Фарфоровый мальчик

      Тэхен вернулся в свою клетку. После вкуса свободы, отсутствует любое желание и нет ни единого предлога возвращаться. Это скорее обязательство. Поднимаясь по лестнице, чувствуешь как тяжелеют твои ноги. Встретившись с Иззи, который передал слова Танаки, Тэхен направляется в библиотеку. Воздух в комнате густой, как сироп, и пропитан запахом дорогого сигаретного табака. Кендзи не кричит. Он говорит тихо, почти ласково, стоя у камина и поправляя складки на своём халате. — Дорогуша, мой жемчуг... Ты сегодня подарил мне целое утро тревоги. Я проснулся с мыслью разделить с тобой завтрак, обсудить детали... но тебя как ветром сдуло. Мои люди рассказывали такие противоречивые истории. Один видел, как ты направлялся к набережной, другой — что ты заглянул в какое-то сомнительное заведение. Моё воображение, такое необузданное, начало рисовать самые душераздирающие картины. Тэхен сейчас лишён какой-либо эмоциональности. По пути он был погружен в свои мысли. Потому он отвечает спокойно и тихо: — Кендзи-сан, я просто хотел проверить, как идёт работа над моим костюмом. И подышать воздухом. Всё в порядке. Кендзи медленно поворачивается к нему, и в его глазах — стальной блеск: —Всё в порядке? Милое дитя. Всё в порядке — это когда я знаю, где ты. Всё в порядке — это когда ты под моей защитой. А что я вижу? Вижу непослушание. Вижу неблагодарность. Я открыл тебе свой дом, готов подарить своё имя, а ты... ты бегаешь по грязным улицам, как уличный мальчишка. Это достойно тебя? Достойно меня? Он делает паузу, подходит ближе, и его пальцы, холодные и цепкие, касаются подбородка Тэхена, заставляя того поднять голову. — Ты принадлежишь мне, Тэхен. Каждая твоя улыбка, каждый вздох, каждый шаг. И если ты решил, что можешь брать что-то из этого без моего разрешения... ты глубоко заблуждаешься. Мы же не хотим, чтобы наша идиллия была омрачена необходимостью принимать... строгие меры? Например, отозвать твоего верного Иззи куда-нибудь подальше, на одно из моих отдалённых предприятий. Или ограничить твои прогулки стенами этой комнаты. Будь умницей. Не заставляй меня быть с тобой жёстким. Ведь я это делаю только потому, что забочусь. Это не ссора равных. Это демонстрация власти и напоминание о статусе собственности. Кендзи не даёт прямых приказов «не выходить». Он сеет страх, унижение и чувство вины. Он делает Тэхена соучастником своего наказания: «Ты сам виноват, что вынуждаешь меня быть таким». Этот конфликт заставляет Тэхена осознать, что любая его попытка автономии будет немедленно и болезненно пресечена, и что его единственная защита — это козыри в руках Кендзи, которыми тот не постесняется разыграть. Это выводит их противостояние на новый, более опасный уровень. После слов Кендзи о «строгих мерах» и его прикосновения, Тэхен резко отшатывается. Негодование и адреналин от сегодняшней свободы перевешивают осторожность. — Ваша забота пахнет тюрьмой, Кендзи-сан. Я не мальчишка, и уж точно не собака, чтобы меня держать на цепи в ожидании вашего внимания. Я пошёл в город, потому что это необходимо — у свадьбы есть детали, которые требуют моего присутствия, а не только ваших «проверенных людей»! Кендзи, а точнее его брови, медленно поползли вверх. Тишина после слов Тэхена становится звенящей. — Продолжай. Ты так красноречив сегодня. Удивительно. Тэхен, поддавшись импульсу, делает роковой шаг вперёд. — Я не собираюсь извиняться за то, что хочу внести свой вклад в событие, которое, напомню, касается нас обоих! Или я для вас просто манекен, на который нужно надеть нужный костюм в нужный день? Может, вам стоило купить картину, если вам нужна только красивая и молчаливая вещь для стены?! Это последняя капля. Фраза «купить картину» прямо бьёт по больному — напоминает Кендзи, что их брак является сделкой, и что Тэхен это осознаёт. Для Кендзи это двойное преступление: неповиновение и разрушение иллюзии, которую он так тщательно выстраивал. Кендзи не кричит. Его лицо становится абсолютно неподвижным, маской из полированного мрамора. Он медленно, почти церемонно, снимает с руки массивный перстень-печатку и кладёт его на стол. Затем делает один стремительный шаг. Удар приходит не в лицо — Кендзи слишком церемонен для синяка на видном месте. Это резкая, сокрушающая пощёчина тыльной стороной ладони, с тем самым местом, где был перстень, приходящаяся по щеке и губе Тэхена. Звук — хлёсткий, сухой, страшный в своей неожиданности. Тэхен не кричит. От неожиданности и боли он лишь глухо ахает, пошатывается, касаясь рукой распухающей губы. В его глазах — шок, унижение и ослепляющая ярость. Но больше всего — ледяное прозрение. Он понимает, что только что пересек черту, и что ответ был не на его слова, а на саму попытку говорить как равный. Кендзи, спокойно, вытирая руку платком, как после неприятного контакта, продолжил оказывать давление. — Вот видишь, дорогуша, до чего доводят необдуманные слова. Теперь иди в свои покои. Приведи себя в порядок. И подумай хорошенько о той цене, которую имеют твои «вклады» и твое «красноречие». Ужин, я полагаю, ты сегодня предпочтёшь взять в своей комнате. Тэхен не отвечает ни слова. Он опускает глаза, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Молча, слегка пошатываясь, он разворачивается и выходит из кабинета. Его уход — не бегство, а тяжелое, полное глухого достоинства отступление. Он поднимается в свою спальню, закрывает дверь на ключ и, только оставшись наедине, позволяет дрожи и ярости вырваться наружу, уткнувшись лицом в подушки, чтобы не было слышно рыданий. На его щеке горит след от удара, а на душе — осознание истинной цены своего положения. Это точка, после которой любое притворство в «сносном будущем» становится невозможным. Теперь это война.

*

      Ночь прошла без сна. Опухшая щека и красные, воспалённые глаза красноречивее любых слов говорили о тяжёлых мыслях, заставивших пролить слёзы тихо, в подушку. На завтрак Тэхен так и не спустился. По приказу Танаки к его покоям несколько раз поднимались слуги. Но запертая дверь помогала игнорировать любое вторжение. Последнее предупреждение — что следующим, кто поднимется, будет сам Кендзи, — заставило разомкнуть тяжёлые веки. Иззи помог ему как можно быстрее собраться и спуститься вниз. В просторной столовой начинали остывать яства, сервированные лишь на одну персону. Под бесконечные, полные беспокойства уговоры друга съесть хоть что-нибудь, Тэхен лишь молчал, уставившись в окно. Ему было не до еды. Единственное, чего он хотел сейчас, — услышать легкомысленную болтовню Джина или тихую, уставшую мудрость Чимина. Но благодаря вчерашнему конфликту эта отдушина была для него теперь заказана. Тэхен выпил лишь стакан апельсинового сока — потерянную за ночь влагу нужно было восполнить. Внезапно возникшие в прихожей мужские голоса заставили его вздрогнуть. Он узнал ненавистный, ровный тембр, от которого выпитый сок горьким комком подкатил к горлу. Иззи встретил мистера Танаку почтительным, но нервным поклоном. Тэхен же едва заставил себя подняться из-за стола. Кендзи вошёл в столовую с видом хозяина, которому всё принадлежит. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по опухшей щеке Тэхена и красным глазам, но лицо его осталось бесстрастным. —А, вот и наша птичка спустилась с насеста. Я рад, что ты оправился, дорогуша, — его голос звучал сладко и ядовито. — Мы сегодня отправляемся на встречу. Мой старый друг, господин Эймос Картер, прибыл в город по делам своего судоходного бизнеса. Он горит желанием познакомиться с тобой. Это очень важная для меня связь. Протест замер на губах Тэхена. Он видел в глазах Кендзи ту самую сталь, что проступила вчера, и понимал — это не просьба. Это приказ, замаскированный под светское мероприятие. Молча, кивнув, он позволил Иззи проводить себя в спальню. Он не стал надевать ничего из приготовленного Кендзи костюмов. Вместо этого он выбрал собственное. Он открыл свой собственный сундук — тот, что привезли из дома, полный памяти о другом вкусе, другой жизни. Оттуда он достал элементы, которые, собранные вместе, создавали не образ покорной невесты, а заявление. Основой стал не сюртук, а длинный, приталенный жакет (редингот) из чёрного бархата. Бархат был не глубоким и мягким, а плотным, матовым, почти жестким, поглощающим свет. Он сидел безупречно, подчёркивая линию плеч и тонкую талию, но в его чёрной глубине было что-то мрачное, почти траурное. Под ним — не простая рубашка, а тугая сорочка из чёрного же шёлка с распахнутым у горла воротом, обнажавшим ключицы и бледную кожу. Никаких кружев или жабо — только голый шёлк и тень. Изюминкой стала она — брошь Чимина. Он приколол её не на отворот, а прямо на лацкан бархатного жакета, у самого сердца. Маленький серебряный соловей теперь был не скромным украшением, а знаком отличия, опознавательным знаком своего клана. Вместо ремня он опоясался узким серебряным офицерским портупеем. Чистая символика силы, которой у него не было. Чёрные кожаные перчатки без пальцев, обнажавшие костяшки. Они скрывали дрожь в руках, но выглядели как атрибут бойца или уличного игрока. Осталось оказать впечатление. Он вышел в прихожую, и воздух словно сгустился. Это был не наряд для светской встречи. Это был костюм ночного гостя, меланхоличного денди или мятежного поэта из декадентского романа. В нём не было ни намёка на свадебную радость или покорность. Была лишь стилизованная, театральная скорбь по собственной свободе и холодная, отстранённая готовность к дуэли. Нелюбимый взгляд, скользнув по Тэхену, не выразил гнева. Вместо этого в глазах мелькнуло что-то вроде ледяного, заинтересованного удивления, как у коллекционера, обнаружившего, что купленная им фарфоровая кукла вдруг сменила фарфор на сталь. — Боже мой, — произнёс Кендзи на выдохе, и в его голосе прозвучала смесь раздражения и странного одобрения. — Ты выглядишь так, будто собрался не на обед, а хоронить свои иллюзии. Или мои. Брошь…остроумно. Превращать безделушку в герб. Пойдём, дорогуша. Покажем моему другу, какого интересного поприще я себе приобрёл. Этот наряд стал не защитой, а первым открытым выстрелом. И Кендзи, кажется, уже готовился не просто подавить бунт, а получить удовольствие.

*

      До особняка добрались они к ужину. Здание было выдержано в том же духе, что и владения Танаки — та же демонстративная, безвкусная роскошь и холодность. Единственное, что Тэхен смог оценить, был сад, в центре которого бил простой, почти аскетичный фонтан. Видимо, простота и была той самой редкой роскошью, способной спасти это место. Гостей встретил дворецкий и, предупредив, что хозяин скоро к ним присоединится, проводил в гостиную, где уже витали соблазнительные запахи с кухни. Тэхен, не евший с утра, почувствовал, как от ароматов болезненно и громко сжался желудок. — Картер Эймос! — протянул Кендзи, растягивая последний слог. — Какая приятная встреча! А ты, дружище, не стареешь! — Он слегка отбросил церемонии, чем удивил Тэхена. —Танака Кендзи, не буду врать так сладко, как ты, но признаю — я тоже рад тебя видеть, — последовал немедленный ответ. Эймос Картер был бизнесменом, и годы легли на него явно благосклоннее, чем на Кендзи. Старше, но с подтянутым, спортивным телосложением, выдававшим человека, трепетно следящего за собой. Выдавала его лишь благородная седина у висков. Но взгляд был таким же — холодным, цепким и настойчивым, какими бывают только у людей, привыкших всё держать под контролем. — Кендзи, не собираешься представиться своему будущему супругу? — Взгляд Картера скользнул по фигуре Тэхена, не упустив ни одной детали его дерзкого наряда. Не дав Танаке сообразить, Тэхен вышел у него из-за спины и протянул руку. —Рад с вами познакомиться, господин Картер. Меня зовут Ким Тэхен. —Какая честь. Хотя не могу поздравить вас с той же удачей, дорогуша, — Эймос пожал его руку, и его губы тронула усмешка. — Ваш избранник — ещё та сволочь. И снова это «дорогуша». Не слащавое, как у Кендзи, а снисходительное, почти собственническое. Тэхен понял: этот человек может быть куда опаснее. Ужин проходил в огромной столовой, где стол буквально ломился от яств. К ним присоединились ещё несколько дельцов, каждый — с шикарным омегой под рукой. Началась светская игра в «чей бриллиант крупнее», от которой Тэхена тошнило. Он утопал в молчании и красном вине, которое принял, несмотря на едва заметное неодобрение Кендзи. Когда гости достаточно охмелели, первым проявил любопытство Эймос Картер. — Мистер Ким, вы так загадочны. Уверен, все жаждут узнать о вас больше. На Тэхена устремились десятки глаз. Тишина стала давящей. — Сомневаюсь, что смогу утолить общее любопытство, — начал он, и его голос прозвучал удивительно ясно. — Хоть во мне и течёт голубая кровь, сейчас это в прошлом. Для меня теперь важен лишь предстоящий брак. — Он сделал паузу, сладко улыбнулся и повернулся к Кендзи, театрально захлопав ресницами. — Не представляете, как чудесно просыпаться с мыслью об этом прекрасном событии, Кендзи-сан? В бизнесе я, конечно, ничего не смыслю. На мне другие обязанности. А ту тяжёлую, непосильную ношу, как и подобает настоящему мужчине, возьмёт на себя господин Танака. Ведь мне всё же повезло, правда? — Его взгляд, полный сладкой яда вежливости, встретился с налитыми кровью глазами Кендзи. — А об остальном не вижу смысла говорить. Думаю, слухи обо мне говорят красноречивее любой правды. В зале повисла гробовая тишина. Кто-то смотрел с презрением, кто-то — с нескрываемым интересом. Дерзость такого калибра в их кругу была редкостью. Лицо Кендзи стало маской из белого мрамора. — Какое чувство юмора, милый, — прошипел он, и каждый слог был обточен льдом. — Видно, вино господина Эймоса действительно выдающееся, раз ты так быстро захмелел. Не хочешь ли прилечь, прийти в себя? Это была прямая угроза. —Вы как всегда заботливы. Прошу простить мою несдержанность, — Тэхен встал, слегка пошатываясь — от вина или от нервов, он и сам не знал. — Я пройду освежиться. Вместо того чтобы направиться в указанную уборную, Тэхен свернул в первый попавшийся полутемный коридор, ведущий, как ему показалось, на веранду. Голова гудела — от вина, от духоты, от фальшивых улыбок. Ему не хотелось возвращаться в ту комнату, где его оценивали как лошадь на аукционе. Ему хотелось просто перевести дух. Освежиться. А потом, может быть, под благовидным предлогом покинуть этот дом и ненадолго свернуть в «Голубую Лилию». К Чимину, к Хосоку. Туда, где можно было быть просто собой, где не нужно было ломать комедию про счастливого жениха. Мысль об этом уголке свободы манила, как глоток воды в пустыне. Он нашёл выход в сад. Ночной воздух был прохладен и сладок. Прислонившись к колонне, Тэхен закрыл глаза, пытаясь унять лёгкое головокружение. Вино и дерзкий побег разожгли в нём что-то лихое, почти мальчишеское. Воздух пах свободой, а огни города внизу манили как обещание приключения. Он не бежал, а почти танцевальной походкой направился вниз по холму, сбежав от нудного ужина прямиком в объятия ночи. Мысль о том, что Кендзи сейчас корчится от злости, лишь добавляла остроты. Он влетел в «Голубую Лилию» не как затравленный зверь, а как долгожданный, немного запоздавший гость. Дверь с грохотом распахнулась, и он замер на пороге, озарённый неоновым светом, с беззаботной, чуть нагловатой улыбкой на усталых, но сияющих глазах. И стал центром всеобщего внимания. За дальним столиком, где обычно собиралась своя компания, Чарли приподнял голову от разговора с Намджуном. Его острый, оценивающий взгляд скользнул по помятому бархатному жакету, распахнутому вороту и дерзкой броши, задержавшись на живом, незнакомом блеске в глазах Тэхена. Это было не то опустошённое существо из ателье. Рядом с Чарли Юнги, обернувшись, смотрел с лёгким удивлением. У стойки Хосок замер с тряпкой в руке, его обычно невозмутимое лицо выражало смесь беспокойства и любопытства. А с краешка сцены, оторвавшись от настройки микрофона, на него смотрел сам Чимин. Его усталый взгляд встретился с сияющим взглядом Тэхена, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки — он узнал в этом сиянии то же опьянение свободой, которое когда-то знал сам. — Ну вот, я добрался! — весело объявил Тэхен, сбрасывая с плеч жакет и оставляя его на ближайшем стуле. Его движения были немного размашистыми, но полными энергии. — Как я мог пропустить такой вечер? Он подошёл к стойке, кивнув Хосоку. —Дайте-ка мне чего-нибудь... чтобы продолжить этот прекрасный настрой. И не смотрите так, я в полном порядке. В лучшем порядке, чем за последние несколько недель! Выпив предложенный стакан, он почувствовал, как музыка, доносившаяся со сцены, заполняет его целиком. Это был живой, дышащий ритм, в такт которому стучало его собственное сердце. И тут его осенила идея. Дикая, безрассудная, прекрасная. Он обернулся к Чимину, и его глаза загорелись азартом. — Чиминаа!— крикнул он так, что его услышали за соседними столиками. — А можно я... можно я тоже спою? Один куплет. Самую простую! — Он не просил, а почти требовал, заряженный смелостью, которая рождалась на стыке вина, гнева и первого за долгое время ощущения, что он может что-то решить сам. Мгновение тишины после его вопроса повисло в воздухе. Чимин смерил Тэхена долгим взглядом — оценивающим не его вокальные данные, а его состояние. Потом медленно кивнул и отошёл от микрофона, сделав приглашающий жест. Тэхен шагнул на сцену, ощущая под ногами чуть продавливающиеся доски. Свет лампы был слепящим и тёплым. Он взял микрофон — тяжёлый, металлический, реальный. Музыканты-джазмены, поймав взгляд Чимина, начали наигрывать бодрый, чуть дерзкий ритм — что-то вроде зажигательного фокстрота или свинга. Тэхен закрыл глаза на секунду, отыскивая в памяти песню. Не корейскую, нет — слишком личная. Американскую. Старую, ирландскую по происхождению, которую он слышал в порту от матросов. Весёлую, пьяную, с бешеным ритмом. Он открыл глаза, и в них вспыхнул тот самый вызывающий блеск. Он запел.

«Oh, my love is like a red, red rose, that’s newly sprung in June!»

Его голос был не сильным,но чистым и невероятно живым. Он пел с улыбкой, даже с какой-то бесшабашностью, в такт музыке, слегка притоптывая. Звучала классическая баллада Бернса о любви. Но он пел её не как нежное признание, а как залихватскую, почти циничную плясовую.

«And I will luve thee still, my dear, till a’ the seas gang dry!»

Он пел о вечной любви с такой веселой,почти пьяной иронией в голосе, что слова «пока моря не высохнут» звучали не как клятва, а как очевидная, гротескная ложь. В его исполнении это была не песня влюблённого, а песня пленника, который с ухмылкой распевает гимн своей тюрьме, потому что иначе сойдет с ума. Каждая строка о верности и вечности обрывалась резким, бодрым музыкальным проигрышем, под который хотелось танцевать, а не рыдать. Он ловил взгляды в зале. Улыбался Хосоку, подмигивал Юнги. А потом его взгляд упал на Чарли. Тот сидел неподвижно. Бокал с виски застыл в его руке на полпути к губам. На его лице не было ни улыбки, ни осуждения. Было полное, леденящее внимание. Он смотрел на Тэхена не как на поющего человека, а как на раскрывающийся шифр. Его острый ум, привыкший видеть суть за фасадом, слышал не весёлую мелодию. Он слышал сталь в голосе, горькую иронию в растянутых гласных, вызов в каждом взмахе бровей. Чарли видел разрыв. Видел, как дерзкий, бунтарский наряд сошёлся с дерзким, отчаянным поступком. Но он также слышал ту самую щемящую ноту, которую Тэхен не мог скрыть даже за самой бешеной ритмикой, — ноту абсолютного, вызубренного наизусть одиночества. Песня о вечной любви, спетая так, будто певец сам не верит ни единому слову. Когда Тэхен, на последнем энергичном аккорде, сделал театральный реверанс, зал взорвался смехом, аплодисментами и одобрительными криками. Коди свистел в два пальца. Это было принято как удачная, весёлая выходка. Но Чарли не аплодировал. Он медленно поставил бокал на стол. Его взгляд всё ещё был прикован к Тэхену, который, спрыгнув со сцены, поймал поданный Хосоком стакан и залпом выпил, сияя от содеянного. И в этот момент их взгляды встретились снова. И Чарли, не меняя выражения лица, едва заметно — так, что могло показаться игрой света, — кивнул. Один раз. Коротко и чётко. Это был не одобрение. Это было признание. Признание в том, что он понял весь невысказанный текст этой песни. Понял игру, боль и стальную волю, скрытую за весёлой маской. Этот кивок был страшнее любых слов. Он означал, что теперь Чарли Харрис знает о Ким Тэхене нечто самое сокровенное — знает ту самую трещину, которую тот так отчаянно пытался скрыть даже от самого себя. И в руках такого человека, как Чарли, такое знание было и оружием, и, возможно, единственной валютой настоящего доверия. К стойке подошёл Юнги. Он похлопал Тэхена по спине с такой силой, что тот чуть не поперхнулся. — Ну ты даёшь, аристократ! — засмеялся он, и в его глазах светилось неподдельное восхищение. — Такого от тебя никто не ждал! Голос-то у тебя что надо. Прямо как у нашего Пташки, только... с шипами. — Спасибо, — хрипло ответил Тэхен, улыбаясь. Ему было непривычно и безумно приятно слышать такую простую, искреннюю похвалу. Не оценку его внешности или манер, а оценку его поступка. — Просто... накопилось. — Понимаю, — кивнул Юнги, и его взгляд стал серьёзнее. — Здесь многие таким макаром поют. Кричат, когда слов уже не хватает. Взгляд Тэхена невольно скользнул туда, где сидел Чарли. Тот уже не смотрел на него. Он что-то тихо, но очень убедительно говорил Намджуну, указывая пальцем на какую-то бумагу. Но Тэхен заметил, как пальцы Чарли, обычно спокойные, слегка постукивали по краю стола в такт сменившейся музыке — медленному, тягучему блюзу. — Смотри-ка, — усмехнулся Юнги, следуя за его взглядом. — Кажется, даже наша ледяная гора оттаяла на полсантиметра. Музыка и дурацкая храбрость — они на всех действуют. Тэхен не ответил. Он смотрел на этот нервный, едва уловимый стук пальцев. Это был крошечный, никому не видимый сигнал. Разрыв в броне. И Тэхену вдруг безумно захотелось подойти и прервать этот деловой разговор. Не из дерзости, а из какого-то нового, странного чувства — права. Права, которое он только что заработал, выйдя на сцену. — Знаешь что, — вдруг сказал он Юнги, отпивая последний глоток воды. — Я, кажется, ещё не закончил. — Э-э, куда? — начал Юнги, но Тэхен уже ставил стакан на стойку. Он не пошёл прямо к Чарли. Он сделал круг, будто направляясь к уборной, но его путь лежал мимо их столика. Проходя, он на мгновение задержался, его рука слегка задела спинку стула Чарли. Тот прервал разговор на полуслове и поднял на него взгляд. Ни слова не было сказано. Тэхен лишь поднял бровь — не вызывающе, а с вопросительным, почти насмешливым вызовом. Его взгляд скользнул по пальцам Чарли, затем снова встретился с его глазами. Смысл был ясен: «Твой ритм я слышу. А ты?» Затем, не дожидаясь реакции, он прошёл дальше, растворяясь в толпе у барной стойки. Он дал Чарли паузу. Паузу, чтобы закончить разговор. Паузу, чтобы принять решение. Тэхен, всё ещё на взводе от адреналина и музыки, с сияющими глазами обвёл взглядом зал. Он не мог перестать думать о том, какой шаг ему стоит сделать далее. Чарли сидел всё так же отстранённо, наблюдая за ним, как за интересным финансовым активом. И это вызвало в Тэхене новый, дерзкий импульс — разрушить эту холодную маску. Кажется, он дал ему достаточно времени на подумать. В противном случае, терпение кончается у Тэхена. — Мистер Харрис! — его голос прозвучал громче, чем нужно, перекрывая музыку. — В ваших бумагах, должно быть, нет пункта о запрете на танцы. Исправим это упущение? Чарли поднял на него глаза. В его взгляде мелькнуло что-то вроде лёгкого изумления, быстро сменённого привычной аналитической холодностью. — Я не танцую, — произнёс он ровно, отхлёбывая виски. — Все танцуют, — парировал Тэхен, протягивая ему руку. Это был не жест просьбы, а вызов. — Особенно те, кто в этом отчаянно нуждается. Коди фыркнул и замер в ожидании. Даже Намджун с интересом наблюдал за этой сценой. Чарли на секунду задержал взгляд на протянутой руке — изящной, с тонкими пальцами, на одном из которых всё ещё блестело обручальное кольцо Танаки. И, к всеобщему удивлению, возможно, даже к своему собственному, он медленно поднялся. — Один танец, — сказал он, и его голос прозвучал как приговор. — Чтобы вы успокоились. Он взял Тэхена за руку. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми, хватка — уверенной, но не сковывающей. Он повёл его не в гущу танцующих, а в более тёмный угол у сцены, где свет был приглушён, а музыка доносилась как отдалённый гул. Музыка лилась густым, томным блюзом. Чарли повернулся, и его руки легли на Тэхена — не для танца, а как фиксация объекта исследования. Хватка была твёрдой, устанавливающей неоспоримую дистанцию. —Вы исследуете глубину, не зная, что там живёт, — его голос был тихим и плоским, как лезвие. —А вы боитесь, что кто-то увидит, что на дне пусто, — нашёл в себе силы парировать Тэхен, заставляя себя не отводить взгляд. Они двигались — не танец, а медленное противостояние. Чарли вёл с безжалостной точностью, его тело было непробиваемым бастионом. Тэхен следовал, чувствуя, как его собственная ярость и отчаяние бьются о эту каменную стену. — Вам нужен свидетель вашего бунта, — констатировал Чарли, его губы почти касались виска Тэхена. — Но свидетель может стать и палачом. —Лучше палач, чем тюремщик, который притворяется женихом, — выдохнул Тэхен, и в его голосе задрожала вся накопленная горечь. Музыка пошла на спад, растворяясь в тихих, зловеще протяжных нотах. И в эту зыбкую тишину, на самом её излёте, Тэхен сделал свой ход. Не яростный, а на удивление нежный. Он приподнялся и мягко, почти целомудренно, прикоснулся губами к уголку рта Чарли. Это было как дуновение, шёпот, предложение мира в самой гуще войны. В этом прикосновении была вся его уязвимость, спрятанная за дерзостью. И Чарли ответил. Но не нежностью. Его реакция была подобно взрыву. Та тишина, что длилась полсекунды, сменилась сокрушительной силой. Он не ответил на поцелуй — он захватил его. Его руки впились в Тэхена, прижимая так, что тот почувствовал боль в рёбрах. Его губы нашли губы Тэхена не для ласки, а для поглощения. Поцелуй был жёстким, властным, безжалостным, полным вкуса железа, виски и неоспоримой воли. Он вытягивал, забирал, стирал ту нежность, что ему только что предложили, превращая её в топливо для собственного, тёмного огня. Это был не ответ, а подавление и присвоение. Когда Тэхен, задыхаясь и оглушённый, попытался отстраниться, Чарли на мгновение придержал его, не давая уйти. Их лбы соприкоснулись. Дыхание Чарли, ранее ровное, теперь было чуть сбившимся. В его глазах, так близко, Тэхен увидел не гнев, а абсолютную, хищную ясность. Он всё понял. И всё принял. На своих условиях. И тогда, низким, хриплым от только что случившегося голосом, он произнёс слова, которые обожгли сильнее поцелуя: — Хорошо сыграно, Куколка. Слово прозвучало не как насмешка, а как клеймо, печать и странная награда. В нём было признание мастерства марионетки, сумевшей дернуть за нужную нитку, и холодное напоминание, что нити эти теперь, возможно, переплелись, но не порвались. Чарли отпустил его, отступив ровно на шаг, его лицо уже застывало в привычной маске. Но в уголке рта играла едва заметная тень. —А теперь идите. Пока ваша маленькая пьеса не обернулась для вас настоящей трагедией. Тэхен, не в силах выговорить ни слова, лишь кивнул. Его губы горели и немели одновременно — от нежного прикосновения, которое он инициировал, и от сокрушительной силы, которой оно было встречено. Он отступил в шум зала, оставляя Чарли в тени. Между ними больше не было недопонимания. Было молчаливое, опасное соглашение двух раненых хищников, скреплённое не поцелуем, а контрастом между дуновением и ураганом. И прозвищем, которое теперь навсегда будет отзываться в его памяти этим хриплым шепотом.

*

      В ушах звенело слово «Куколка», произнесённое тем низким, хриплым голосом. Он почти не чувствовал тела, плывя по ночным улицам как призрак, пока тяжёлые резные ворота не встали перед ним, напоминая о реальности. В прихожей царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов. Воздух был спёртым и холодным. Тэхен сбросил пальто на руки замершего, испуганного Иззи, но тут же понял, что тишина — обманчива. Из гостиной, не спеша, вышел Кендзи Танака. Он был в домашнем халате, но одет безупречно, будто только что со светского приёма. На его лице не было ни ярости, ни раздражения. Был лишь ледяной, полированный до блеска холод. — Дорогуша, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. — Какая поздняя прогулка. И в таком... интересном состоянии. Ты пропал после ужина. Мои люди искали тебя повсюду. Я начал беспокоиться. Представляешь? Тэхен попытался собраться, найти оправдание, но мысли путались, пахнущие дымом и виски. —Я... я просто пошёл пройтись. Голова болела после... — После вина господина Картера? — Кендзи перебил его, делая шаг вперёд. Он подошёл так близко, что Тэхен почувствовал запах его дорогого одеколона. — Или после чего-то ещё? Его рука, быстрая и точная, как удар змеи, взяла Тэхена за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы впились в кожу так, что должно было остаться пятно. — Ты пахнешь дешёвым табаком и... чужим виски. И твои губы, милый... они выглядят так, будто их кто-то оттирал. Грубо. Тэхен попытался вырваться, но хватка была железной. Страх, притуплённый алкоголем и адреналином, вернулся ледяной волной. —Вы не имеете права... —Я имею все права! — голос Кендзи впервые сорвался, превратившись в низкий, опасный рык. Ласковость исчезла без следа. — Ты — моя собственность! Моя вещь! И вещи не гуляют сами по себе по ночным притонам! Он рванул Тэхена за собой, через прихожую, к широкой лестнице. Тэхен споткнулся, но Кендзи тащил его вверх, не обращая внимания на его попытки уцепиться за перила. У двери в его собственные покои Кендзи развернул его к себе лицом. В его глазах бушевала холодная, бездонная ярость человека, чью иллюзию контроля пошатнули. —Ты думал, что можешь убежать? Поиграть в бунтаря? — Он встряхнул его. — Я покажу тебе, дорогуша, что такое настоящая цена свободы. И тогда пришёл удар. Не пощёчина, как в прошлый раз. Короткий, жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Тэхена. Он согнулся пополам, захлёбываясь, не в силах вдохнуть, мир поплыл перед глазами. Боль была ослепительной, животной, сметающей все мысли. Пока Тэхен, давясь, пытался вдохнуть, Кендзи ловко обыскал его карманы. Он вытащил брошь-соловья, на секунду сжав её в кулаке с таким выражением, будто хотел раздавить, и бросил ее на пол. — Гадость и безделушки, — прошипел он. — Отныне тебе не понадобятся. Он распахнул дверь в спальню Тэхена и толкнул его внутрь. Тэхен упал на ковёр, всё ещё не в силах распрямиться от боли. Кендзи стоял в дверном проёме, его дыхание было ровным, лишь чуть учащённым. Он вытер руки о свой халат, как после грязной работы. —Ты останешься здесь, пока не научишься ценить то, что у тебя есть. Пока не поймёшь, кому ты принадлежишь. Поголодаешь сутки, а там может и я буду снисходительнее. Окно заколочят. А если ты попробуешь кричать или ещё как-то привлекать внимание... — он сделал паузу, и в его голосе снова зазвучала сладкая, ядовитая забота, — ...твоему верному щенку Иззи найдётся работа на моих дальних складах. Где условия, скажем так, не для нежных созданий. Он вышел. Раздался глухой щелчок тяжёлого замка, а затем — скрежет ключа, поворачиваемого снаружи дважды. Тэхен лежал на полу, сжимая живот и судорожно глотая воздух. Боль физическая была ничто по сравнению с ледяным ужасом полного заточения. Он слышал снаружи приглушённые шаги и голос Кендзи, отдающего приказы слугам. Затем — звук молотка и гвоздей, доносившийся со стороны окна. Он был в ловушке. В своей красивой, роскошной, абсолютно безнадёжной клетке. А на полу, в пыли, рядом лежал серебряный соловей — символ голоса, который он сегодня обрёл и который теперь был обречён на немоту.