Фарфоровый мальчик

      Чарли Харрис проснулся в шесть утра — минута в минуту, без будильника. За двадцать лет самостоятельной жизни эта привычка въелась в кость, стала такой же неотъемлемой, как дыхание. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в белый потолок спальни. Никаких мыслей. Только ровный, холодный рассвет за окном. Квартира на Ривер-стрит встречала его тишиной. Чарли никогда не включал радио по утрам. Не терпел лишних звуков, лишних голосов, лишнего присутствия. Здесь всё было выверено, как хирургический инструмент: чёрная кожа дивана, полированное дерево стола, ни одной безделушки, ни одного предмета без функции. Даже книги на полках стояли строго по высоте корешков. Он прошёл на кухню — узкую, белую, стерильную, как лаборатория. Заправил воду в кофеварку. Пока варился кофе, Чарли стоял у окна, застёгивая запонки на свежей сорочке. Его пальцы двигались точно, экономно. Ни одного лишнего движения. Кофе он пил на балконе. Крошечном, рассчитанном ровно на одного человека, с кованым столиком и одним-единственным стулом. Чарли не завтракал — ограничивался чёрным кофе без сахара, обжигающе горьким, и сигаретой. Он курил редко, только по утрам и в минуты особого напряжения, но утро всегда было временем особого напряжения. Время собирать себя по частям, натягивать маску, входить в роль Чарли Харриса — удачливого дельца, хладнокровного игрока, человека, у которого нет слабых мест. Внизу просыпался Сан-Франциско. Трамваи ещё не пошли, но редкие автомобили уже разрезали серую ленту асфальта. Туман стелился над заливом, обещая ясный день. Где-то в порту гудел пароход. Чарли смотрел на город и не видел его. Его пальцы сжимали чашку, остывающий фарфор. В голове прокручивались вчерашние цифры, сегодняшние встречи, завтрашние сделки. Он думал о Танаке, о печати, о документе, который никак не удавалось достать. Он не думал о Тэхене. Он запретил себе об этом думать. Он затушил сигарету, допил кофе и вернулся в квартиру. Через десять минут он уже стоял у двери — безупречный, собранный, готовый к новому дню. Ни одна морщинка на пиджаке, ни одна тень в глазах не выдавала, что этой ночью ему снились чужие пальцы, вцепившиеся в его рубашку, и голос, хриплый от коньяка и отчаяния. Он закрыл дверь. Щелчок замка отрезал утро от всего, что могло бы его разрушить. Тэхен проснулся оттого, что замёрз. Он лежал, не открывая глаз, пытаясь понять, где находится. Матрас был слишком жёстким, подушка пахла незнакомо, а под одеяло явно задувал ветер. Сквозь сон он потянулся к привычному теплу особняка — и не нашёл его. Тогда он вспомнил. Открыл глаза. Серый свет сочился в маленькое окно с мутным стеклом. Треснутая рама, сквозняк. Выцветшие обои в мелкий цветочек. Потёртый ковёр на полу. «The Blue Lily». Третья комната слева. Его комната. Тэхен сел на кровати, растирая озябшие плечи. Пальто, которым он укрывался поверх одеяла, сползло на пол. Он поднял его, повесил на спинку стула и просто сидел несколько минут, привыкая к новой реальности. Вчера вечером он так и не разделся. В саквояже была смена белья, но он не решился её достать — словно распаковать вещи значило признать, что это всерьёз, надолго, навсегда. Он сидел в темноте, слушая, как внизу играет джаз, как расходятся посетители, как Хосок гремит посудой после закрытия. Потом лёг поверх покрывала и провалился в тяжёлый, без сновидений сон. Теперь наступало утро. И нужно было что-то делать. Тэхен встал, подошёл к умывальнику в углу. Воды почти не было — ржавый напор выдавил тонкую струйку, холодную, обжигающую пальцы. Он умылся, кое-как пригладил волосы. В зеркале — маленьком, треснутом по краю — отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Тэхен посмотрел на себя и не нашёл, к чему придраться. В зеркале был просто человек, который очень устал и очень хотел жить. Он открыл саквояж. Достал свитер — тёплый, серый, с вытянутым воротом. Домашний. Надел его и впервые за долгое время почувствовал, что на нём его собственная одежда, а не чужой, пусть и безумно дорогой, костюм. Часы показывали начало восьмого. Внизу уже гремели вёдрами — Хосок, или, может, кто-то из новых. Тэхен прислушался. Работа начиналась. Он не знал, как мыть посуду. В особняке Танаки он никогда даже не прикасался к грязной тарелке. Он боялся, что у него не получится, что он разобьёт дорогое стекло, что Чимин пожалеет о своём решении. Но оставаться в комнате и ждать неизвестно чего было страшнее. Он спустился вниз. В баре пахло утренней уборкой — мылом, деревом, свежим кофе. Хосок стоял за стойкой, перебирая бутылки. При виде Тэхена он лишь коротко кивнул. — Чимин сказал, что ты начинаешь с сегодняшнего дня. — Да, — Тэхен сглотнул. — Я… не знаю, с чего начать. Хосок оглядел его — серый свитер, растрёпанные волосы, усталые, но упрямые глаза. В его взгляде не было жалости. Только спокойное, деловое принятие. — Кофе пить умеешь? — спросил он. — Умею, — на самом деле Тэхен не был уверен. — Тогда иди на кухню. Там фартук висит. Свари кофе — себе и мне. Потом покажу, где стекло. Тэхен кивнул и пошёл в указанном направлении. Фартук оказался велик, завязки пришлось перекручивать дважды. Кофеварка была старой, шипела и плевалась, но он справился. Через десять минут он стоял перед Хосоком с двумя чашками — у одной откололся край, но он надеялся, что начальник бара не заметит. Хосок взял ту, что целее. Отхлебнул, поморщился. — Жидковато, — сказал он беззлобно. — Научишься. Он указал подбородком в сторону подсобки. — Идём. Посуда ждать не будет. Тэхен двинулся за ним. В коридоре, ведущем на кухню, было темно и пахло старым жиром. За окном просыпался город. Тэхен взял в руки первую грязную тарелку и опустил её в горячую мыльную воду. Пальцы обожгло. Он не отдёрнул руку. В двух милях отсюда, в безупречно чистой квартире на Ривер-стрит, Чарли Харрис садился в свой автомобиль, даже не подозревая, что в эту самую минуту на другом конце города чьи-то руки впервые за полгода делают работу, которую выбрали сами.

***

      Особняк Танаки при дневном свете выглядел иначе. Исчезла вчерашняя театральная иллюминация, обнажив холодную, выверенную архитектуру — линии без изъяна, пропорции, рассчитанные на подавление, а не на восхищение. Чарли поднимался по широкой лестнице парадного входа, и каждый шаг отдавался глухим эхом в мраморной тишине. Встреча по транспортировке прошла ровно, сухо, как и положено деловым переговорам. Танака был безупречен — внимателен, вежлив, ни одного лишнего жеста. Они обсуждали фрахт, страховку, таможенные сборы. Чарли смотрел на карты маршрутов, делал пометки в блокноте, кивал в нужных местах. Ничто не выдавало, что каких-то двенадцать часов назад он стоял в спальне чужого жениха, сжимая чужое запястье и ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Уже на выходе, когда Чарли застегивал пальто, Танака вдруг произнес — легко, будто вспомнил о приятном пустяке: — Ах, да, мистер Харрис. Я надеюсь, вы получили мое приглашение. Чарли обернулся. — Приглашение? — На свадьбу, — Танака улыбнулся своей широкой, гостеприимной улыбкой. — Мы с Тэхеном решили не откладывать. Церемония состоится через две недели в японском саду у подножия холма. Скромно, только самые близкие. Разумеется, я буду рад видеть вас среди гостей. Чарли замер на долю секунды. Этого времени хватило, чтобы внутри что-то оборвалось и упало куда-то в ледяную пустоту. — Через две недели? — переспросил он. Голос его звучал ровно, лишь с едва уловимой нотой вежливого удивления. — Я полагал, торжество планировали на конец сезона. — Обстоятельства изменились, — мягко ответил Танака. — Мы оба решили, что нет смысла ждать. Чарли кивнул, принимая информацию к сведению. Его лицо оставалось бесстрастным. — Понимаю. Что ж, примите мои поздравления. Я непременно буду. Он вышел в холл и уже направлялся к выходу, когда в кабинет заглянул дворецкий — принес чай, забрал пустые чашки. Танака, вернувшись к столу, бросил коротко, почти между прочим: — Распорядитесь, чтобы к обеду приготовили рыбу. Мистер Тэхен вернётся к тому времени, не хочу, чтобы его ждал холодный ужин. Дворецкий замер на долю секунды дольше, чем следовало. — Сэр, — начал он осторожно, — мистер Тэхен ещё не вернулся. Танака поднял голову от бумаг. Его лицо не изменилось, но воздух в кабинете вдруг стал плотнее, тяжелее. — Не вернулся? — Вчера он отправился в ателье за свадебным костюмом. Мы предполагали, что он задержался… возможно, решил пройтись… — Вы предполагали, — повторил Танака ровно, без интонаций. — И не сочли нужным поставить меня в известность? Дворецкий побелел. Чарли стоял в холле и внимательно слушал разговор двух людей. Внутри что-то холодное, острое начало расползаться от солнечного сплетения. — Мы послали человека в ателье, сэр. Лавка была закрыта. Мистер Тэхен туда не приходил. Мы продолжили поиски… — Довольно, — оборвал Танака. Его голос оставался спокойным, но пальцы, сжимавшие перо, побелели в суставах. — Свободны. Дворецкий исчез быстрее, чем позволяли приличия. Танака вышел в холл и увидел ещё не ушедшего Чарли. Улыбка вернулась на его лицо — идеальная, тёплая, ничего не выражающая. — Извините, мистер Харрис. Молодёжь… эти нравы. Считают, что обязательства можно откладывать ради прогулок. Чарли кивнул. Ателье. Закрыто. Тэхен туда не приходил. Ложный адрес. Телефонный звонок. И свадьба через две недели, на которую жених, кажется, не собирается являться. — Надеюсь, ваш жених скоро найдётся, — сказал Чарли, натягивая перчатки. Голос его звучал ровно, почти сочувственно. — Безусловно, — ответил Танака. — Сан-Франциско не такой уж большой город. Чарли вышел на крыльцо. Солнце било в глаза. Он спустился по ступеням, сел в машину, завёл мотор. И поехал не в офис. И не домой. Ателье «Perfect Seam» на Пост-стрит действительно было закрыто. Чарли обошёл здание, заглянул в окна — внутри темно, манекены в чехлах, на стойке неубранный телефон. Никого. Он вернулся к машине. Единственное ателье, где еще мог быть Тэхен это «The Oriental Silk & Tweed Co». Чарли быстрым шагом, непонятно по какой причине, ворвался в помещение. Как только он увидел не пустующий магазин, а весьма востребованное место для покупки ткани, он унял свой пыл до того момента пока не увидел Джина. После того как портной показался за прилавком, его жажда узнать о Куколке возобновилась в прежней мере. Ярый взгляд черных глаз заставил владельца магазина ускорить процесс продаж, чтобы уделить время обеспокоенному юноше. — Чарли, что произошло, почему у тебя такое пугающее выражение лица? — Начал разговор Джин. — Где он, Джин-и? — Сухо, без всякого разглагольствования. — О ком ты говоришь, ты можешь объяснить нормально? — Изо всех сил мистер Ким пытался изобразить неведение. — Где царская особа? Его благоверный недавно узнал о его пропаже. Скоро весь город перевернётся из-за его поисков. Сокджин сел на диван, олицетворяя безысходность. Ему страшно подумать о том, что мог бы сделать с Тэ его жених, если тот продолжит сопротивляться. Но сразу зреет другой вопрос: что будет с Тэхеном, если он не сможет избавиться от этого тяжёлого груза своей жизни? Потому, Джин, без малейшего сомнения собирается впервые соврать своему человеку, ради блага другого. — Я ничего об этом не знаю, Чарли. Вчера он позвонил мне, что собирается прийти на последнюю примерку и забрать костюм. Но так как у меня еще многое было не готово, я в скорости принялся за работу. Однако Тэхен так и не появился. Еще несколько секунд Чарли Харрис глядит в глаза напротив и пытается понять, по какой причине Джин ему врет. Но раз такое дело, то большего ему здесь не скажут. Да и вообще, зачем настолько усложнять себе жизнь? Почему Харрис снова пытается отложить свои дела, чтобы лишний раз подумать об этой Кукле? Видимо, в очередной раз тот пошел на необдуманное решение. И опять Харрис ввязываться в это по непонятной ему причине. «Зачем, Чарли?» — давно пора спросить себя об этом.

*

      «The Blue Lily» к вечеру ожила. Тэхен стоял над раковиной в подсобке уже четвёртый час. Руки распухли от горячей воды, пальцы сморщились, как после долгого купания, а фартук успел промокнуть насквозь в трёх местах. Но он упрямо продолжал тереть, полоскать, вытирать и ставить на сушку бесконечную череду стаканов, бокалов, чашек и блюдец. Хосок заглянул в подсобку, оценил гору вымытой посуды и, кажется, остался доволен. — Неплохо, — коротко бросил он. — Только шампанское не три слишком усердно. У него стекло тонкое, лопнет. Тэхен послушно ослабил нажим. Бокал в его руках обиженно пискнул, но уцелел. — Скоро пойдут гости, — добавил Хосок. — Если станет совсем тяжело — скажешь. Никто не ждёт, что ты с первого дня выучишь всё. — Я справлюсь, — ответил Тэхен, глядя в мыльную воду. Хосок хмыкнул и исчез. Следующие полчаса Тэхен действительно справлялся. Посуды стало меньше, он даже начал угадывать, какие бокалы для чего предназначены, и перестал путать пивные кружки с чайными чашками. Он почти расслабился. А потом в баре случился наплыв. — Четыре виски! — крикнул Хосок, просовывая голову в подсобку. — И два «Манхэттена»! Тэхен метнулся к стойке, схватил поднос и начал расставлять заказ. Виски — легко, он уже запомнил, в каких стаканах. «Манхэттен» подаётся в коктейльных рюмках, это он тоже усвоил. Всё шло хорошо. Пока он не развернулся слишком резко. Поднос качнулся, один из «Манхэттенов» дрогнул, и Тэхен, пытаясь его спасти, совершил роковую ошибку — схватился за край подноса свободной рукой, потерял равновесие и врезался спиной в стойку. Виски устояли. Оба. «Манхэттен» — нет. Коктейльная рюмка с глухим стуком опрокинулась прямо на грудь Тэхену, щедро орошая его свежевыстиранный серый свитер вишнёво-красной сладкой жижей. Вишня из гарнира звонко шлёпнулась на пол и укатилась под стойку. В баре повисла тишина. Тэхен замер, глядя на расплывающееся по свитеру пятно. Внутри у него что-то оборвалось и упало куда-то в район желудка. Свитер был его. Настоящий его. Из прошлой жизни, когда он ещё был просто студентом, а не экспонатом. И теперь он был безнадёжно, катастрофически испорчен. — Ох, — выдохнул кто-то из посетителей. — Чёрт, — сказал Хосок беззлобно. — Первый «Манхэттен» за смену. Ты быстро учишься разорять мой бар. Тэхен поднял на него глаза. В них плескалось такое отчаяние, что Хосок, кажется, даже слегка опешил. — Я… я заплачу, — выдавил Тэхен, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех. — За напиток. И за вишню. Я найду вишню. Он наклонился и начал шарить под стойкой, пытаясь нащупать укатившийся фрукт. Вишня, естественно, спряталась в самый дальний, самый пыльный угол. Тэхен, уже не думая о приличиях, залез туда чуть ли не с головой. — Молодой человек, — раздался над ним удивлённый голос пожилого джентльмена за соседним столиком, — вы там не утонули? — Я ищу вишню! — донеслось из-под стойки глухо и обречённо. — Вишню? — переспросил джентльмен. — Она укатилась, — объяснил Тэхен, продолжая шарить в темноте. — Я должен её найти. Она стоит десять центов. У меня нет десяти центов. Я должен её найти. В баре раздались первые смешки. Кто-то кашлянул, кто-то захихикал в салфетку. Даже Хосок, обычно невозмутимый, прикрыл рот рукой и отвернулся к стойке, делая вид, что очень занят протиркой уже идеально чистого стакана. — Молодой человек, — сказал джентльмен, — я куплю вам новую вишню. Десять центов у меня найдутся. Вылезайте, ради бога. — Не надо мне новую, — упрямо пробормотал Тэхен, и его голос звучал так, будто вопрос принципиальной важности. — Мне нужна эта. Она была гарнирована. Я должен её вернуть. — Вишня была гарнирована? — переспросил кто-то в зале, и бар взорвался хохотом. В этот момент пальцы Тэхена нащупали что-то круглое и липкое. Он с победным видом выпрямился, держа перед собой перепачканную пылью и бог знает чем ещё вишню за хвостик. — Нашёл! — объявил он, и в его голосе слышалось такое торжество, будто он только что выиграл войну. Бар аплодировал. Хосок, сдаваясь, уронил голову на стойку и затрясся в беззвучном смехе. Пианист, который всё это время наблюдал за сценой, взял аккорд и заиграл что-то торжественное, похожее на марш. Тэхен стоял посреди этого бедлама с вишней в одной руке, с окровавленно-красным пятном на груди и с таким растерянным, несчастным и одновременно счастливым лицом, что даже пожилой джентльмен перестал смеяться и просто смотрел на него с каким-то новым, тёплым выражением. — Вы, я смотрю, ответственно относитесь к работе, — сказал он наконец. — Это похвально. — Это глупо, — выдохнул Тэхен, глядя на вишню. — Я знаю, что это глупо. Просто… Он не договорил. Просто этот свитер был последним, что осталось от его настоящей жизни до клетки. И он не мог позволить какой-то вишне его уничтожить. Даже если вишня уже сделала своё чёрное дело. — Дайте мне салфетку, — попросил он у Хосока. Хосок, отсмеявшись, протянул ему целое полотенце. — Свитер жалко, — коротко сказал он. — Иди наверх, переоденься. Я пока прикрою. Тэхен послушно двинулся к лестнице, сжимая в кулаке злополучную вишню. На полпути он обернулся, посмотрел на зал — всё ещё улыбающийся, всё ещё гудящий обсуждением его эскапады — и вдруг почувствовал, как в груди разрастается странное, тёплое, почти забытое чувство. Он не был здесь «прекрасным женихом». Не был экспонатом. Не был собственностью. Он был просто парнем, который уронил коктейль и искал вишню под стойкой. Смешным, нелепым, но — своим. — Эй, — крикнул ему вслед пожилой джентльмен. — Как вас зовут? Тэхен остановился на нижней ступеньке. — Тэхен, — ответил он. — Я здесь… посуду мою. — Что ж, мистер Тэхен-посуду-мою, — джентльмен поднял свой бокал, — за ваше здоровье. И за вишню. Пусть она покоится с миром. Тэхен улыбнулся — впервые за этот долгий, странный, выматывающий день. — Спасибо, — сказал он. — Я её завтра закопаю. Бар снова взорвался смехом, и под этот гул Тэхен поднялся на третий этаж, в свою маленькую комнату с окном во двор. Он повесил испорченный свитер на спинку стула, долго смотрел на него, потом аккуратно застирал пятно холодной водой из умывальника. Вишня так и осталась лежать на подоконнике — маленькая, сморщенная, нелепая. Тэхен посмотрел на неё и вдруг рассмеялся — впервые за долгие месяцы громко, свободно, без оглядки на то, кто услышит. Внизу играл джаз. Город шумел за окном. А он, Тэхен, бывший жених миллионера, стоял в дешёвой комнате над баром, пахнущей пылью и чужими жизнями, и смеялся над вишней, которая стоила десять центов и целую вечность свободы. Второй этаж жил своей, отдельной жизнью. Чимин стоял в центре узкого коридора, держа в руках кожаную папку с записями, и методично распределял девушек по комнатам. — Лили, ты сегодня в голубой гостиной. Тот господин из Окленда снова спрашивал тебя. Лили — высокая блондинка с томными глазами — капризно надула губы. — Опять этот? Он же только и делает, что жалуется на жену. Я уже всю его семейную драму наизусть выучила. — Он платит вдвое против обычного тарифа, — ровно ответил Чимин. — Можешь пожалеть его за отдельную плату. Лили фыркнула, но спорить не стала. Подхватила ридикюль и уплыла в голубую гостиную, оставляя за собой шлейф жимолости. — Роза, Марго — вы вниз, к стойке. Сегодня много одиноких джентльменов, нужно разогреть атмосферу. Только без фамильярностей, Хосок терпеть не может, когда вы облизываете его стаканы. Девушки рассмеялись, поправили чулки и бойко затопали вниз по лестнице. Их платья были достаточно скромными, чтобы не шокировать случайных посетителей, и достаточно откровенными, чтобы эти же посетители задерживались на второй бокал. — Вивьен, ты в красную комнату, сегодня у нас лейтенант с флота, любит, когда подносят сигары. Китти — зелёная комната, тот пожилой профессор, он только стихи читает, так что можешь взять с собой вязание… Чимин раздавал указания спокойно, деловито, как заправский дирижёр, управляющий оркестром. Девушки слушались его беспрекословно — не потому что боялись, а потому что знали: Чимин никогда не пошлёт туда, где грязно, опасно или мало платят. Он был плохим содержателем публичного дома по меркам этого бизнеса — слишком мягким, слишком заботливым. Именно поэтому девушки оставались здесь годами. Когда последняя из них скрылась за своей дверью, Чимин позволил себе выдохнуть. Прислонился к стене, прикрыл глаза. Внизу гремела музыка, слышался звон посуды, смех. Обычный вечер в «Голубой Лилии». Он уже собирался спуститься в бар, чтобы проверить, как там Хосок справляется с наплывом, когда краем глаза уловил движение внизу. Небрежно облокотившись о перила, Чимин посмотрел в зал. И увидел Тэхена. Тот стоял над раковиной в подсобке, сосредоточенно натирая бокал. Выглядел он… Чимин прищурился. Выглядел он так, будто искренне верит, что от качества протирки стекла зависит судьба мироздания. Пальцы сморщенные, фартук мокрый, на лбу — капелька пота. Боец. А потом случился «Манхэттен». Чимин смотрел, как Тэхен врезается спиной в стойку, как коктейль эффектно опрокидывается ему на грудь, как вишня совершает свой драматический побег под стойку. Смотрел, как Тэхен, с ужасом на лице, лезет за ней следом. Слушал его сбивчивое, отчаянное бормотание: «Я должен её найти, у меня нет десяти центов…» И Чимин рассмеялся. Тихо, в кулак, чтобы не привлекать внимания. Но плечи его тряслись, а в груди разливалось что-то тёплое и почти забытое. Боже, как давно он не слышал в этом доме такого искреннего, такого живого смеха. И причиной этому был человек, который ещё вчера был живым экспонатом в золотой клетке. — Смешной он, — тихо сказал Чимин сам себе. — Хороший. — О ком это ты? Чимин подпрыгнул на месте, едва не слетев с перил. Резко обернулся. Юнги стоял прямо за его спиной — абсолютно бесшумно, как призрак, как тень, как человек, который всю жизнь учился появляться там, где его не ждут. В руках он держал нечто, отдалённо напоминающее букет. — Ты! — выдохнул Чимин, прижимая руку к сердцу. — Я же просил! Не подкрадывайся! — Я не подкрадывался, — невозмутимо ответил Юнги. — Я подошёл. Просто ты слишком увлёкся своим дозором. Чимин открыл рот для возражения, но Юнги протянул ему то, что держал в руках. Это были цветы. Не из оранжереи, не от лучшего флориста города — просто полевые маргаритки, кое-как перевязанные бечёвкой, с неровными стеблями и следами земли на лепестках. — Ты… где ты это взял? — спросил Чимин, принимая букет с таким видом, будто ему вручили орден. — У мэрии клумба есть, — пожал плечами Юнги. — Там всё равно их подстригали. Я попросил обрезки. — Ты попросил обрезки у муниципальных садовников? — Сказал, что для девушки. Чимин уставился на него. Юнги смотрел в ответ с абсолютно каменным лицом. Только в уголках глаз пряталась едва заметная, крамольная смешинка. — Ты невозможен, — выдохнул Чимин, прижимая маргаритки к груди. — Совершенно невозможен. — Знаю, — согласился Юнги. Он не улыбался, но Чимин видел его насквозь. За семнадцать лет совместной работы, совместных рисков, совместных ночных смен — и всего остального, что они никогда не обсуждали вслух, — Чимин научился читать это лицо как раскрытую книгу. — Спасибо, — тихо сказал Чимин, отводя взгляд. — Они… милые. — Ты тоже, — ответил Юнги так буднично, будто сообщал прогноз погоды. Чимин поперхнулся воздухом и резко повернулся обратно к перилам, делая вид, что его невероятно заинтересовала ситуация в баре. Юнги встал рядом, опершись локтями о деревянные перила. Они стояли плечом к плечу, глядя вниз, на залитый жёлтым светом зал. — Это Тэхен? — спросил Юнги после паузы, кивая в сторону подсобки, где тот с вишнёвым пятном на груди сдавал Хосоку остатки своего достоинства. — Он, — Чимин вздохнул. — Тэхен. Но Чарли ни слова. Он сбежал от Танаки. — Сбежал от Танаки?! Неужели решился... Юнги помолчал, наблюдая, как Тэхен, получив полотенце, мрачно оттирает свитер и бормочет что-то про проклятую вишню. — Сколько он продержится? — спросил Юнги. — Не знаю, — честно ответил Чимин. — Танака будет его искать. Вопрос времени. — А он знает? — Знает. Ему всё равно. Коди снова замолчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но Чимин чувствовал, как под этой маской шевелится какая-то мысль. — Ты поэтому его взял? — спросил наконец Юнги. — Потому что он тоже сбежал? Чимин не ответил сразу. Смотрел вниз, на Тэхена, который теперь, кажется, пытался объяснить пожилому джентльмену важность реституции вишни, и думал о том, как семнадцать лет назад сам стоял на пороге этого бара — без денег, без документов, без будущего. — Наверное, — сказал Чимин тихо. — Наверное, поэтому. Юнги кивнул. Не добавил больше ничего — не нужны были слова. Они просто стояли рядом, глядя, как внизу, под аплодисменты всего бара, Тэхен поднимает над головой замусоленную вишню, как победный трофей. — Долго он тут не протянет, — повторил Юнги. — Но пару дней, может быть, и выдержит. — Думаешь? — сказал Чимин. — Иногда и этого может быть достаточно. Внизу пианист заиграл что-то весёлое. Тэхен, наконец, улыбнулся — неуверенно, робко, но по-настоящему. Чимин сжал в руке стебли маргариток, пахнущих землёй и городской пылью, и подумал, что, может быть, всё будет хорошо. Может быть.

***

      Рабочий день Чарли Харриса закончился в половине двенадцатого. Он пересмотрел контракты, провёл два телефонных переговора, подписал пять документов и выгнал из кабинета Коди, который слишком настойчиво интересовался, не хочет ли босс поужинать. Не хотел. Ничего не хотел. Только чтобы в голове перестало крутиться одно и то же. «Где царская особа?» «Я ничего об этом не знаю, Чарли». «Через две недели...» Он снял пиджак, повесил на спинку кресла. Посмотрел на пустой стол. Посмотрел на часы. Посмотрел на виски — тот самый, что стоял в шкафу для особых случаев, нетронутый уже полгода. Чарли налил себе полстакана. Выпил залпом. Плеснул ещё. В двенадцать он понял, что сидеть в пустой квартире невыносимо. В четверть первого его «кадиллак» уже катил по ночному городу, и Чарли не отдавал себе отчёта, куда едет. Просто хотел заглушить голоса. Просто хотел перестать думать о человеке, которого не имел права касаться ни мыслями, ни тем более — руками. Куда ехать — он не выбирал. Ноги сами нажали на газ, руки сами повернули руль. И только когда неоновая вывеска с погасшей буквой ударила по глазам, Чарли понял, где оказался. Он смотрел на неё сквозь лобовое стекло, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он вообще ничего не знал — только то, что Джин смотрел на него пустыми глазами и врал так неубедительно, что Чарли захотелось разбить что-нибудь тяжёлое. Только то, что Танака уже поднял на уши половину города. Только то, что Чарли Харрис, хладнокровный делец, расчётливый игрок, человек без слабых мест, уже второй день не может думать ни о чём, кроме пары знакомых глаз. Он приехал сюда просто потому, что это был единственный бар в городе, где он когда-либо чувствовал себя… нет, не живым. Просто — менее мёртвым. — Чёрт, — сказал Чарли вслух. Он вышел из машины, поёжился от ночного холода. Пальто он забыл в прихожей. В рубашке, без галстука, с расстёгнутым воротом — непривычно растрёпанный, почти чужой. Он толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь. Юнги заметил его сразу. Он стоял за стойкой, протирая стакан — помогал Хосоку с делами. Дверь открылась, и в проёме возник силуэт, который невозможно было спутать ни с кем другим. Идеальная осанка, резкие линии, дорогой костюм — только пиджак отсутствовал, галстук болтался в кармане брюк, а взгляд у Чарли Харриса не смел выдавать отсутствие его трезвости. Юнги опустил стакан. Медленно, без резких движений. — Хосок, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — У нас гость. Хосок, раскладывавший чистые бокалы на верхней полке, замер. Проследил за взглядом Юнги. Выругался сквозь зубы. — Твою ж… Это же Харрис. — Именно. — Он знает, что Тэхен… — Не думаю, — перебил Юнги. — И что делать? — Я выйду с ним покурить, — Юнги уже снимал фартук. — Отвлеку, займу его разговором. А ты найди Чимина. Пусть уведёт мальчишку наверх и не выпускает, пока этот не уйдёт. Харрис не должен его увидеть. — Думаешь, не узнает? Коди лишь молча посмотрел на друга. И в этом немом ответе было ясно все до единого слова. Хосок кивнул и исчез в подсобке. Юнги вышел из-за стойки, на ходу доставая портсигар. Перехватил Чарли у самого входа, загораживая ему обзор в зал. — Харрис, — сказал он ровно, без тени удивления. — ты же отказался от ужина со мной. Что? Совесть замучила? — Для пущей убедительности Коди рассмеялся. — Я… — начал Чарли и остановился. — Хочу выпить. — Это сюда, — Юнги кивнул на стойку. — Но сначала, может быть, сигарету? Чарли хотел отказаться. Он вообще не курил сегодня, только утром на балконе. Но слова застряли в горле, и он просто кивнул. Они вышли на улицу. Ночной Сан-Франциско дышал туманом и сыростью, пахло заливом и мокрым асфальтом. Где-то вдали гудел пароход — может быть, тот самый, что возил грузы Танаки, а может, просто призрак из другого века. Юнги протянул Чарли сигарету, прикурил сам, прикурил ему. Чарли затянулся — и вдруг понял, что дрожит. То ли от холода, то ли от всего сразу. — Поздний час для ужина, — заметил Юн. — Это не он... — Я знаю. Чарли посмотрел на него. Юнги смотрел в сторону залива, невозмутимый, как скала. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чарли. — В бар не приезжают будучи уже подшофе, а значит нужна причина — пожал плечами Юнги. — А причина… ну, обычно это либо деньги, либо женщина. И кажется твой случай это не проблемы с деньгами. Чарли усмехнулся — горько, одними уголками губ. — И то, и другое, — сказал он тихо. — Только это не женщина. Чарли докурил сигарету до фильтра, не чувствуя вкуса. Пальцы дрожали, когда он затушил окурок о стену. — Заходи, — Юнги открыл дверь. — Налью виски. Чарли вошёл обратно в бар, сел на дальний конец стойки и не поднимал глаз, пока Юнги наливал ему двойную порцию. Хосок нашёл Чимина на втором этаже. Тот стоял в коридоре, раздавая очередные указания девушкам. Лили как раз выплывала из голубой гостиной с пачкой банкнот в руках, Марго поправляла чулки перед зеркалом. Обычный вечер. — Чимин, — Хосок говорил быстро и тихо, чтобы не привлекать внимания. — Харрис в баре. Чимин замер. Его лицо, обычно мягкое и приветливое, вдруг стало жёстким, собранным. — Тэхен где? — В подсобке, посуду моет. Ещё не видел его. Юнги вышел с Харрисом покурить, но надолго его не отвлечёшь. — Чёрт, — выдохнул Чимин. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он сбежал по лестнице, стараясь не греметь каблуками. Заглянул в подсобку. Тэхен стоял над раковиной в своём застиранном сером свитере — том самом, с бледно-розовым пятном на груди, которое никак не хотело отстирываться. Руки по локоть в мыльной пене, на щеке — развод грязи. При виде Чимина поднял голову и улыбнулся — устало, но легко. — Я почти закончил. Хосок сказал, сегодня много посуды, но я вроде справляюсь. Только вот эта кастрюля никак не отмывается, прикипело что-то… — Тэхен, — перебил Чимин. Голос у него был спокойный, но в глазах — сталь. — Оставь кастрюлю. Поднимайся наверх и сиди в своей комнате. Дверь закрой. Тэхен моргнул. Улыбка сползла с его лица. — Что случилось? — Ничего, что тебя касается. Просто сделай, как я прошу. — Чимин… — Пожалуйста, — Чимин почти никогда не говорил «пожалуйста» таким тоном. — И не выходи, пока я сам за тобой не приду. Тэхен смотрел на него секунду, две. Потом медленно вытер руки о фартук, снял его, повесил на крючок. Взял со стула свой свитер — тот, что был на нём, когда он пришёл сюда, пахнущий домом и свободой. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я буду наверху. Он вышел из подсобки, скользнул к лестнице — и замер. У стойки, спиной к залу, сидел человек в белой рубашке. Свет ламп падал на его плечи, выхватывал из темноты резкий профиль, расслабленную — слишком расслабленную — позу. Перед ним стоял стакан с виски, наполовину пустой. Тэхен узнал бы этот силуэт из тысячи. — Чимин, — выдохнул он, вцепившись в перила. — Это… — Наверх, — Чимин мягко, но настойчиво подтолкнул его в спину. — Быстро. — Он… он знает, что я… — Не знает. И не должен узнать. Не сегодня. Тэхен посмотрел на него — и Чимин вдруг увидел в его глазах не страх, а что-то другое. Тоску. Голод. Отчаянное, безнадёжное желание спуститься вниз, подойти к этому человеку, коснуться его плеча и... извиниться. — Тэхен, — Чимин сжал его локоть. — Если он тебя увидит — что ты ему скажешь? Тэхен молчал. — Ты готов к этому разговору? Сейчас? Здесь, когда он пьян, а ты стоишь в застиранном свитере с пятном от вишни? Тэхен опустил голову. Покачал головой. — Тогда иди. Тэхен пошёл. Поднялся на второй этаж, вошёл в свою маленькую комнату с окном во двор, закрыл дверь. Сел на край скрипучей кровати и замер, глядя в одну точку. Внизу играл джаз. Кто-то смеялся. Звенели бокалы. Чарли Харрис сидел в двадцати метрах от него, пил виски и даже не подозревал, что человек, которого он безуспешно искал сегодня — здесь, за стеной, в комнате, пахнущей пылью и одиночеством. Тэхен обхватил себя руками и заставил себя дышать. А Чарли пил сегодня много и жадно. Но почему-то с каждым стаканом он становился злее и даже не походил на пьяного. За такое количество встреч, его организм уже привык к крепкому алкоголю. Юнги подливал молча, не комментируя, не осуждая. К третьему стакану пальцы Чарли перестали дрожать, а в голове вместо роя мыслей осталась одна — глухая, тягучая пустота. Это было почти хорошо. Почти терпимо. — Коди, — позвал он. — Чимин у себя? Юнги замер с бутылкой в руке. — Да, — ответил он осторожно. — А что? Чарли не ответил. Он просто смотрел в стакан, и Юнги вдруг отчётливо понял, что этот человек не ищет развлечений. Он ищет способ перестать быть собой хотя бы на час. — Ты хочешь комнату? — спросил Юнги ровно. — Да. Юнги кивнул Хосоку. Тот понял без слов, скользнул на второй этаж. — Марго, — тихо сказал он девушке, поправлявшей подвязку у зеркала. — Клиент на первом этаже. Дорогой, платит хорошо... Марго понимающе кивнула. Она работала здесь достаточно долго, чтобы понимать все что нужно. — Комната семнадцать, — сказал Хосок. — Через пять минут поднимешься. Чарли расплатился — щедро, не глядя на купюры. Он двинулся к лестнице… А на втором этаже он свернул не туда. Коридор был длинным, двери — одинаковыми. Семнадцатая, сказал Хосок. Или четырнадцатая? Чарли прищурился, пытаясь разглядеть цифры в полумраке. Он толкнул первую попавшуюся дверь. Она поддалась. Чарли шагнул внутрь. Тэхен сидел на кровати, глядя в темноту за окном, и думал о том, как странно устроена жизнь. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Чарли Харрис. Без пиджака, без галстука, с растрёпанными волосами. Но взгляд его — чёрный, пронзительный, абсолютно трезвый — не оставлял сомнений. Он знал. — Чарли… — Тэхен вскочил, отступая на шаг. — Ты, — тихо сказал Чарли. Не зло. Скорее устало. — Всё это время ты был здесь. Тэхен открыл рот — и закрыл. Спорить было бесполезно. — Джин соврал мне, — продолжил Чарли, делая шаг в комнату. — Смотрел в глаза и врал. А ты сидел здесь... — А что ты хотел? — голос Тэхена дрогнул. — Чтобы я пришёл к тебе и сказал: «Чарли, я сбежал от жениха, приюти меня»? — Да, — Чарли посмотрел на него в упор. — Именно этого я и хотел. Тэхен моргнул, не веря своим ушам. — Что? — Ты слышал. — Ты… ты серьёзно? — Тэхен шагнул ближе, вглядываясь в его лицо. — Чарли, ты вообще понимаешь, что говоришь? Мы едва знакомы. Мы поссорились в твой последний визит в особняк. Ты назвал меня частью интерьера! — Я знаю, что я сказал. — И после этого ты хочешь, чтобы я пришёл к тебе? Чарли молчал. Смотрел на него — и молчал. — Зачем? — Тэхен не отступал. Он подошёл почти вплотную, заглядывая в эти непроницаемые чёрные глаза. — Зачем тебе это, Чарли? Я тебе никто. Ты сам так сказал. — Я соврал. Тэхен замер. — Что? — Я соврал, — повторил Чарли. Голос его звучал ровно, почти буднично, но в нём чувствовалась такая усталость, что у Тэхена сжалось сердце. — Тогда, в спальне. И после, когда уходил. Я соврал себе, соврал тебе, соврал всем. — Не понимаю, — Тэхен покачал головой. — Объясни. Объясни так, чтобы я понял. Чарли провёл рукой по лицу. Жест усталого человека, который слишком долго носил маску. — Я искал тебя весь день, — сказал он. — Обзвонил полгорода. Влез в дела Танаки, только чтобы получить хоть какую-то информацию. Сидел в дешёвой кофейне с человеком, который смотрел на меня как на врага, и выпрашивал у него хоть слово о тебе. — Зачем? — Затем, что я не могу выкинуть тебя из головы. Тишина повисла между ними, плотная, как туман над заливом. — Что это значит? — Тэхен смотрел на него в упор. — Скажи прямо. Без недомолвок. Кто я для тебя, Чарли? Чарли молчал долго. Так долго, что Тэхен уже решил — не ответит. — Не знаю, — наконец сказал Чарли. — Но знаю, что когда Танака сказал про свадьбу через две недели, у меня внутри всё оборвалось. Знаю, что я не спал две ночи, представляя, как ты стоишь у алтаря в белом кимоно и смотришь на него пустыми глазами. Знаю, что приехал сюда не за девушкой. — А за чем? — За тобой. Тэхен смотрел на него. В голове не укладывалось. Этот холодный, расчётливый человек, который всегда держал дистанцию, который называл его «интерьером» и «собственностью партнёра» — стоял сейчас в его крошечной комнате и говорил такие вещи. — Ты сам не веришь в то, что говоришь, — тихо сказал Тэхен. — Ты просто пьян. — Я почти трезв. — Тогда тем более. Чарли шагнул ближе. Теперь между ними было меньше фута. — Скажи мне только одно, — сказал он. — Ты хочешь остаться здесь? Прятаться от всего мира, пока тебя найдут? — А что ты предлагаешь? — Поехать со мной. Тэхен замер. — Куда? — Ко мне. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Танака найдёт меня у тебя в первый же день. — Не найдёт. — Откуда такая уверенность? — Потому что я не позволю. Тэхен смотрел на него, пытаясь найти подвох, пытаясь понять, что за игра стоит за этим внезапным порывом. Но Чарли смотрел открыто, без обычной своей холодной маски. — Почему? — спросил Тэхен. — Почему ты это делаешь? Мы едва знаем друг друга. У тебя сделки с Танакой. Ты рискуешь всем — репутацией, бизнесом, может быть, даже жизнью. Ради чего? Чарли молчал. Смотрел на него. — Ответь, — Тэхен не отступал. — Я хочу услышать правду. Настоящую. Без твоих деловых масок и светских улыбок. Что я для тебя? Долгая пауза. Чарли опустил глаза, потом снова поднял. — Помнишь тот вечер в баре? — спросил он тихо. — Когда ты пел? Тэхен кивнул. — Я тогда впервые за долгое время… — Чарли запнулся, подбирая слова. — Забыл, кто я. На минуту. Просто смотрел на тебя и не думал о сделках, о конкурентах, о завтрашнем дне. Ты заставил меня забыть. — И поэтому ты поцеловал меня? — Поэтому. Тэхен смотрел на него. В груди разрасталось что-то тёплое, пугающее, невозможное. — А потом? — А потом я испугался, — Чарли усмехнулся горько. — Спрятался за свою маску. Наговорил гадостей. Убедил себя, что ты — ошибка, слабость, провал в системе. — И теперь? Чарли шагнул ещё ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Теперь я понял, что ошибка — не ты. Ошибка — моя попытка тебя устранить. Тэхен молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Чарли. — Не знаю, как защитить тебя от Танаки. Не знаю, во что это выльется. Но знаю одно: если я сейчас уйду один, мои мысли не дадут мне покоя. Он протянул руку — не для поцелуя, не для объятия. Просто открытую ладонь. — Поехали со мной, — сказал он. — Не обещаю, что будет легко. Но обещаю, что не брошу. Тэхен смотрел на его ладонь. Потом на его лицо. Потом снова на ладонь. — Ты сумасшедший, — выдохнул он. — Знаю. — Совершенно безумный. — И это знаю. — И я, наверное, тоже сумасшедший, раз… Он не договорил. Вложил свою руку в ладонь Чарли. И прежде чем успел сказать ещё хоть слово, Чарли подхватил его под колени и одним движением перекинул через плечо. — Что ты… Чарли! — Тэхен забился, вцепившись ему в спину. — Отпусти! Мы же разговаривали! — Разговор окончен, — Чарли развернулся к двери. — Ты согласился. — Я не соглашался! Я просто… — Руку протянул. Значит, согласился. — Это нечестно! — Жизнь вообще нечестная штука. Чарли вышел в коридор, стараясь не обращать внимания на отчаянные толчки в спину. Тэхен на его плече продолжал возмущаться, но вырываться перестал. — Чарли, люди смотрят! — Пусть смотрят. — У меня даже вещей нет! — Коди заберёт. — А если я передумаю? Чарли остановился на лестнице. Помолчал. — Тогда скажешь мне об этом завтра, — сказал он тихо. — Глядя в глаза. Трезвым. И я отвезу тебя обратно. Тэхен замер. В голосе Чарли не было угрозы — только усталая, почти отчаянная честность. — Ты правда готов отпустить меня, если я попрошу? — спросил он. — Да. — Зачем тогда всё это? Чарли продолжил спускаться. — Затем, что я хочу, чтобы это был твой выбор. Не побег, не отчаяние, не случайность. А твой осознанный выбор — остаться со мной. Тэхен молчал. Только сильнее вцепился в рубашку Чарли. Внизу Хосок выронил стакан. — Харрис, это… — Я забираю его, — отрезал Чарли. — Скажите Чимину, что я сам позабочусь о его безопасности. И вышел в ночь, унося на плече самое дорогое, что случилось в его жизни за последние годы.

***

      Тэхен стоял в прихожей, всё ещё не до конца веря, что это происходит на самом деле. Несколько часов назад он мыл посуду в «Голубой Лилии». Полчаса назад он висел на плече у Чарли, как мешок с картошкой, и отчаянно краснел под изумлёнными взглядами посетителей бара. А теперь он стоял посреди квартиры человека, который ещё неделю назад называл его «частью интерьера» и смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. Чарли закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Они стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Тэхен — в своём застиранном сером свитере с бледно-розовым пятном на груди, растрёпанный, с покрасневшими от ветра щеками. Чарли — без пиджака, в мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами и совершенно растерянным выражением лица. Чарли Харрис, хладнокровный делец, человек, который никогда не терял самообладания, стоял сейчас посреди собственной прихожей и, кажется, не знал, что делать дальше. — Ну, — сказал он наконец. — Мы приехали. — Ага, — отозвался Тэхен. Пауза. — Это… моя квартира. — Вижу. — Ты здесь… в гостях. — Тоже заметил. Ещё одна пауза. Тэхен вдруг прыснул, прикрывая рот ладонью. Чарли посмотрел на него с лёгким недоумением. — Что? — Ничего, — Тэхен пытался сдержать смех, но получалось плохо. — Просто… ты нёс меня на плече через весь бар, а теперь стоишь и не знаешь, что сказать. Чарли открыл рот, закрыл. Потом неожиданно усмехнулся — криво, почти смущённо. — Да, наверное, выглядит глупо. — Очень. — Прости, я как-то не продумал этот момент. В машине всё казалось проще. Тэхен смотрел на него — на этого человека, который всегда был таким уверенным, таким недосягаемым, а теперь стоял перед ним растерянный и почти уязвимый — и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. — Ты голоден? — вдруг спросил Чарли, меняя тему. — Я, кажется, обещал тебя накормить. — Не помню такого обещания. — Значит, обещаю сейчас. Чарли сбросил туфли, прошёл на кухню, включил свет. Тэхен последовал за ним, с любопытством оглядываясь. Кухня была такой же стерильной, как и прихожая — белые поверхности, хромированные детали, ни одной лишней вещи. Только кофеварка на столешнице выглядела так, будто ей пользовались регулярно. — Садись, — Чарли кивнул на небольшой столик у окна с двумя стульями. — Сейчас что-нибудь соображу. Тэхен сел, наблюдая, как Чарли открывает холодильник. Внутри оказалось удручающе пусто — несколько яиц, пакет молока, початая бутылка виски и засохший сыр. — Я редко ем дома, — признался Чарли, с некоторым смущением разглядывая содержимое. — Вижу. — Могу яичницу сделать. — Давай. Чарли достал сковороду, разбил яйца. Движения у него были точные, экономные — даже в таком простом деле чувствовалась привычка к эффективности. Тэхен смотрел, как он работает, и не мог отвести взгляд. — Что? — спросил Чарли, не оборачиваясь. — Ничего. Просто… не ожидал, что ты умеешь готовить. — Я много чего умею. — Например? Чарли обернулся, посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Например, врываться в чужие комнаты и похищать людей. — Это ты хорошо умеешь, — согласился Тэхен. — А ещё? — Ещё? — Чарли перевернул яичницу. — Вести переговоры. Считать деньги. Разбираться в людях. Иногда — ошибаться в них. Последние слова прозвучали тише, почти про себя. — Ты про меня? — спросил Тэхен. Чарли помолчал, снимая сковороду с плиты. — Про нас, — сказал он. — Про то, как я ошибся. Он поставил перед Тэхеном тарелку с яичницей, сам сел напротив со стаканом воды. Но кое-кто неуверенно ковыряет вилкой. — Ешь, — сказал он. — Тебе силы нужны. — Для чего? — Для всего, что будет завтра. Тэхен отправил в рот кусочек яйца. На удивление, было вкусно. — А ты? — спросил он с набитым ртом и тут же смутился. — Прости. — Ничего, — Чарли улыбнулся — тепло, почти нежно. — Я не голоден. — Совсем? — Совсем. Я… — он запнулся. — Последние два дня кусок в горло не лез.— Сколько сегодня откровений вылезло из души не совсем трезвого человека. А главное как сильно он будет сбит с толку на утро? Тэхен замер с вилкой в руке. — Из-за меня? — Из-за тебя. Тишина повисла между ними, но на этот раз не неловкая, а тёплая, почти уютная. — Чарли, — тихо сказал Тэхен. — М? — Ты правда готов прятать меня от него даже если это будет угрозой вашему бизнесу? Чарли смотрел на него долго. Очень долго. — А ты правда готов поверить мне после всего, что я наговорил? — ответил он вопросом на вопрос. Тэхен подумал. — Не знаю, — честно сказал он. — Но, кажется, пытаюсь. Они смотрели друг на друга через маленький кухонный стол, и расстояние между ними вдруг стало невыносимо большим. — Знаешь, — Тэхен отодвинул тарелку, — я всё пытаюсь понять, какой ты настоящий. — В каком смысле? — Ну, — Тэхен обвёл рукой кухню, — здесь у тебя всё стерильно, пусто, будто здесь никто не живёт. В баре ты был другим — злым, резким, но… живым. В особняке — холодным, непроницаемым. А сейчас...Сейчас ты сидишь напротив меня в мятой рубашке и смотришь так, будто я — единственное, что имеет значение в данный момент. Чарли опустил глаза. — Может, так и есть, — тихо сказал он. — Чарли. — М? — Посмотри на меня. Он поднял глаза. Тэхен смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения — только вопрос. — Чего ты хочешь? — спросил Тэхен. — Прямо сейчас. Чего ты хочешь от меня? Чарли молчал. Потом медленно поднялся, обошёл стол. Остановился прямо перед Тэхеном, глядя на него сверху вниз. — Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы ты пока был здесь. Не прятался. Не убегал. Не смотрел на меня как на врага. — А как я на тебя смотрю? — Сейчас? — Чарли чуть наклонил голову. — Как на загадку, которую пытаешься разгадать. Тэхен усмехнулся. — Ты сам себя так видишь? — Иногда. Тэхен поднялся со стула. Теперь они стояли друг напротив друга — близко, очень близко. Тэхен чувствовал тепло, исходящее от Чарли, слышал его дыхание. — А если я не хочу тебя разгадывать? — спросил он шёпотом. — Если я просто останусь здесь? Чарли замер. Его рука сама собой поднялась, пальцы коснулись щеки Тэхена — осторожно, будто он боялся, что тот исчезнет. — Тогда будь, — сказал он. Тэхен закрыл глаза. Он чувствовал дыхание Чарли на своих губах, чувствовал, как тот наклоняется ближе, и сердце колотилось где-то в горле. Поцелуй должен был случиться сейчас. Сейчас, когда они стояли посреди стерильно белой кухни, в мятой одежде, с кругами под глазами и с таким количеством невысказанного между ними. Чарли наклонился — и поцеловал его в щеку. Мягко, почти благоговейно. Задержался на секунду, касаясь губами тёплой кожи, и отстранился. Тэхен открыл глаза. В них плескалось удивление и что-то очень похожее на разочарование. — Почему? — выдохнул он. Чарли смотрел на него. Улыбнулся — устало, но с такой теплотой, что у Тэхена перехватило дыхание. — Потому что сейчас ты устал, — сказал Чарли. — Я устал. Мы оба на пределе. И я не хочу, чтобы следующий поцелуй случился, когда мы еле держимся на ногах. — Чарли… — Тебе нужно поспать, — перебил он мягко. — Завтра будет тяжёлый день. Танака не успокоится, и нам нужно придумать, что делать дальше. А для этого нужны ясные головы. Он взял Тэхена за руку, повёл в спальню. — Это моя комната, — сказал он, открывая дверь. — Здесь кровать удобнее. Я в гостиной на диване. — Чарли, это твоя спальня, я не могу… — Можешь. — Чарли остановился в дверях. — И будешь. Потому что я так хочу. Тэхен смотрел на него. На этого человека, который ещё несколько часов назад нёс его через весь бар на плече, а теперь стоял здесь, в своей собственной спальне, и смотрел на него с такой нежностью, что хотелось плакать. — Спокойной ночи, Тэхен, — тихо сказал Чарли. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Тэхен окликнул его: — Чарли...Спасибо. Чарли обернулся, улыбнулся одними уголками губ. — Не за что, — сказал он. — Спи. Дверь закрылась. Тэхен стоял посреди чужой спальни, пахнущей дорогим одеколоном и почему-то — кофе, и чувствовал, как внутри разрастается что-то большое, тёплое и пугающе настоящее. «... Следующий поцелуй...» — снова раздалось в мыслях. Он лёг на кровать, уткнулся носом в подушку, пахнущую Чарли. Закрыл глаза. За стеной тихо скрипнул диван — Чарли устраивался на ночлег. Тэхен улыбнулся в темноту. — Спокойной ночи, Чарли, — шепнул он. И провалился в сон — первый спокойный сон за долгие месяцы.