приглушённые чувства к Уэнсдей, пытался завести разговор. — Уэнсдей, я набросал новый эскиз, — он показал ей блокнот с рисунком мрачного замка, окружённого шипастыми розами. — Мне кажется, тебе понравится атмосфера. Уэнсдей бросила равнодушный взгляд на рисунок. — Перспектива хромает. И розы — банально. Попробуй добавить трупный цветок. Он куда интереснее.       Ксавьер помрачнел, но не сдался. —Может, сходим в библиотеку? Там есть старый фолиант по готической архитектуре...       В этот момент Энид, которая сидела рядом и якобы возилась с черенком волчьей ягоды, резко встала. Её движения были резкими, почти животными. Она подошла к Ксавьеру, встав между ним и Уэнсдей. — Она сказала, что не интересуется, — прорычала Синклер тихо, но так, чтобы слышали соседи. Её глаза, обычно сияющие голубизной, потемнели. — Оставь её в покое.       Ксавьер отступил на шаг, удивлённый такой агрессией. — Энид, я просто... — Ты просто ничего, — перебила его Уэнсдей. Её голос был ледяным, но в уголках губ играла едва заметная улыбка. Она наблюдала за Энид, за её напряжённой спиной, за сжатыми кулаками. Это была сцена, которую она сама и поставила. — Волчица охраняет свою добычу. Уважай инстинкты.       Энид вздрогнула от слов «её добыча». Волна жара прокатилась по ней. Это было признание. Право собственности. Она почувствовала головокружение от власти и унижения одновременно.       Ксавьер, смущённый и раздражённый, ушёл, оставив их наедине. Уэнсдей подошла к Энид сзади, так близко, что её губы почти касались уха девушки. — Хорошая защита. Но слишком эмоционально. В следующий раз просто молча покажи ему когти. Этого будет достаточно. — Я ненавижу, когда он на тебя так смотрит, — прошептала Синклер, чувствуя, как дыхание Уэнсдей обжигает её кожу. — Знаю, — просто сказала Уэнсдей. — И это мне нравится.

***

      Той ночью комната в Офелия холл была погружена во мрак. Только луна, пробиваясь сквозь витражное окно, отбрасывала на пол причудливые цветные пятна. Энид ворочалась на кровати. Она не могла спать. Каждая клеточка её тела требовала подтверждения, что она всё ещё принадлежит Уэнсдей. Что та не разочарована в ней. Эта жажда переходила в мелкую тряску всего тела. — Уэнсдей? — её шёпот был похож на стон. — Я не сплю, — послышался из темноты ровный голос.       Энид соскользнула с кровати и подошла к тёмной половине. Аддамс лежала на спине, уставившись в потолок. Её лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора. — Я... Я не могу успокоиться, — призналась Энид, её голос дрожал. — После сегодняшнего... Мне нужно...       Уэнсдей медленно повернула голову. Её глаза блестели в темноте, как у хищной птицы. — Ты хочешь ещё одного наказания? Или ты хочешь чего-то другого?       Энид не знала, что ответить. Всё в ней смешалось: боль, страх, обожание, жгучее влечение. Она опустилась на колени рядом с кроватью Уэнсдей, как верующая перед алтарём. — Всё, что ты захочешь, — выдохнула она. — Просто... прикоснись ко мне, пожалуйста..       Уэнсдей села. Она взяла лицо Энид в свои холодные руки и заставила её посмотреть на себя. — Ты так отчаянно нуждаешься в моём внимании, что готова на всё. Это отвратительно. И прекрасно одновременно.       Она наклонилась и прижала свои губы к губам Энид. Это был не поцелуй, а захват. Жестокий, требовательный, почти удушающий. Синклер ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в простыни. Уэнсдей оттолкнула её, заставив лечь на холодный пол, и оказалась сверху. Её колени впились в бёдра Энид сжимая, причиняя боль, которая заставляла кровь бежать быстрее. — Ты моя, — прошептала Уэнсдей, её пальцы скользнули под пижаму Энид, оставляя на нежной коже живота и бёдер красные царапины. — Каждая твоя мысль, каждый твой вздох принадлежит мне. — Да, — стонала Энид, её тело выгибалось, цепляясь за боль, как за якорь. — Твоя. Только твоя.       Уэнсдей низко наклонилась, её губы нашли свежие шрамы на запястье Энид. Она провела по ним языком, а затем прикусила. Энид вскрикнула, но не от боли, а от наслаждения, столь острого, что оно граничило с разрывом сознания.       Их интимность в тот вечер не была любовью. Это был ритуал. Акт подтверждения власти. Она изучала реакции Энид. Доводила до слёз и рыданий, а потом внезапно прикосновения становились почти нежными, заставляя Синклер цепляться за эту ложную надежду, как утопающий за соломинку.       Следом Уэнсдей грубо стащила с Энид пижамные штаны, почти разрывая. Её пальцы, холодные и уверенные, исследовали кожу внутренней поверхности бёдер, оставляя синяки, прежде чем добраться до самой цели. Энид закусила губу, чтобы не закричать, когда пальцы Уэнсдей грубо вошли в неё. Не было нежности, прелюдии — только владение. Каждое движение было расчётливым и глубоким, предназначенным не для удовольствия, а для демонстрации контроля. — Скажи, что ты чувствуешь, — приказала Уэнсдей, её дыхание было горячим на шее Энид. Она добавила третий палец резко, без предупреждения, растягивая и причиняя почти невыносимую боль, перемешанную с пронзительным наслаждением. — Боль... Счастье... Я не знаю... Я ничего не чувствую, кроме тебя! — выдохнула Энид, слёзы текли по её вискам, смешиваясь с потом.       Это был правильный ответ. Уэнсдей изменила угол, и её пальцы нашли то, что заставило Энид взвыть. Теперь её движения стали безжалостно точными, доводящими до исступления. Она наблюдала, как лицо Энид искажается гримасой агонии и экстаза, как её тело напрягается и бьётся в конвульсиях под ней. Уэнсдей наклонилась и укусила её за плечо, глубоко, оставляя новые следы собственности, пока волны оргазма перекатывались через Энид, беззвучные рыдания сотрясали её грудь.       Когда Синклер окончательно обессилела, лёжа на полу и дрожа, Уэнсдей медленно, с отвращением, которое казалось притворным и напускным, вытащила свои пальцы. Она размазала влагу по животу Энид, затем поднесла пальцы к её губам. — Оближи. Всё, что исходит от тебя, принадлежит мне. Даже это.       Энид, послушная и разбитая, выполнила приказ. Солёный вкус её собственного тела смешался с вкусом крови от укусов. Это был самый унизительный и самый сладкий вкус, который она была готова поглащать каждый раз по приказу Аддамс.

***

      На следующее утро, за завтраком в столовой, они сидели вместе. Энид, с тщательно скрытыми под свитером синяками и свежей повязкой на запястье, выглядела истощённой, но её глаза сияли странным, болезненным блеском ярче прежнего. Она намазывала Уэнсдей тост чёрным джемом, точно зная, как та любит.       Дивина, проходя мимо их стола, бросила на Синклер взгляд, полный жалости и страха. — Энид, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь... бледной. Энид резко подняла на неё взгляд. В её глазах блеснул огонёк, которого прежде не было. — Никогда не чувствовала себя лучше, — её голос прозвучал резко, почти враждебно.       Уэнсдей, не отрываясь от своей книги о ядах, медленно протянула руку под столом и сжала колено Энид. Её пальцы впились в мышцу с такой силой, что у оборотня перехватило дыхание. Это было предупреждение. И благодарность. — Не трать на неё силы, моя волчица, — тихо сказала Уэнсдей, и для постороннего уха это прозвучало бы как насмешка. Но для Энид это была высшая форма похвалы. — Она не стоит твоего внимания.       Энид кивнула, прикусив губу, чтобы не застонать от смеси боли и восторга. Она была её тенью, её вещью, её израненной, преданной волчицей. И в этой уродливой, больной любви она, наконец, нашла свой дом.