Фарфоровый мальчик

1910~

      Четыре года превратили уличного сорванца в молодого человека с пронзительным взглядом и спокойной, но железной уверенностью в себе. Семнадцатилетний Чарли, одетый в прекрасно сшитый, но неброский костюм, стоял у конторки в дальнем углу склада «The Oriental Silk & Tweed Co.». Перед ним лежали не рыночные счета, а коносаменты, таможенные декларации и сложные бухгалтерские книги. Его палец, уже не детски пухлый, а длинный и точный, скользил по колонке цифр, находил нестыковку и делал лаконичную пометку на полях. Из кабинета доносились приглушенные голоса. Джин-и, как всегда эмоциональный, что-то доказывал, а низкий, спокойный баритон Намджуна время от времени вставлял веское слово. Чарли едва заметно улыбнулся. Их «споры» о бизнесе были давно отлаженным дуэтом, где Джин генерировал безумные идеи, а Намджун превращал их в рабочие схемы. И в каждой из этих схем уже четыре года была прописана важная переменная — он сам. Он был больше чем протеже. Он стал стратегом, доверенным лицом и, хотя никогда не произносил этого вслух, — сыном, которого у них не было. Джин научил его искусству общения и очарования, Намджун — хладнокровной логике и анатомии власти. А сам Чарли привнес то, чего не мог дать никто: безжалостную, выкованную на улицах хватку и инстинктивное понимание того, как работает город изнанки. Отложив чернила, Чарли подошел к окну, выходившему на доки. Его взгляд был уже не голодным и выжидающим, как в детстве, а оценивающим и собственническим. Он смотрел на свой город — город, законы которого он выучил наизусть и в котором начал расставлять свои, еще невидимые миру, фигуры. Огонек в его глазах больше не мерцал. Он горел ровным, неукротимым пламенем. — Из-за чего опять сыр-бор? — Вошел в комнату парень и начал заваривать себе кофе. Двое затихли и устремили всё своё внимание на юношу, будто пытаясь найти в нём ответы на все свои вопросы. — Мы пришли к выводу, что наш бизнес уже не умещается в маленькой подсобке, он стал расти в большом темпе с тех пор, как ты взялся нам помогать. Но решение этой проблемы мы видим по-разному: Джин предлагает снять помещение побольше, но я считаю это ненадёжно, учитывая, что в наше время опасно не просто держать товар не подле себя, а даже элементарно перевозить. — Да, но и твоя идея не совершенна. Ты предлагаешь сотрудничать с другим человеком, чтобы за бизнесом следило больше ответственных лиц, но, опять же, разве ты многим готов довериться? После всех предложений и возражений в комнате стоял лишь цокот металлической ложки, бьющейся о стенки гранёного стакана, в котором Чарли размешивал сахар. — Вот что я вам скажу: идеи обе неплохие, но и обе содержат риски. А значит, рисковать придётся в любом случае. На днях слышал, что старый фермер Билл выставил на продажу свой амбар, который расположен на краю города, практически на утесе. Говорит, что больше не видит смысла так далеко возить своё сено, чтобы оно только переждало зиму. Потому сдаёт его за копейки. А, судя по нашим последним доходам, мы можем спокойно это себе позволить. Отремонтируем здание, приведём его в божеский вид и будем понемногу перевозить товар, а иногда совершать продажу с места склада. Часть ответственности можете отдать мне, если посчитаете, что можете мне это доверить. Другого проверенного человека вы не найдёте. Когда ваш бизнес стал расти, о ваших деньгах шепчутся на каждом шагу и в каждом баре. — Очень хорошая мысль и достаточно продуманная на несколько шагов вперёд, — кивнул Намджун, впечатлённый. — Да, и тебе мы доверимся в этом деле, — добавил Джин. — Но вот только... какой толк тебе с этого? — Я попрошу лишь об одной вещи. Я хочу развернуть свой бизнес, — Чарли подошёл к столу с бумагами. — Я нашёл в стопке старых бумаг кое-что любопытное. Здесь говорится о продаже фарфора. Что вы об этом знаете? — Ты, наверное, нашёл бумаги десятилетней давности, — начал Намджун, задумчиво потирая подбородок. — Если я правильно помню, примерно в то время в Сан-Франциско заявился какой-то торговец, азиат, и он, кстати, был очень успешным в своём деле. Многие пытались навязаться к нему в партнёры, так как прибыль была большая. И я тому не исключение. Навёл справки, собрал информацию и даже сумел заполучить квитанции, чтобы понять, как он это делает. Но вместо того, чтобы сотрудничать с ним, я просто стал подгонять свой бизнес под его расчёты. Такими темпами мой бизнес тоже смог вырасти. Но потом тот бизнесмен уехал из страны в первый же год. Слухов ходило много: кто-то рассказывал, как он обанкротился, кто-то, наоборот, болтал о его успехе, что тот перебрался в штат побогаче, и даже ходили слухи, что он завладел вниманием какой-то аристократки, да об этом узнал её муж. Так что верить во что-то сложно. Выслушав всё до конца, Чарли снова задумчиво посмотрел на квитанции. Но больше всего покоя не давала одна фамилия на печати. — Что ж, я вижу в этом золотую жилу, так что собираюсь попробовать. Необходимые документы на подпись я оформлю и дам вам копии. Быстро засобиравшись и накинув пальто, Чарли вышел из магазина. Он спешил домой. Ему нужно было кое-что срочно проверить.

*

      Маленький дом его матери на окраине всегда пах корицей, лавандой и сушёными водорослями, которые она добавляла в суп. Увидев сына в неурочный час, миссис Харрис удивлённо подняла бровь, но лишь молча указала на кухню. Чарли, однако, прошёл мимо, прямо в её спальню. —Сын? Что случилось? — её голос, обычно такой тёплый, дрогнул от тревоги. —Мне нужно кое-что найти, мама. Он знал о потайном месте. Маленьком, под половицей у комода, где она хранила самое ценное: выцветшие фотографии родителей, тонкий серебряный браслет её матери... и маленькую лакированную деревянную шкатулку. Она никогда не открывала её при нём. Сердце Чарли бешено колотилось, когда он, извинившись, отодвинул комод и ловко поддел ножом знакомую доску. Там лежала шкатулка. —Чонгук, не надо! — воскликнула мать, но было поздно. В шкатулке, на истёртой бархатной подкладке, лежали две вещи: потёртое обручальное кольцо и стальная именная печать с резной ручкой из слоновой кости. Чарли взял печать дрожащими пальцами и приложил её к воску на старой квитанции. Оттиск совпал идеально — изящный вензель «Чон» на английском и иероглифы корейской фамилии. Это была печать того самого исчезнувшего торговца. —Это его? — спросил Чарли, и его голос прозвучал чужим и хриплым. — Печать моего отца? Чона? Того самого, который бросил нас, чтобы заниматься фарфором и, судя по всему, неплохо на этом поднялся? Миссис Харрис смотрела на сына. В её глазах, обычно таких мягких, стоял холодный, непробиваемый лёд — отблеск того стойкого характера, что позволил ей одной поднять сына и не пропасть в этом суровом мире. Её молчание было красноречивее любых слов. В груди Чарли закипела ярость — чёрная, едкая, горькая. Его отец не был неудачником. Он был успешным дельцом, который просто стёр их из своей жизни, как ненужную помарку, оставив им лишь свою старую печать и новую, чужую фамилию. Не сказав больше ни слова, не взглянув на мать, по щекам которой начали стекать беззвучные слезы, Чарли выскочил из дома, сжимая в кармане злополучную печать. Ему нужно было заглушить этот пожар внутри. Он направился в первый попавшийся шумный бар — его встретила вывеска «Бар у Мэйлин». Чарли ворвался в бар не как гость, а как буря. Ему было семнадцать, и в каждом его движении чувствовалась стальная пружина гнева. Он пробился к стойке, сжав в кармане холодную печать отца, и глухо заказал виски. Его взгляд, острый и невидящий, метнулся по залу, пока не наткнулся на сцену. Там, в мареве сигаретного дыма и тусклого света газовых рожков, стоял Чимин. Шестнадцатилетний «птенец», как его называли, но в эту ночь он был не певчей пташкой, а ястребом. Его голос, высокий и пронзительный, как разбитое стекло, вскрывал самые потаённые струны души, вытаскивая наружу тоску и ярость. Чарли застыл, заворожённый. В этой хрупкой, но абсолютно контролируемой силе на сцене он видел отражение собственного хаоса. —Эй, кореец! — Грубый окрик прозвучал прямо у уха. Перед ним выросла массивная фигура моряка с загорелым, обветренным лицом. — Ты чего уставился на нашу пташку? Он для белых джентльменов поёт, понял? Своих заводил в Чайнатауне ищи. Чарли медленно повернул голову. В его глазах не было страха, лишь ледяное презрение. —Он поёт для тех, кто слышит музыку, а не для тех, кто слышит только собственный рык. Удар был предсказуем. Моряк рванулся вперёд. Но Чарли не был испуганным мальчишкой. Он уклонился, ответив жёстким, точным ударом в ребра. Завязалась яростная потасовка у стойки. Стекло звенело, кричал бармен, но зеваки уже сбивались в круг. И тут в эпицентр влетел Юнги. Двадцатилетний, широкоплечий, с обычно добродушным лицом, которое сейчас было искажено праведным гневом. — Эй, морской червь! Драться с парнем, который вдвое тебя легче? Давай-ка со мной! — Он рванул моряка за шиворот, оттаскивая от Чарли. Моряк, оглушённый и злой, выругался, развернулся и плюнул в сторону сцены: —А эта шлюха на сцене сейчас поёт для всех, но отдаваться потом будет мне! Это была роковая ошибка. Слова не успели растаять в воздухе, как Юнги, лицо которого стало каменным, нанёс удар. Сокрушительный прямой, собравший в себе всю ярость за оскорбление его чувств. Моряк рухнул на пол, сметая столик. На секунду в баре воцарилась тишина, которую тут же разорвал крик одного из товарищей упавшего: — Вам не жить, ублюдки! И всё завертелось. Бар превратился в поле хаотичной, всеобщей драки. Летели стулья, звенели бутылки. А со сцены, не прерываясь, лился всё тот же надрывный блюз Чимина, будто он аккомпанировал этому хаосу. Чарли, прижавшись спиной к Юнги, отбивался, и впервые за этот вечер на его лице промелькнуло что-то вроде дикого, освобождающего удовлетворения. Когда все были заняты тем, чтобы разбить побольше мебели, двое молодых корейцев, уже уставших и чувствовавших боль в окровавленных костяшках, в немом согласии проскользнули к запасному выходу, притаившемуся за барной стойкой. Юнги перед выходом взглянул на Чимина, в глазах которого читалась благодарность. Он пропихнул Чарли в люк в полу и, оставив бармену на стойке зелёную банкноту, проскочил вслед.

*

      Холодный ночной воздух ударил в лица в грязном переулке. Чарли и Юнги, тяжело дыша, прислонились к кирпичной стене. Юнги вытер рукавом разбитую губу. —Ну что, Харрис? Хоть немного полегчало? —...Не знаю. Адреналин отшибает всё. Стой, ты откуда мою фамилию знаешь? Мы с тобой точно не знакомы. —Джоанну Харрис знают все завсегдатаи. А то, что ты её сын, ни для кого не тайна. Да ещё и подмастерье Ким Намджуна — одного из крупных торговцев в городе. — Надо же, всё логично оказывается... Спасибо, кстати. За то, что ввязался. Ты этого морского гада хорошо уложил. Юнги пожимает плечами, но по его лицу мелькает тень гнева. — Он Чимина оскорбил. Этого нельзя было пропустить. Чарли коротко кивает. — Ты его... часто защищаешь? Взгляд Юнги немного смягчается. — Он сам отлично справляется. Но иногда миру нужно напоминать, что у красоты есть кулаки. — Он поворачивается к Чарли. — А тебя что в такую рань в бар принесло в таком... взвинченном состоянии? По лицу видно — драться пришёл, а не выпить. Чарли молчит несколько секунд. — Сегодня узнал кое-что про своего отца. Такой себе подарок на взросление. —...Редко такие открытия вызывают желание пускать фейерверки. Он объявился? — Нет. Объявилась его печать. На документах к бизнесу, который он бросил здесь семнадцать лет назад. Успешный был делец, фарфором торговал. Чон. Просто... решил, что семья ему не нужна, и оставил нам свою старую печать и новую фамилию. — Вот оно что. Значит, сегодня ты лупил не того моряка, а призрака. — Что-то вроде того. А ты? Что связывает тебя с певцом? Юнги ненадолго отводит взгляд. — Я здесь, чтобы его голос услышали, а не затоптали. Это моя первая и последняя любовь. Не имею права его грузить этим, потому что не могу ничего ему предложить. Потому остаюсь пока что немым зрителем в дальнем углу. Наступает короткая пауза. Юнги вдруг хлопает Чарли по плечу: — Ладно. Сидеть тут — только полицию нагоним. Знаю одно местечко, где можно зашиться и кофе выпить, который не похож на бензин. Идёшь? Чарли смотрит на решимое лицо Юнги. Впервые за вечер уголок его губ дрогнул. — Идём.

*

      Звонок-колокольчик на двери ателье «The Oriental Silk & Tweed Co.» прозвенел нервно и резко. В проёме, озарённом утренним светом, стоял Чарли и незнакомый молодой человек крепкого сложения. Джин-и, поправлявший манекен, замер. Незнакомец смотрел слишком напряжённо для обычного клиента, а на щеке Чарли красовался свежий багровый синяк. Родительский инстинкт вспыхнул в Джине адским пламенем. — Дорогой! Неси ствол! — крикнул он, не отрывая взгляда от «гангстера». Из-за портьеры в дверном проёме показалось дуло охотничьего ружья. В руках Намджуна оно выглядело смертельно серьёзно. — Вы с ума сошли?! Уберите оружие, этот человек не представляет угрозы! — закричал Чарли, заслоняя Юнги, который инстинктивно поднял руки вверх. — А какого чёрта на тебе синяки?! Тебе угрожали?! — не унимался Джин. — Да боже мой, я вчера в баре ввязался в драку, а Юнги спас меня от копов! — Чарли сделал шаг вперёд, заставляя Намджуна чуть опустить ружьё. — К тому же, мы с ним сошлись на сделке. Мне в моём новом деле с фарфором нужен человек, которому я могу доверить безопасность и логистику. А Юнги как раз ищет стабильное дело. У нас устный контракт. Намджун окончательно опустил ружьё. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мощным плечам и серьёзному лицу Юнги. В глазах дельца уже созревали расчёты. — И ещё, — голос Чарли стал тише, но твёрже, — я узнал одну вещь. Печать, фамилия «Чон» — это мой отец. Чон Гванхёк. На лицах Джина и Намджуна отразился не просто шок, а мгновенное, полное понимание всей глубины этой новости. Они переглянулись. Имя Гванхёк Чон что-то говорило им из городских легенд-сплетен. Чарли выпрямился,и в его позе читалась не юношеская бравада, а уверенность хозяина. — Так что отныне фарфоровый бизнес — я беру на себя. И начинаем мы с того амбара на утёсе. Под фамилией Харрис.

***

1922г. (Наши дни)

       — Вот такая небольшая экскурсия в наше с Чарли общее прошлое, — закончил Джин, допивая свой чай. Тэхен перестал пить, как только чай опустился до половины чашки. История его впечатлила. Харрис как личность оказался куда сложнее и глубже, чем можно было предположить. Тэхен позволил себе мысль, что, возможно, за грубой отстранённостью и скрытой угрозой скрывался человек, к которому судьба была не слишком благосклонна. Но как бы там ни было, ему с Тэхеном вряд ли удалось бы найти общий язык — пропасть между ними казалась непреодолимой. — Кстати, Тэхенчик, я с самого утра порхаю над твоим свадебным костюмом! — оживился Джин, сбрасывая с себя налёт ностальгии. — Уже подготовил наметки. Давай-ка примерим и посмотрим, как легли выкройки по меркам? — С удовольствием, — улыбнулся Тэхен, вставая. — Не могу поверить, что ты так быстро справился. Джин провёл Тэхена в небольшую примерочную, затянутую тяжёлым бордовым занавесом. Через несколько минут занавес отодвинулся. Тэхен вышел. Воздух в мастерской, казалось, застыл и стал прозрачным, как лёд. На нём был белый бархат. Не просто белый, а ослепительно-чистый, глухой белизны первого снега, который поглощал и переизлучал свет, делая фигуру Тэхена источником мягкого, призрачного сияния. Ткань, тяжёлая и роскошная, падала безупречными, скульптурными складками, подчёркивая хрупкую линию плеч и тонкость стана. Это был не просто свадебный костюм. Это был вызов. Манифест. Облачение не жертвы, а хладнокровного архангела, сошедшего в мир грубых сделок и пошлых страстей. — О, Господи... — выдохнул Джин, замерший с булавками в руке. Его голос был полон благоговейного ужаса. — Это... это гениально и безумно. Он либо возненавидит тебя, либо умрёт от желания. В этот самый момент звонок над дверью магазина прозвенел дважды, с привычной для постоянных клиентов уверенностью. Войдя, Намджун тут же сосредоточился на стойке, где лежали счета. За ним, сдержанный и сосредоточенный, вошёл Чарли Харрис. Он на мгновение замер, его взгляд, привыкший мгновенно оценивать обстановку, объекты и риски, скользнул по залу и невольно зацепился за фигуру в примерочной. И будто воздух в комнате сместился. Чарли не дрогнул, не изменился в лице — его выражение оставалось таким же нечитаемым и холодным. Но его внимание, обычно рассеянное и всеохватывающее, вдруг сфокусировалось, словно луч света, на Тэхене. Он оценил картину целиком: золото волос на фоне белого бархата, тонкую линию шеи, открытую незастегнутым воротом рубашки, и этот костюм, который облегал фигуру с почти вызывающим совершенством. Это была красота редкой, дорогой и... принадлежащей другому. В глазах Чарли, на долю секунды, мелькнуло нечто неуловимое — не восхищение, а скорее признание ценности, как у коллекционера, увидевшего безупречный фарфор за бронированным стеклом. И так же мгновенно этот взгляд погас, заместившись привычной ледяной стеной. — О, вот и наши деловые партнёры! — весело воскликнул Джин, не заметив этого мимолетного обмена. — Чарли, Намджун, взгляните! Разве наш жених не прекрасен? Намджун бросил беглый, профессиональный взгляд и кивнул. —Силуэт безупречен. Ткань выбрана удачно. Чарли же лишь слегка склонил голову в сторону Тэхена, соблюдая формальную вежливость. Его голос прозвучал ровно, без интонации. — Поздравляю с приближающимся событием. Костюм... соответствует случаю. Случай. Да, Тэхен не просто так меряет этот роскошный наряд. А сейчас Чарли нагло напомнил ему об этом. Но Тэхен, чуткий к любому фальшивому звуку в своей золотой клетке, почувствовал несоответствие. Этот взгляд, быстрый, как удар клинка, и эта бесцветная, ничего не значащая фразa... Между ними пробежала невидимая искра — не влечения, а осознания. Чарли увидел в нём не просто «дорогушу», а актив, предмет роскоши высшего порядка. А Тэхен, в свою очередь, почувствовал в этом холодном, всё замечающем наблюдателе кого-то, кто видит сквозь его свадебный наряд и красивую легенду. И это молчаливое признание было куда опаснее любой очевидной похвалы. После слов Чарли в мастерской повисло напряжённое молчание. Джин, чувствуя ледяную волну между двумя мужчинами, засуетился, поправляя несуществующие складки на Тэхене. Чарли, не отводя проницающего взгляда, сделал шаг вперёд, намеренно нарушая личное пространство Тэхена. Его голос прозвучал тихо, только для двоих. — Белый бархат. Интересная тактика. Вы надеетесь ослепить его или подчеркнуть собственную... незапятнанность? — В его тоне не было насмешки, лишь холодный анализ. Тэхен,чувствуя, как от близости Чарли по спине пробегают мурашки, не отступил. Он встретился с ним взглядом, и в его глазах загорелся тот же вызов, что был в выборе ткани. — Я надеюсь напомнить всем, включая самого себя, на какой алтарь меня ведут. Чтобы никто, включая жениха, не забывал о цене. Вы, как человек бизнеса, должны понимать важность... визуализации стоимости актива. Уголок губ Чарли дрогнул— не в улыбке, а в признании меткости ответа. — Рискованно. Актив может быть повреждён в процессе демонстрации, — парировал он. — Или его цена взлетит до небес, если выдержит давление, — тут же откликнулся Тэхен. В этот момент дверной звонок вновь прервал их тихую дуэль. В магазин, запыхавшись и сбивая с нога стул у входа, ворвался Коди. Увидев Чарли, он замер, как школьник, пойманный на шалости. —Ч-Чарли! Ты здесь... — он нервно проглотил. — Я, э-э, за документами. Для перевозки той... партии особого сиропа для «Голубой Лилии».Намджун сказал, что они готовы.— Намджун молча кивнул в сторону конторки. Пока Намджун искал папку, Коди заметил Тэхена в ослепительном белом бархате и застыл, впечатлённый. Затем его взгляд переметнулся на Чарли, чьё присутствие явно его тяготило. В голове созрел план побега от неловкого разговора. Коди доверили перевозку ценного груза, но он оплошал в самом простом: если перевозишь товар, то ты перевозишь и его паспорт. — Слушай, Тэхен, — вдруг обратился он к корейцу, нарочито бодро. — Мы с тобой в прошлый раз толком не поговорили! А у Чимин-а сегодня как раз новый номер репетируют. Не хочешь составить компанию? Уверен, он будет рад зрителю с хорошим вкусом, — он многозначительно кивнул на его костюм. Предложение повисло в воздухе.Это был идеальный выход для Тэхена — бежать от давящей атмосферы магазина, от пронизывающего взгляда Чарли и от мыслей о свадьбе. А для Коди — способ убить двух зайцев: выполнить поручение и избежать обсуждения с Чарли о том, какой он сегодня рассеянный. Чарли наблюдал за этой сценой, его лицо оставалось непроницаемым. Он прекрасно понял манёвр Коди. Тэхен медленно повернулся к Джину. — Вы не против, если мы перенесём окончательную примерку? — Конечно, душечка! Иди, вдохновляйся! — Джин махнул рукой, радуясь, что напряжение спало. Тэхен кивнул Коди. — Да. Мне кажется, это именно то, что мне сейчас нужно. Он направился за занавес,чтобы переодеться, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд Чарли. Тот не стал их останавливать. Он лишь произнёс, обращаясь уже к Коди, но так, чтобы слышали все: — Убедись, что документы на «сироп» в полном порядке, Коди. И помни — ошибок быть не должно. Передавай привет Чимину. А сам он остался в магазине,его мысли уже анализировали новую переменную: Тэхен, обладатель безумно дерзкого белого бархата и неожиданной смелости, теперь будет проводить время с его людьми в его баре. Это либо угроза, либо интереснейшая возможность. И Чарли Харрис всегда умел извлекать выгоду и из того, и из другого.

***

             Бар, лишённый ночного омута из теней, криков и дыма, казался больше и как-то обманчиво безобидно. Тэхену было необычно видеть бар в таком свете. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь заляпанные оконные стёкла, выхватывали из полумрака пустые стулья, пыльные бутылки на полках и сцену, где Чимин в простой холщовой рубашке рассеянно перебирал клавиши старого пианино. Звуки были тихие, блуждающие — не песня, а скорее разминка пальцев и мыслей. За стойкой Хосок с невозмутимым видом полировал бокалы, расставляя их ровными рядами. Звонок над дверью прозвучал несмело. Коди несильно втолкнул Тэхена внутрь, оглядываясь, будто проверяя, не преследуют ли их. — Добрый день! Не пугайтесь, я не один! — крикнул он, и его голос гулко разнёсся по пустому залу. Чимин поднял голову, его взгляд скользнул с Коди на Тэхена. Усталые глаза на мгновение заинтересованно сузились, оценивая золотые волосы и явно дорогое, хоть и простое, дневное пальто гостя. — Привели аристократа в нашу трущобу, Коди? — спросил он, и в его голосе не было неприязни, лишь лёгкая, утомлённая ирония. — Не тушуйся Тэхен, днем я не особо умею шутить. Места хватит. Садись, где нравится. Хосок молча поставил на ближайший к стойке столик два стакана с чем-то прозрачным и холодным — воду с лимоном. — Не наливал туда ничего крепче, — пояснил он Тэхену, прочитав его немой вопрос. — Днём у нас сухой закон. Для гостей. Тэхен сел, чувствуя себя немного нелепо. Коди тут же исчез в подсобке с Хосоком, бормоча что-то о «тех самых ящиках», оставив его наедине с тихим перезвоном клавиш. Музыка смолкла. Чимин слез с табурета и подошёл к столику, придвинув себе стул с той же неспешной, будто берегущей силы, грацией. —Так ты тот самый неожиданный гость в ателье Джин-и, — констатировал он, пристально глядя на Тэхена. — Видел бы ты как он радовался своему везению, как какой-то корейский принц лично у него будет шить свадебный костюм. Не думал, что ты… такой. — Какой? — не удержался Тэхен. — Молодой, — просто сказал Чимин. — И глаза не пустые. У тех, кто женится в таком возрасте, они обычно стекленеют. Или становятся жадными. Твои пока ещё ищут. — Он отпил из своего стакана. — Что такое? От немилого жениха прячешься? — Наверное... — признался Тэхен с легкой улыбкой на устах. Ему неожиданно захотелось быть здесь честным. В этой полутьме, с этим уставшим, всё понимающим без слов человеком. Но ему необязательно знать, что на это его подтолкнул скорее Харрис.— Твой голос… в прошлый раз он меня… вытащил. Из себя самого. Чимин тихо хмыкнул. — Лекарство опасное. Мой голос. Он многих вытаскивает, а потом они сами не знают, куда идти. — Он откинулся на спинку стула, изучая Тэхена. — Тебе-то зачем вытаскиваться? Попасть из золотой клетки в обычную? Тэхен не нашёл, что ответить. Вместо этого он спросил: — А тебя кто вытащил? На эту сцену? Чимин задержал взгляд на нём, потом медленно улыбнулся — той самой, недотягивающей до глаз, бытовой улыбкой. — Никто, милый. Никто не вытаскивает. Здесь либо тонешь, либо сам выгребаешь. Иногда получается поймать волну. Хочешь историю? Без прикрас. Она некрасивая, но зато короткая. — Он сделал паузу, давая Тэхену возможность отказаться. И когда тот молча кивнул, начал свой рассказ про приют, побег, голодную гавань Сан-Франциско. Именно с этого вопроса — «А тебя кто вытащил?» — и начался их настоящий разговор. — Мы с Хосоком выросли в одном приюте под Пусаном. Скучно там было, холодно, но друг у друга были только мы. Когда стало совсем невмоготу, решили — всё, рванём. Спрятались на первом попавшемся судне, идущем в Америку. Думали, земля обетованная. — Он хмыкнул, и в его глазах мелькнула ирония. — Обетовали нам в Сан-Франциско только голодные обмороки да холодные подворотни. Нищета встретила нас, как родных. А азиатов подростков оказывается не особо жалуют в других странах, потому и с работой тоже не везло. Потом появилась она — Мэйлин, или просто «Мадам», хозяйка «Голубой Лилии». Но тогда он носил название «Бар у Мэйлин». Высокая женщина с ворохом рыжих волос и взглядом, который сразу всё оценивал. Она накормила их горячим супом и предложила «работу и крышу». В шестнадцать это казалось спасением... Нам же всего шестнадцать было, — продолжал Чимин, поправляя рукав рубашки. — Глупые, благодарные. Она сразу всё поняла. Я — омега, милый, с неплохими данными. Хосок — бета, спокойный, крепкий, с руками, которые не трясутся. Для меня нашлось место на втором этаже, среди других её «пташек». А для Хосока — за барной стойкой. Место как раз освободилось, — он кивнул на Хосока, который мрачно смотрел в пол, полируя одно и то же пятно на стойке. — Она была практичной. Каждый ресурс должен приносить доход. Голос Чимина не дрогнул. Он говорил о «работе» на втором этаже так же просто, как о мытье полов. Тэхену стало не по себе от этой бытовой безысходности. — Это было... тяжело. Невыносимо скучно и грязно, — признался Чимин, и здесь его улыбка наконец исчезла. — И тогда я начал петь. Просто так, для себя. В своей комнате по вечерам, когда всё затихало. Старые корейские песни, которые помнил из детства. Один раз Мадам подслушала. И знаешь, что она сказала? — Чимин встретился с Тэхеном взглядом. — «Голосок-то у тебя денежный. Жалко его на стены тратить. Будешь петь внизу. Будешь петь так, чтобы у всех в горле пересыхало, а кошельки сами развязывались». Так он оказался на сцене. Его пение стало новым, более изысканным товаром. Он привлекал клиентов в бар, создавал атмосферу, а для избранных — после выступления — «работа» наверху продолжалась. Хосок, запертый за стойкой, молча наблюдал, его тихая ярость копилась годами, но он был привязан хуже кандалов — долгом и необходимостью быть рядом, чтобы хоть как-то прикрыть Чимина. — Теперь бар наш, — вдруг просто сказал Чимин, и в его глазах впервые блеснул не отражённый, а собственный огонёк. — Мадам... Настигло только одно — старость. В свои восемьдесят она не может даже самостоятельно поесть. Некоторые ее любимчики не бросили ее. Они и по сей день кружат возле нее на третьем этаже. Но а мы с Хосоком нашли единственный вариант вершить свою судьбу. Подав документы о том, что Мадам не в состоянии вести свое дело, здание выставили на аукцион. А в тот момент у нас как раз оказались нужные люди и нужные деньги, чтобы его выкупить. — Он многозначительно взглянул на дверь в подсобку, откуда доносился голос Коди. — Иногда старые долги оплачиваются не деньгами, а тишиной. Но Мадам мы не стали прогонять, всё-таки она спасла нас от этого жестокого мира. Он не стал вдаваться в подробности, но Тэхен понял: освобождение пришло не из милосердия, а из холодного расчёта и, возможно, помощи тех, кому выгоден контроль над таким местом, как «Голубая Лилия». — Так что теперь я пою только то, что хочу. И только для сцены. А Хосок смешивает коктейли и следит, чтобы ко мне никто не приставал. — Чимин снова улыбнулся, и в этот раз улыбка была чуть живее. — Не самая красивая сказка, да? Но своя. И своя сцена. Иногда этого достаточно, чтобы не сломаться окончательно. В его истории не было пафоса, только усталая правда о выживании. И в этой правде Тэхен увидел отражение собственной сделки с судьбой. Оба они продавали что-то — тело, голос, будущее — чтобы купить себе глоток воздуха и призрачный шанс на что-то большее. И оба научились улыбаться, скрывая за улыбкой всю глубину этой сделки.       Когда Тэхен, попрощавшись, вышел на улицу, его уже не давила тихая паника. Его переполняло странное чувство — не радости, а ясности. Он увидел, что цепи бывают разными. И что даже самая прочная из них когда-то начинается с одного звена, которое можно либо принять, либо начать незаметно подпиливать. Где-то в особняке на Ноб-Хилле Кендзи Танака строил планы. В ателье Чарли Харрис подсчитывал будущие прибыли от фарфора и оценивал новый, опасный актив в лице жениха-бунтаря. А в «Голубой Лилии» Чимин снова коснулся клавиш, и его голос, тихий и чистый, зазвучал в пустом зале — песня о свободе, выстраданной и завоёванной. Тэхен шёл по улице, когда солнце указывало, что день идет к завершению, а ветер трепал его золотые волосы. Он сжимал в кармане маленький значок — подарок Чимина, старую брошь в виде соловья. «Чтобы помнил, что у всех пташек есть голос», — сказал тот. Впереди его ждала свадьба. Но теперь у него было нечто большее, чем покорность. У него было понимание. И возможно, союзник в лице человека, чей холодный взгляд видел в нём не просто красоту, а стратегию. Игра только начиналась, и белый бархат был его первым, немым ходом.