Фарфоровый мальчик

Сан-Франциско, 1900 год

      Дождь в ту ночь шел не переставая. Он барабанил по железным крышам доков, стекал по мутным стеклам фонарей, превращая грязные улицы в лабиринт из чернил и серебра. В небольшом деревянном доме на Джексон-стрит, где пахло сушеными травами, старым деревом и молоком, было тихо. Семилетний Чонгук не спал. Он сидел на лестнице, ведущей на второй этаж, обхватив руками колени. Внизу, в гостиной, горела единственная керосиновая лампа, и сквозь щели в перилах мальчик видел две тени, мечущиеся по стенам, как огромные встревоженные птицы. Мама — Джоана Харрис — стояла у камина. Ее волосы были распущены, и в свете огня они казались языками пламени. Она была не из тех женщин, что падают в обморок от шороха юбок, но сейчас ее плечи были напряжены так, словно она держала на себе небесный свод. Напротив нее стоял мужчина. Чонгук никогда не видел его раньше. Высокий, в темном сюртуке, не совсем подходящем для этого района, с резкими скулами и черными волосами, мокрыми от дождя. Он держался так, будто привык, что двери перед ним открываются сами, но сейчас его тяжелый взгляд метался по комнате, останавливаясь на каждой детали: на вышитой салфетке, на детском башмачке у порога, на стопке книг с картинками. — Ты не имеешь права врываться сюда, Гванхек, — голос Джоаны звучал глухо. Она говорила по-английски, имя произнесла на корейский лад, и это прозвучало как приговор. — Джоана, — голос мужчины был низким, с хрипотцой. Он шагнул вперед, и половица жалобно скрипнула. — Я прошел полмира. Думал, ты ждешь. — Зачем? — она не двинулась с места. — Ты исчез семь лет назад! Без писем, без вестей. Я не знала, жив ты или нет. Гванхек провел рукой по лицу, стирая капли дождя. — Дела. Я не мог… — он осекся и вдруг резко повернул голову в сторону лестницы. Чонгук не успел спрятаться. Их взгляды встретились — испуганные глаза мальчика и расширенные глаза мужчины. Тишина затянулась на несколько ударов сердца. — Кто это? — голос Гванхека сел. Он смотрел на мальчика так, словно видел привидение. — Джоана. Кто этот ребенок? Джоана медленно перевела взгляд на сына, потом обратно на мужчину. Ее лицо оставалось спокойным, но пальцы снова вцепились в край каминной полки. — Мой сын. Его зовут Чонгук. — Твой… — Гванхек шагнул к лестнице, но мать мгновенно оказалась между ним и ребенком. — Сколько ему? — Семь. Мужчина замер, пересчитывая что-то в уме. Его лицо менялось на глазах: сначала недоумение, потом медленно нарастающее понимание, и наконец — боль, такая острая, что Чонгук увидел ее даже из своего укрытия. — Семь, — повторил Гванхек. — Значит… когда я уезжал… — Ты ничего не знал, — Джоана говорила ровно, почти равнодушно, но в этом равнодушии чувствовалась многолетняя усталость. — Я сама поняла уже после того, как твой пароход отчалил. А писать тебе было некуда. Мужчина схватился за спинку стула, словно земля уходила у него из-под ног. Он снова посмотрел на мальчика — долгим, жадным взглядом, в котором смешались надежда и отчаяние. — Я здесь, чтобы забрать вас, — сказал он, и в его голосе зазвенела мольба. — Обоих. У меня есть деньги, есть возможность. Мы уедем. Начнем сначала. Я хочу быть рядом с ним. С вами. Джоана горько усмехнулась. — Начнем сначала? Гванхек, я знаю, почему ты здесь. Ты не от семьи бежишь. Ты бежишь от своих же. Я слышала, что творится в этом городе. Драки за доки, черные списки, «Тонг» снова взялся за старое. Ты по колено в крови, Чон Гванхек. Я не хочу такого будущего для моего ребенка. — Это и мой ребенок тоже! — вырвалось у него. Он шагнул к ней, но она не отступила. — Я имею право… — Ты потерял это право, когда исчез, — отрезала Джоана. — Ты даже не знал о нем... И приезжаешь сейчас не ради семьи. У тебя здесь дела. Опять. Я права? Гванхек промолчал. Это молчание было громче любых слов. — Ты хочешь увезти нас, — продолжила она, — но сам не знаешь, останешься ли жив через месяц. Твои «дела» — это не работа, которую можно бросить по щелчку пальцев. Я не поеду. Мы не поедем. — Джоана… — Я прощу тебя, — тихо сказала она, и в этой тишине было больше силы, чем в его крике. — Я прощу тебе ложь, прощу молчание. Но только тогда, когда ты завяжешь с этим делом. Окончательно. Когда ты перестанешь быть тем, кем стал. А пока… ты для нас опасность. — Это невозможно, — прошептал он. — Это не работа, Джоана. Это… это как вытащить корни из земли. Я сам стал частью этой почвы. — Тогда мы остаемся здесь, — она мягко, но твердо взяла его за руку и отвела от лестницы. — Без тебя. Повисла тишина. Дождь за окном стих, и стало слышно, как потрескивает фитиль лампы. Чонгук смотрел на отца. Он видел его спину, ссутулившуюся, словно под непомерным грузом. Мужчина, который ворвался в их дом как ураган, теперь стоял раздавленный простыми словами женщины. Гванхек медленно опустился на стул у двери, закрыв лицо руками. — Я не знал, — глухо сказал он. — Если бы я знал о нем… — Это ничего бы не изменило, — ответила Джоана. — Ты все равно уехал бы. У тебя всегда есть что-то важнее. Она бросила быстрый взгляд на лестницу. Чонгук инстинктивно вжался в тень, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его должно быть слышно внизу. Гванхек поднял голову. На мгновение его взгляд снова встретился со взглядом мальчика из темноты лестничного пролета. В глазах отца Чонгук увидел тоску и что-то похожее на вину, но никак не раскаяние — скорее сожаление о том, что обстоятельства сложились против него. — Я уйду, — наконец произнес Гванхек, поднимаясь. — Но я вернусь. У меня здесь… дела займут несколько дней. Я приду снова. Мы поговорим. Джоана покачала головой, но спорить не стала. Он подошел к двери, накинул промокшее пальто. У порога задержался, обернулся. Взгляд его скользнул по комнате, по фигуре Джоаны, замершей у камина, и снова поднялся к лестнице. — Чонгук-а, — тихо сказал он по-корейски. — Я… я вернусь. Дверь открылась, впустив клуб сырого тумана, и так же бесшумно закрылась. Джоана стояла неподвижно еще долго. Когда шаги за окном стихли, она наконец разжала пальцы, и на кафельную полку камина упала маленькая пуговица, которую она сжимала все это время, — оторванная, наверное, в пылу спора. — Иди сюда, — негромко позвала она. Чонгук бесшумно спустился по лестнице. Босиком, в длинной ночной рубашке, он подошел к матери и уткнулся лицом ей в бок. Она обняла его, поглаживая по волосам. — Мама, это мой отец? — спросил он, чувствуя, как бьется ее сердце. — Да, — сказала она после долгой паузы. — Его зовут Чон Гванхек. — Он нас бросил? Джоана вздохнула, и этот вздох был тяжелее любого слова. — Он уехал по делам, — ответила она осторожно. — У него… своя жизнь. Свои обязательства. — Он даже не знал, что я есть, — голос мальчика звучал ровно, почти спокойно, но в нем прорезалась нотка, от которой у матери сжалось сердце. — И когда узнал, все равно ушел. — Он сказал, что вернется. — Он уже уходил один раз, — Чонгук поднял лицо. В глазах семилетнего ребенка была такая взрослая горечь, что Джоана невольно отвела взгляд. — А теперь ушел снова. И я его даже не запомнил. Она прижала его крепче, но чувствовала, как напряжено его маленькое тело. Чонгук не плакал. Он смотрел на дверь, за которой исчез его отец, и в этом взгляде застывало что-то темное, твердое — то, что не имело возраста. Джоана понесла его наверх, в маленькую комнатку, где пахло чистым бельем и сном. Уложила в кровать, поправила одеяло. Мальчик послушно закрыл глаза, но она знала — он не спит. Она вышла, притворив дверь. А Чонгук лежал в темноте и слушал, как дождь барабанит по крыше. В голове крутились слова матери: «Он уехал по делам», «У него своя жизнь». И лицо мужчины в мокром сюртуке — человека, который мог быть рядом все эти годы, но выбрал что-то другое. «Он даже не знал, что я есть» — эта мысль почему-то жгла сильнее всего. Будто его, Чонгука, было недостаточно, чтобы остаться. Будто он был неважен. Мальчик медленно сел на кровати, глядя на запертую дверь. В груди разрасталось тяжелое, горячее чувство — не обида даже, а что-то более острое. Он не знал тогда, как это называется. Но спустя годы, оглядываясь на эту ночь, он поймет: именно в тот момент внутри него поселилась злоба. Не детская капризная обида, а глухая, молчаливая ненависть к мужчине, который пришел только для того, чтобы снова уйти. А пока где-то в ночном городе, в лабиринте доков и складов, мужчина по имени Чон Гванхек стоял под дождем и смотрел на одинокий огонек в окне на Джексон-стрит, не подозревая, что сегодня он оставил там не просто любимую женщину — а будущего врага, которого сам же и создал.       На следующее утро, Джоана разбудила Чонгука еще с рассветом. Пока мальчик протирал свои сонные глазки, его мама и еще одна женщина, с которой, как знал Гуки, она работает по вечерам, собирали последние вещи, что были разложены в маленькой гостиной. На кухне мальчика ждал завтрак, его любимые сырники с малиновым джемом. — Джоан, ты уверена, что стоит менять все настолько быстро и кардинально? — Ребекка, я неуверенна, а вдруг в этот раз он сдержал слово и вернётся со дня на день? Я уже не смогу так твердо держаться. Неуверенна в том, что смогу ему отказать. В Лос-Анджелесе меня ждет моя бабушка, и уж с ней жизнь будет лучше и безопаснее. — Ясно. Но имей в виду, если захочешь вернуться, то твой дом будет ждать тебя в первозданном виде, уж я об этом позабочусь. Закрывая последний чемодан, Джоана со слезами на глазах поблагодарила свою подругу о заботе, подаренной безвозмездно. Оглядываясь на своего сына, который облизывал тарелку от джема, что так любил делать и мать не смогла его отучить, она ще раз убеждалась в том, как внешне он похож на своего отца.

***

      1922~Квартира Харриса

      Распахнув глаза, первое что увидел молодой Харрис, это его белый потолок. В эти быстрые секунды он старался воспроизвести только что приснившийся сон, который беспокоит его стабильно раз в год. И он помнил все достаточно хорошо, но единственное всегда ускользало из его воспоминаний — внешность того высокого корейца. Имя он тоже узнал только спустя некоторое время. Сейчас его разум пытался переосмыслить простые вещи, на которые он ранее не обращал внимания: Ребекка, Лос-Анджелес, сырники? Точно! В его квартире, в соседней комнате лежит еще один человек, и он наверняка нуждается в завтраке. Оставив одни мысли, Чарли собрался в магазин. Уж слишком давно он не ел на завтрак сырников. Тэхен проснулся от тишины. Это было странно — он кажется почти привык засыпать под шум джаза из бара внизу, под голоса посетителей, под шаги Чимина по коридору. Здесь же было так тихо, что он слышал собственное дыхание. И это было… хорошо. По ощущениям он проспал дольше, чем когда-либо в жизни. Тело было тяжёлым, но приятно расслабленным, голова ясной. Впервые за многие месяцы он проснулся без тянущего чувства тревоги, без мысли о том, что сегодня снова придётся надевать маску и играть роль. Он просто лежал, глядя в чужой потолок, и чувствовал, как внутри разливается покой. Чарли. Мысль о нём заставила сердце биться чуть быстрее. Тэхен сел на кровати, огляделся. Спальня при свете дня оказалась не такой стерильной, как ему запомнилось ночью — на тумбочке лежала раскрытая книга, на спинке стула висел пиджак, в углу сиротливо стояли домашние туфли. Здесь жили, а не просто существовали. Он натянул свой серый свитер — тот самый, с пятном от вишни, которое так и не отстиралось, — и босиком прошлёпал к двери. — Чарли? — позвал он, выходя в коридор. Тишина. Гостиная была пуста. Диван, на котором Чарли провёл ночь, был аккуратно застелен пледом, подушка лежала ровно. На столике — пустая пепельница и забытая зажигалка. Тэхен заглянул на кухню — тоже никого. Его немного расстроило это. Он почему-то ожидал, что Чарли будет здесь, будет варить кофе, хмуриться на утренний беспорядок. Но тревоги не было. Какое-то внутреннее чувство подсказывало, что Харрис ушёл ненадолго, что он обязательно вернётся. Может, за продуктами. Может, по делам, которые не терпели отлагательств. Тэхен решил, что пока можно осмотреться. Квартира оказалась больше, чем он думал прошлой ночью. Три комнаты, длинный коридор, в конце которого он обнаружил дверь в ванную. Он толкнул её, зашёл — и замер перед зеркалом. И какого же было его возмущение. На него смотрел совершенно незнакомый человек. Вернее, знакомый, но в таком виде, в котором Тэхен никогда не позволял себе появляться на людях. Волосы торчали во все стороны, как после урагана, под глазами залегли тени — не от бессонницы, а от того, что он забыл их умыть. Кожа была бледной, губы потрескались, а на щеке красовался развод от подушки, похожий на карту неведомого материка. — Боже мой, — прошептал Тэхен, приближаясь к зеркалу. Он провёл рукой по волосам — они были жирными и неукладываемыми. Потрогал щетину на подбородке — она отросла, наверное, за все три дня. Ещё никогда прежде Тэхен не позволял себе выглядеть настолько неухоженно. В особняке Танаки за ним следили массажисты, парикмахеры, портные. Каждое утро горничная приносила свежее бельё и помогала привести себя в порядок. Здесь же не было никого, кроме него самого и этого пугающего отражения. — Ну уж нет, — сказал он своему отражению и решительно открыл кран. Вода была холодной, обжигающей. Он умывался до тех пор, пока лицо не начало гореть, потом нашёл мыло — простое, без запаха, не то что дорогие флаконы в особняке — и вымыл руки, шею, уши. В шкафчике обнаружилось полотенце — жёсткое, выстиранное до скрипа. Он вытерся, чувствуя, как кожа оживает. Волосы пришлось мочить прямо под краном. Он наклонился, плеснул воды, потом ещё, потом нащупал где-то расчёску — простую деревянную, с парой сломанных зубцов. Расчёсывать мокрые, спутанные волосы было мучительно, но Тэхен терпел, представляя, как будет выглядеть, если Чарли застанет его в таком виде. — Не дождёшься, — пробормотал он, распутывая очередной узел. Когда с волосами было покончено, он оглядел себя в зеркале. Лучше. Не идеально, но уже не страшно. Щетину убрать было нечем, но он решил, что это придаёт ему некий… богемный вид. По крайней мере, он собирался убедить в этом себя. Он уже собрался выходить из ванной, когда услышал, как хлопнула входная дверь. — Тэхен? Голос Чарли звучал немного озабоченно. Тэхен выскочил в коридор, чуть не поскользнувшись на кафельном полу. — Я здесь! Чарли стоял в прихожей с двумя тяжёлыми пакетами в руках. На нём было пальто, не застёгнутое, под ним — та же рубашка, что и вчера, но свежая, белая, без единой морщинки. Волосы уложены, лицо свежее — он явно успел не только сходить в магазин, но и привести себя в порядок. Контраст между ними был вопиющим. — Ты… — Чарли окинул его взглядом, задержался на мокрых волосах, на отросшей щетине, на свитере с пятном. — Выглядишь лучше, чем я ожидал. — Это комплимент? — подозрительно спросил Тэхен. — Констатация факта, — Чарли прошёл на кухню, ставя пакеты на стол. — Я думал, ты будешь спать до полудня. Ты выглядел очень уставшим. — Я чувствую себя отдохнувшим, — сказал Тэхен, заходя следом. — Впервые за долгое время. — Рад это слышать. Чарли начал выкладывать продукты на стол. Тэхен с интересом наблюдал: яйца, молоко, мука, сыр, зелень, банка сметаны, какие-то ягоды в жестяной банке. А отдельно, на другом конце стола — свёрток, перевязанный бечёвкой, который до этого не заметил Тэхен. — Что это? — спросил Тэхен, кивая на свёрток. — Сюрприз. — Я не люблю сюрпризы. — Этот тебе понравится, — Чарли развязал бечёвку, развернул бумагу. — Сырники. Тэхен уставился на аккуратную стопку румяных творожных лепёшек. — Ты… сам их сделал? — А ты думал, в этом районе есть магазин, где продают корейские сырники? — Чарли усмехнулся. — Пришлось встать пораньше. — Пораньше? — Тэхен перевёл взгляд на часы. Было почти одиннадцать. — Ты встал в…? — В шесть, — Чарли пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Я всегда встаю в шесть. Тэхен представил, как Чарли Харрис, человек, который прошлой ночью был таким растерянным и почти нежным, стоит в шесть утра на этой кухне и месит тесто для сырников. Представил — и почувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты не должен был, — сказал он, садясь за стол. — Должен, не должен, — Чарли поставил перед ним тарелку, положил два сырника, добавил сметаны и ягод из банки. — Ешь. Иначе остынут. Тэхен послушно отломил кусочек вилкой. Сырник был идеальным — мягким внутри, с хрустящей корочкой, в меру сладким. Он не помнил, когда в последний раз ел что-то, приготовленное специально для него. Не шеф-поваром Танаки, не случайной уличной едой. А человеком, который встал в шесть утра, потому что хотел сделать ему приятно. — Вкусно, — сказал он и вдруг почувствовал, что голос дрогнул. — Плакать не надо, — Чарли сел напротив со своей чашкой кофе. — Я не выношу слёз за завтраком. — Я не плачу, — Тэхен моргнул, прогоняя предательскую влагу. — Просто… спасибо. — Не за что. Они ели молча, но молчание было не неловким, а уютным. Тэхен прикончил второй сырник, потянулся за третьим. Чарли пил кофе и смотрел на него с лёгкой усмешкой. — Что? — спросил Тэхен, поймав его взгляд. — Ничего. Просто ты ешь так, будто голодал неделю. — Я голодал, — серьёзно сказал Тэхен. — Я не знал, где буду спать, и не мог позволить себе нормально поесть. Улыбка сползла с лица Чарли. — Прости, — сказал он. — Я не подумал. — Ты не должен извиняться. Это я выбрал такой путь. — Но я мог найти тебя раньше. — Ты искал меня? Чарли помолчал. — Да, — сказал он наконец. — Весь день. Объехал полгорода. Проверил вокзалы, порт, дешёвые гостиницы. Был в трёх ночлежках, где пахнет мочой и отчаянием. — Зачем? — Я уже говорил. Не могу выкинуть тебя из головы. Тэхен отложил вилку. Посмотрел на Чарли — на этого человека, который всегда казался таким недосягаемым, а теперь сидел напротив, мял в пальцах салфетку и смотрел на него так, будто от его ответа зависело что-то важное. — Ты странный, — сказал Тэхен. — Знаю. — Я думал, что ненавижу тебя. — Я тоже так думал. — А теперь? Чарли усмехнулся — криво, почти смущённо. — А теперь я не знаю. Просто знаю, что мне легче, когда ты рядом. Даже если ты спишь в моей кровати, а я на диване. Даже если ты ешь мои сырники и смотришь на меня так, будто я сошёл с ума. — Ты сошёл с ума, — твёрдо сказал Тэхен. — Ты похитил меня из бара, устроил скандал, а теперь кормишь завтраком и говоришь такие вещи. — И это проблема? — Это… — Тэхен запнулся. — Я не знаю, что с этим делать. — Ничего не делай, — Чарли допил кофе. — Просто будь здесь. Пока можешь. — Пока можешь? — переспросил Тэхен. — Ты думаешь, меня найдут? — Танака не успокоится. Он уже поднял на уши всю свою агентуру. Вокзалы, порт, выезды из города — везде его люди. Тэхен побледнел. — И что нам делать? — Пока — ничего. Ты здесь, в безопасности. Никто не знает об этой квартире. А я… — Чарли помолчал. — Я что-нибудь придумаю. Но об этом не сейчас, — Чарли покачал головой. — Сначала давай закончим завтрак. А потом… я хотел тебя кое о чём спросить. — О чём? — Потом, — повторил Чарли. — Ешь. Тэхен послушно вернулся к сырникам, но аппетит уже пропал. Он чувствовал, что Чарли хочет сказать что-то важное, и это напряжение висело в воздухе, не давая расслабиться. Когда тарелка опустела, Чарли собрал посуду, поставил её в раковину, но мыть не стал. Вернулся к столу, сел напротив. Посмотрел на Тэхена долгим, внимательным взглядом. — Ты когда-нибудь видел сны, которые повторяются? — спросил он. Тэхен удивился неожиданному повороту. — Сны? Ну… бывало. А что? — У меня есть один сон, — Чарли говорил медленно, словно взвешивал каждое слово. — Он снится мне раз в год. Всегда одинаковый. Я помню всё — комнату, дождь, голоса. Но есть одна деталь, которая всегда ускользает. — Какая? — Лицо мужчины. Высокий кореец. Он приходит в дом, где я живу с матерью. Я сижу на лестнице и смотрю на них. Они ссорятся. Она говорит, что не хочет такого будущего для своего ребёнка. Он уговаривает её уехать. Она отказывается. Тэхен слушал, не перебивая. — Мне тогда было семь лет, — продолжал Чарли. — Я не знал, кто этот мужчина. Потом, уже позже, я узнал его имя. Чон Гванхек. Мой отец. — Твой отец? — Тэхен подался вперёд. — Они не были женаты. Он уехал, когда мать была беременна, и не знал обо мне. А когда вернулся, она не захотела его принимать. Сказала, что он должен завязать с делами, с… — Чарли поморщился, подбирая слова. — С тем миром, в котором он жил. А он не смог. И ушёл. — И ты никогда больше его не видел? — Нет. — Чарли усмехнулся горько. — Я затаил на него злобу. Детскую, глупую, но… она осталась. До сих пор. — Ты злишься на него за то, что он ушёл? — Я злюсь на него за то, что он выбрал не нас. Что его «дела» были важнее. Что он даже не знал, что я существую, а когда узнал — всё равно ушёл. Тэхен молчал, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и печальное одновременно. — И ты помнишь всё это? — спросил он. — В деталях? — Всё, кроме лица, — Чарли провёл рукой по лицу. — Я не могу вспомнить, как он выглядел. Только фигуру, голос, запах дождя. А лицо — каждый раз ускользает. Как будто… как будто я сам не хочу его помнить. — Может, ты прав, — тихо сказал Тэхен. — Может, твой сон — это не просто воспоминание. Может, это что-то, что тебе нужно пережить заново, чтобы наконец отпустить. — Отпустить? — Да. Простить его. Или хотя бы понять. Чарли смотрел на него с удивлением. — Ты говоришь как психоаналитик. — Я говорю как человек, который тоже от кого-то бежал, — Тэхен усмехнулся. — И который знает, что злоба не помогает. Она только тяжёлым камнем лежит на сердце. Чарли молчал долго. Потом спросил: — А что бы ты сделал на моём месте? — На твоём месте? — Тэхен задумался. — Наверное, я бы попытался узнать правду. Не ту, что я сам себе придумал, а настоящую. Почему он ушёл? Что за «дела» были у него? Может, у него не было выбора. — Выбор есть всегда. — Не для всех, — тихо сказал Тэхен, почти эхом повторяя вчерашний разговор. — Ты сам это говорил. Чарли опустил глаза. — Я предлагаю тебе поговорить с кем-то, кто знал его. Кто знал вашу семью. Ты говорил, что твоя мать — американка. У неё были друзья? Кто-то, кто мог бы рассказать тебе правду? Чарли задумался. Потом медленно кивнул. — Есть одна женщина. Ребекка. Она была подругой моей матери. Они вместе работали в каком-то благотворительном обществе. Я видел её несколько раз, когда был маленьким. Потом… потом мы перестали общаться. Мать умерла, и я… я не хотел вспоминать. — Она жива? — Должна быть. Она была старше матери, но не настолько. Если я смогу её найти… — Найди, — Тэхен накрыл его руку своей. — Поговори с ней. Может, она знает то, что ты забыл. Или то, что тебе никогда не говорили. Чарли смотрел на их соединённые руки. Пальцы Тэхена были тёплыми, пальцы Чарли — холодными. — Ты поедешь со мной? — спросил он. Тэхен улыбнулся. — А ты думал, я отпущу тебя одного? Чарли усмехнулся — впервые за этот разговор искренне, тепло. — Тогда, наверное, стоит найти адрес. Ребекка… кажется, она живёт в районе Миссии. У неё был дом на Долорес-стрит. — Это далеко? — Другой конец города. — Тогда не будем терять времени, — Тэхен встал из-за стола. — Поехали. — Сейчас? — Чарли удивился. — А чего ждать? Ты сам сказал, что Танака ищет меня. У нас нет лишнего времени. Чарли посмотрел на него — на этого человека, который ещё вчера прятался в дешёвом баре, мыл посуду и искал вишню под стойкой. А сегодня стоял посреди его кухни, в застиранном свитере с пятном, с отросшей щетиной и мокрыми волосами, и говорил такие правильные, такие нужные слова. — Ты удивительный, — сказал Чарли. — Что? — Ничего. — Он встал, подошёл к вешалке, снял пальто. — Поехали. Только… может, сначала оденешься как следует? В одном свитере на улице холодно. Тэхен посмотрел на себя, потом на Чарли. — А у тебя есть что-нибудь… тёплое? Чарли усмехнулся, он отвел Тэхена в спальню, открыл шкаф и достал тёмно-синий шерстяной свитер. — Это старый. Но чистый. И должен быть тебе великоват. — Спасибо, — Тэхен взял свитер, надел поверх своего. Свитер был огромным, рукава закрывали пальцы, а ворот съезжал набок. Он выглядел в нём как ребёнок, нарядившийся в отцовскую одежду. — Зачем ты надел его поверх своего? Я дам тебе еще какое-нибудь пальто. А свитер смени. Тэхен согласился, потому отвернулся и снял свой свитер. Почему-то он не подумал, что Чарли как-то отреагирует. И потому без должного чувства такта красовался своей обнажённой бледной и худощавой спиной перед мужчиной, который ему симпатичен. А может это был стратегический ход? Чарли думал, что Тэхён постесняется вытворить что-то такое перед незнакомцем. Но вспомнив вчерашнее выражение лица Кима, когда его поцеловали всего лишь в щеку, Харрис улыбнулся едва заметно. В отместку, он подошел к Тэхену вплотную, провел рукой по голым теплым плечам и вкушал ту тревогу, которая чувствовалась в томном выдохе парня. Но более Харрис себе не позволил. — Пойду найду тебе верхнюю одежду. — Сказал Харрис на ушко перепуганному парню и был доволен своей контратакой. Тэхен принял решение не тушеваться так долго, ведь сам спровоцировал непредвиденную атаку. Потому быстро натянул новый-старый свитер и тоже направился в прихожую. — Идеально, — сказал Чарли, глядя на него. — Прямо с иголочки. — Ты издеваешься? — Немного. Тэхен хотел возмутиться, но Чарли уже открывал дверь, пропуская его в коридор. — Идём. Машина внизу. Они спустились по лестнице, вышли на улицу. День был серым, туманным, но сухим. Чарли открыл дверцу «кадиллака», помог Тэхену сесть, сам обошёл машину и устроился за рулём. — Долорес-стрит, — сказал он, заводя мотор. — Держись. Машина мягко тронулась с места, вливаясь в поток редкого уличного движения. Тэхен смотрел в окно на проплывающие дома, на фонарные столбы, на редких прохожих, кутающихся в пальто. Сан-Франциско был красивым в своём осеннем убранстве — туманным, серьёзным, чужим. — Чарли, — позвал он. — М? — Ты боишься того, что узнаешь? Чарли помолчал, не отрывая взгляда от дороги. — Боюсь, — признался он. — Боюсь, что правда окажется хуже моих воспоминаний. — А если лучше? — Я не готов к этому. — Тогда зачем мы едем? Чарли остановил машину на красный свет. Повернулся к Тэхену. — Потому что ты прав. Я должен узнать. Если не сейчас, то никогда. Свет сменился на зелёный. Чарли нажал на газ, и они поехали дальше — в другой конец города, к женщине, которая, возможно, хранила ключ к его прошлому. Тэхен смотрел на профиль Чарли — напряжённый, сжатые челюсти, пальцы, вцепившиеся в руль. И чувствовал, как внутри растёт желание коснуться его, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Но он не решался. Вместо этого он просто сидел рядом и смотрел, как город за окном меняется — от фешенебельных кварталов к рабочим окраинам, от широких проспектов к узким улочкам. Долорес-стрит была длинной, тянулась вдоль парка, и дома здесь были старыми, но ухоженными. Чарли припарковался у трёхэтажного здания из красного кирпича с кованой оградой. — Номер двадцать семь, — сказал он, глядя на табличку. — Кажется, это здесь. Они вышли из машины. Чарли поправил пальто, бросил взгляд на Тэхена — тот всё ещё был в его огромном свитере, который делал его похожим на подростка. — Если она спросит, кто ты, — сказал Чарли, — говори, что ты мой друг. — А кто я на самом деле? Чарли посмотрел на него. Долгим, тёмным взглядом. — Этого я пока не знаю, — сказал он. — Но надеюсь выяснить. Он подошёл к двери, постучал. Тэхен встал рядом, чувствуя, как колотится сердце. Дверь открылась не сразу. Сначала послышались шаги, потом скрип замка, и на пороге появилась невысокая женщина в тёмном платье, с седыми волосами, собранными в пучок. Её лицо было морщинистым, но глаза — ясными, живыми. — Да? — спросила она, разглядывая неожиданных гостей. — Миссис Ребекка Уэллс? — спросил Чарли. — Мисс Уэллс, — поправила женщина. — Давно уже мисс. А вы? — Меня зовут Чон Чонгук. Я сын Джоаны Харрис. Женщина замерла. Её лицо изменилось — удивление, смешанное с чем-то тёплым и печальным. — Джоаны? — переспросила она тихо. — Боже мой… Чонгук? Маленький Чонгук? — Да, — Чарли кивнул, и в его голосе вдруг прорезалась неуверенность. — Я… я хотел поговорить с вами. О матери. И о моём отце. Ребекка перевела взгляд на Тэхена, потом снова на Чарли. Помолчала. — Заходите, — сказала она, отступая в глубь коридора. — Заходите. Нам действительно есть о чём поговорить. Тэхен почувствовал, как Чарли напрягся рядом. Но они шагнули через порог. Дверь за ними закрылась.