Фарфоровый мальчик

      Гостиная мисс Уэллс пахла сушёными травами и старым деревом — точно так же, как дом на Джексон-стрит в далёком 1900 году. Чарли, войдя, на секунду замер, впуская в себя этот запах, и внутри что-то глухо, болезненно отозвалось. Ребекка жестом пригласила их сесть на плюшевый диван у окна, сама опустилась в кресло напротив. Её руки, покрытые мелкими морщинами, спокойно лежали на коленях, но Чарли видел, как дрожат пальцы, когда она поправляла кружевной воротник. — Ты похож на неё, — сказала Ребекка, разглядывая его лицо. — Улыбка, линия скул… а вот взгляд — от отца. Чарли вздрогнул. — Вы помните его лицо? — Я помню всех, кто входил в бар Мэйлин, — голос Ребекки был тихим, но твёрдым. — Особенно тех, кто смотрел на мою Джоану так, будто она была не просто женщиной из публичного дома, а целым миром. Тэхен, сидевший рядом с Чарли, почувствовал, как тот напрягся. — Бар у Мэйлин? — переспросил Чарли. — Я думал… мать работала в благотворительном обществе. Ребекка посмотрела на него долгим, печальным взглядом. — Она хотела, чтобы ты так думал. Мы обе хотели. Но правда, Чонгук, — она произнесла его корейское имя мягко, с непривычным выговором, — твоя мать была куртизанкой. И я тоже. И именно там, двадцать девять лет назад, твой отец впервые её увидел. Чарли побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотник дивана, но он не проронил ни слова. Тэхен, чувствуя его состояние, осторожно коснулся его руки. — Расскажите, — попросил он за Чарли. Ребекка кивнула, откинулась в кресле, прикрыла глаза, и когда заговорила снова, голос её звучал так, будто она перелистывала старый, истрёпанный альбом. 1893 год, Сан-Франциско, бар у Мэйлин       Тогда этот район был ещё живым. Не таким, как сейчас — обветшалым и подозрительным. В девяностые здесь кипела жизнь: доки, склады, матросы со всего света, искатели приключений и те, кому некуда было больше идти. Бар Мэйлин держала женщина, которая знала толк в хорошем виски и в том, как сделать так, чтобы мужчины возвращались. Джоана Харрис появилась здесь в восемнадцать лет. Она была рыжей, с американским акцентом и такой прямой спиной, что Мэйлин сначала приняла её за дочь священника. Но Джоана быстро доказала, что может постоять за себя. Она была умна, остра на язык и умела слушать — качество, которое в их ремесле ценилось едва ли не больше красоты. Я пришла чуть позже, на год. Мы быстро сдружились. Две белые девушки в китайском баре — нас не жаловали ни свои, ни чужие. Но мы держались вместе. Тот вечер я запомнила на всю жизнь. Был ноябрь, лил дождь, каких Сан-Франциско не видел несколько лет. В баре почти никого не было, и Мэйлин уже собиралась закрываться, когда дверь распахнулась. Вошел кореец. Высокий, в промокшем сюртуке, с таким лицом, будто он только что вышел из драки и выиграл её. Он был молод — лет двадцать пять, не больше. Чёрные волосы прилипли ко лбу, глаза горели, но в них не было пьяного блеска — только усталость и что-то ещё, что я тогда не смогла назвать. Он сел за стойку, заказал виски. Джоана как раз заменяла барменшу, и он посмотрел на неё. — Как вас зовут? — спросил он по-английски, с сильным акцентом. — Миссис Харрис, — ответила Джоана холодно. Мы обе тогда брали вымышленные имена и «миссис» для солидности. — Миссис, — повторил он, усмехнувшись. — А я думал, здесь работают незамужние. — Вы много думаете для человека, который только что вошёл. Он рассмеялся. Я тогда подумала: этот смех может быть опасным. Слишком свободным. Его звали Чон Гванхек. Он приехал из Кореи, но уже успел побывать в Китае, Японии, на Гавайях. Говорил, что ищет своё место в мире. Мэйлин потом шепнула мне, что он работает на доки, на каких-то японцев, но держится особняком. В ту ночь он выпил три виски, заплатил щедро и ушёл. Джоана проводила его взглядом и сказала: «Этот до добра не доведёт». Я тогда не поняла, что она имела в виду. А может, поняла, но не хотела признаваться. Он вернулся через три дня. Потом через неделю. Потом стал заходить каждый вечер. Сначала пил, смотрел на неё, молчал. Потом начал разговаривать. Джоана отмахивалась, огрызалась, но я видела — она ждала его. Каждый вечер она поправляла волосы за пять минут до того, как он обычно приходил. Они не были похожи на клиента и женщину. Он не пытался купить её. Он просто сидел и говорил. О Корее, о море, о том, как пахнет сосновый лес после дождя. Однажды он принёс ей свёрток — корейские сырники, которые сам приготовил. Сказал: «Ты должна попробовать настоящую еду, а не эту американскую дрянь». Джоана разозлилась, швырнула свёрток обратно, но потом, когда он ушёл, съела всё до крошки. Я видела. Я тогда поняла, что эта история закончится плохо. Но сначала было хорошо. Год, Чонгук. Целый год. Он бросил работу на японцев. Снял комнату недалеко от бара. Нашёл что-то в порту, что-то честное — не спрашивай, что именно, я не знаю. Он приходил к Джоане каждый вечер, и они сидели на заднем крыльце, пили дешёвое вино и смеялись. Он научил её нескольким корейским словам, она учила его американским песням. Я иногда выходила к ним, но чаще оставляла одних. Они были счастливы. По-настоящему. Так, что даже Мэйлин, старая циничная Мэйлин, говорила: «Смотрите, как горит. Долго не продержится». Она оказалась права. Однажды Гванхек не пришёл. Мы ждали день, два, неделю. Джоана ходила в порт, в ту комнату, которую он снимал, — вещи были на месте, но его не было. Никто ничего не знал. Словно человек растворился. Через месяц Джоана поняла, что беременна. Она не плакала. Я думала, она будет рыдать, проклинать, бить посуду. Она просто сидела на крыльце и смотрела в никуда. Потом сказала: «Я оставлю ребёнка. И назову его Чонгук. Это имя он придумал. Для сына». Я спросила, не хочет ли она найти отца. Она покачала головой: «Если он ушёл — значит, так надо». Мы не знали, куда он пропал. Только спустя годы до нас дошли слухи. Гванхека забрали старые знакомые — те самые японцы, на которых он когда-то работал. Они занимались не только доками, но и наркотиками. Опиум, морфий, всё, что можно провезти через порт. Гванхек попытался выйти из игры — и его заставили вернуться. Силой. На шесть лет. Шесть лет он возил наркотики. Шесть лет мы не знали, жив он или мёртв. А потом он вернулся. Чарли, сидевший неподвижно, как изваяние, перевёл дыхание. Тэхен чувствовал, как дрожит его рука. — В 1900 году, — глухо сказал Чарли. — Он ворвался в наш дом. — Да, — Ребекка кивнула. — Твоя мать рассказывала мне. Он пришёл ночью, под дождём. Сказал, что хочет забрать вас. Уехать, начать всё сначала. — Она отказалась. — Потому что узнала, чем он занимается все эти годы. Она не хотела, чтобы ты рос рядом с тем, что может тебя убить. — Я слышал их разговор. Я сидел на лестнице. Ребекка посмотрела на него с новой, острой жалостью. — Ты был такой маленький. Она говорила, ты ничего не сказал, просто обнял её и долго не отпускал. Чарли сглотнул. — Она сказала ему, что простит, только если он завяжет с делами. Он не смог. — Он не смог, — повторила Ребекка. — Потому что те японцы, на которых он работал, не отпускали просто так. Их главарь, молодой, но страшный — говорили, он мог убить взглядом. Любой, кто пытался уйти, платился жизнью. Гванхек знал это. И он ушёл снова, чтобы не навлечь беду на вас. Тэхен, слушавший до этого молча, вдруг спросил: — А Джоана? Что было с ней после? — Она поняла, что не может оставаться в Сан-Франциско. Гванхек обещал вернуться, но она боялась, что если он вернётся — она не устоит. А если он не вернётся — она сойдёт с ума от ожидания. Поэтому она решила уехать. В Лос-Анджелес, к своей бабушке. Я помогла ей собраться. Мы сговорились: я присмотрю за домом, а она начнёт новую жизнь. Чарли резко поднял голову. — Дом на Джексон-стрит. Я думал, мы его сдавали. — Нет, — Ребекка покачала головой. — Я жила там почти два года. Присматривала, пока вы были в Лос-Анджелесе. А потом Джоана вернулась. — Вернулась? — Чарли нахмурился. — Я не помню… мы вернулись, когда мне было девять. — Девять, — кивнула Ребекка. — Бабушка умерла, и ваших денег хватило только на обратный билет. Джоана снова устроилась в бар, но уже не к Мэйлин — она хотел продолжить правильную жизнь. Она работала в другом месте, честно платила за квартиру, растила тебя. И всё время оглядывалась через плечо. — Она боялась, что он вернётся? — Она боялась, что его найдут те, кто сильнее его. И что они найдут тебя. В комнате повисла тишина. Чарли сидел, не двигаясь, глядя в одну точку на ковре. Тэхен не убирал руки, чувствуя, как холодные пальцы Чарли медленно сжимают его ладонь. — Она умерла, когда мне было пятнадцать, — сказал Чарли. — От чахотки. Я думал, это от работы в благотворительном обществе. От того, что помогала бедным. Ребекка закрыла глаза. — Она работала в прачечной. Стирала чужие простыни, потому что другую работу найти не могла. Твоё обучение, еда, одежда — всё это она заработала руками, опухшими от мыла. А благотворительное общество — это была легенда. Для тебя. Чарли поднял глаза. В них не было слёз, но Тэхен видел — сейчас внутри него рушилось что-то, что он выстраивал годами. — Почему вы мне не сказали? — спросил он. Голос его был ровным, но каким-то чужим. — Почему никто не сказал мне правды? — Потому что она просила не говорить, — Ребекка выпрямилась, и в её голосе вдруг прозвучала сила, которой Чарли не ожидал. — Она сказала: «Пусть Чонгук думает, что его мать была хорошей женщиной. Пусть не знает, через что мне пришлось пройти». Она хотела, чтобы ты гордился ею. А не стыдился. — Я бы не… — Ты был мальчишкой, Чонгук. Мальчишкой, которого дразнили в школе за корейскую фамилию. Мальчишкой, который ненавидел своего отца за то, что тот ушёл. Она не хотела добавлять тебе ещё одну причину для боли. Чарли замолчал. Тэхен чувствовал, как его пальцы сжимают его руку почти до боли, но не отнимал. — А он? — спросил наконец Чарли. — Гванхек. Он жив? Ребекка покачала головой. — Не знаю. После того, как вы вернулись в Сан-Франциско, я больше ничего о нём не слышала. Иногда доходили слухи — что его видели в Сиэтле, что он уехал в Корею, что его убили. Но ничего точно. — Вы говорили, его начальник был японец. Молодой, с бешеной хваткой. Его имя… — Я не знаю имени, — перебила Ребекка. — Знаю только, что он был молод, богат и жесток. Джоана говорила, что Гванхек попал к нему ещё совсем зелёным, а тот сделал из него… что хотел. И когда Гванхек попытался уйти, японец пригрозил убить его и всех, кто ему дорог. Поэтому он и не вернулся к вам. Не сразу. Чарли медленно кивнул, обдумывая услышанное. — А потом? Когда он вернулся в 1900-м? — Тогда он был уже сам себе хозяин. Или думал, что хозяин. Но прошлое не отпускает, Чонгук. Твой отец пытался вырваться из этой грязи, но она держала его крепче, чем он думал. — Он мог попробовать ещё раз, — голос Чарли был глухим. — После того, как мы вернулись в город. Он мог найти нас. — Он искал, — тихо сказала Ребекка. — Я знаю, что искал. Приходил к дому, спрашивал соседей. Но Джоана велела всем говорить, что вы уехали навсегда, что она вышла замуж и сменила фамилию. Она спрятала тебя так хорошо, что он так и не нашёл. Чарли опустил голову. Тэхен видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник. — Она любила его, — сказала Ребекка. — До самого конца. Но она любила тебя больше. И она выбрала тебя. В гостиной стало совсем тихо. За окном сгущались сумерки, и где-то вдалеке залаяла собака. Тэхен, не выдержав, наконец нарушил молчание: — Вы думаете, он до сих пор жив? Ребекка долго смотрела на него, потом перевела взгляд на Чарли. — Если он жив, то он старик. Ему под шестьдесят. И если он жив, то, наверное, до сих пор ищет вас. Или ждёт, что вы сами его найдёте. Чарли поднял голову. В его глазах не было слёз, но было что-то более страшное — пустота, которую Тэхен уже видел однажды, в ту ночь, когда они встретились в спальне Танаки. — Я не хочу его искать, — сказал Чарли. — Я хочу понять, почему он бросил нас. Но теперь… теперь я знаю. И мне от этого не легче. Ребекка медленно поднялась с кресла, подошла к нему, положила сухую морщинистую руку на его плечо. — Правда не всегда приносит облегчение, Чонгук. Но она даёт свободу. Теперь ты знаешь, что твоя мать не была святой, а твой отец не был просто трусом. Они оба делали то, что могли, в том мире, который им достался. И они оба любили тебя. Чарли посмотрел на её руку, потом на лицо. — Спасибо, — сказал он. — За правду. — Я ждала этого разговора годами, — Ребекка улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Твоя мать просила беречь тебя. Я берегла, как могла. Но ты вырос, и теперь ты сам выбираешь, что делать с этой правдой. Она отпустила его плечо, повернулась к Тэхену. — А ты, молодой человек. Ты заботишься о нём? Тэхен, не ожидавший прямого вопроса, на секунду растерялся, но потом кивнул. — Стараюсь. Ребекка удовлетворённо хмыкнула. — Тогда присмотри за ним сегодня. Ему есть о чём подумать. Чарли поднялся, помог встать Тэхену. У двери обернулся. — Мисс Уэллс. Тот японец… если бы я захотел узнать, что с ним стало… куда мне идти? Ребекка помолчала. — Начни с портовых складов. Те, что у Северного причала. Там до сих пор всем заправляют японцы. Но будь осторожен, Чонгук. Некоторые двери лучше не открывать. Чарли кивнул и вышел на крыльцо. Тэхен последовал за ним. Уже на улице, когда они сели в машину, Чарли долго сидел, глядя перед собой, не заводя мотор. Тэхен не торопил его. — Она сказала, что он искал нас, — наконец произнёс Чарли. — После того, как мы вернулись. — Да. — И не нашёл. — Потому что твоя мать хотела, чтобы он не нашёл. Чарли повернул ключ зажигания. Мотор взревел. — Я должен был знать, — сказал он, трогаясь с места. — Должен был знать, кем она была на самом деле. — Ты знал, кем она была. Хорошей матерью. Разве этого не достаточно? Чарли не ответил. Вёл машину молча, глядя на дорогу. Тэхен смотрел на его профиль — сжатые челюсти, побелевшие пальцы на руле — и понимал, что сегодняшний разговор перевернул в душе Чарли больше, чем тот мог сейчас осознать. Остановились у дома, когда уже совсем стемнело. Чарли выключил мотор, но не выходил. — Тэхен, — сказал он. — Спасибо. Что поехал со мной. — Не за что. — Нет, за что. Я бы не смог… один. Он повернулся, и в свете уличного фонаря Тэхен увидел его глаза — не пустые, как в гостиной Ребекки, а полные какой-то новой, незнакомой боли. — Я не знаю, что теперь делать, — признался Чарли. — Всю жизнь я думал, что он просто бросил нас. А теперь оказывается, что он пытался вернуться. Что он искал нас. Что моя мать скрывалась от него, потому что боялась не его — а тех, кто был за ним. — И что изменилось? — Я не знаю, — повторил Чарли. — Я должен его найти? Должен простить? Или оставить всё как есть? Тэхен коснулся его руки. — Ты должен сделать то, что считаешь правильным. Не сейчас. Когда боль утихнет и ты сможешь думать ясно. Чарли посмотрел на их соединённые руки, потом на Тэхена. Они вышли из машины, поднялись в квартиру. Внутри было темно и тихо. Чарли не включал свет, прошёл прямо к дивану, опустился на него, уронив голову на руки. Тэхен сел рядом. Не касался, просто сидел, чувствуя чужое тепло. — Моя мать была куртизанкой, — глухо сказал Чарли в темноту. — Она стирала чужие простыни, чтобы я мог учиться. А я ненавидел отца за то, что он ушёл. Я ненавидел его все это время. — Ты имел на это право, — тихо сказал Тэхен. — Ты был ребёнком. — Я вырос. Я мог бы узнать правду раньше. Мог бы спросить её, пока она была жива. Но я не спрашивал. Я не хотел знать. Мне было проще ненавидеть отца, чем думать о том, что у неё была тяжёлая жизнь. — Она сама не хотела, чтобы ты знал. — Она хотела защитить меня. А я… я позволил ей умереть в прачечной, думая, что она занимается благотворительностью. Чарли замолчал. В тишине было слышно только его дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Тэхен, не выдержав, придвинулся ближе, обнял его за плечи. Сначала Чарли напрягся, будто хотел отстраниться, но потом обмяк, уронил голову на плечо Тэхена. Тэхен чувствовал, как постепенно расслабляется его тело, как ровнее становится дыхание. Они сидели так в темноте, пока за окном не погасли все огни, пока город не затих в предрассветной дремоте.       Чарли не двигался. Тэхен чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, но не спокойное. В этом дыхании было напряжение, которое не уходило, даже когда тело обмякло. Как струна, которая всё ещё натянута, хотя музыка давно стихла. — Чарли, — тихо позвал Тэхен. — М? — Ты хочешь остаться один? Чарли не ответил сразу. Потом медленно поднял голову с плеча Тэхена. В темноте его глаза блестели — не от слёз, а от того странного, почти болезненного света, который бывает, когда человек слишком долго сдерживает то, что рвётся наружу. — Нет, — сказал он. — Не хочу. Они сидели так близко, что Тэхен чувствовал тепло его тела сквозь ткань свитера. И запах — не одеколон, не табак, а что-то другое, глубокое, принадлежащее только Чарли. Тэхен вдруг понял, что хочет вдыхать этот запах снова и снова, хочет забыть всё, что было сегодня — старую женщину, её слова, правду, которая рушила миры. Хочет только этого момента. — Чарли, — снова позвал он, и голос его прозвучал хрипло. Чарли повернулся к нему. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Тэхен видел каждую морщинку у его глаз, видел, как дрожат ресницы, видел тени, которые падали на скулы от уличного фонаря за окном. — Тэхен, — ответил Чарли, и в его голосе не было вопроса. Только ожидание. Они встретились почти одновременно. Не так, как в прошлый раз — не нежно, не осторожно. В этом поцелуе была боль, была усталость, был весь сегодняшний день, который вывернул душу наизнанку. Чарли целовал жадно, словно пытаясь заглушить голоса, которые всё ещё звучали в голове. Тэхен отвечал так же — без страха, без сомнения, позволяя этому поцелую быть тем, чем он хотел быть: отчаянным и необходимым. Руки Чарли скользнули под свитер Тэхена — тот самый, его собственный, тёмно-синий, который всё ещё пах шкафом и деревом. Ладони были горячими, почти обжигающими на холодной коже. Тэхен выдохнул ему в губы, и этот выдох прозвучал как разрешение. — Ты уверен? — спросил Чарли, отстраняясь на секунду. Голос его сел, в глазах плескалось что-то тёмное, тягучее. — Более чем, — ответил Тэхен. — А ты? Чарли не ответил. Он снова поцеловал его, но теперь медленнее, глубже, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. «Я боюсь», — говорил этот поцелуй. «Я не знаю, что будет завтра». «Но сейчас ты здесь, и этого достаточно». Тэхен чувствовал, как дрожат руки Чарли, когда он стягивает с него свитер. Ткань шелестела, путалась в рукавах, где-то в темноте звякнула запонка, упавшая на пол, но никто не обратил на это внимания. Кожа к коже было одновременно холодно и жарко. Тэхен провёл ладонями по спине Чарли, чувствуя каждый позвонок, каждый шрам, оставшийся от старой жизни. Чарли вздрогнул, выгнулся навстречу, и в этом движении было что-то такое открытое, беззащитное, что у Тэхена перехватило дыхание. — Иди сюда, — прошептал он, откидываясь на спинку дивана, утягивая Чарли за собой. Они целовались, пока не кончился воздух, пока мир за окном не перестал существовать. Тэхен запустил пальцы в волосы Чарли — жёсткие, не такие мягкие, как у него самого, но такие живые. Чарли же проводил губами по его шее, спускаясь ниже, к ключицам, к груди, и каждый раз, когда его дыхание касалось кожи, Тэхену казалось, что он сходит с ума. — Я хочу… — начал Чарли и замер, не в силах закончить. — Я тоже, — ответил Тэхен, и это была правда. Они переместились в спальню — ту самую, где Тэхен провёл прошлую ночь один. Сейчас здесь было темно, только полоска света от уличного фонаря падала на кровать. Чарли опустил его на простыни, навис сверху, и Тэхен смотрел на него снизу вверх — на этого человека, который весь день был таким сильным, а сейчас дрожал, как мальчишка. Он потянул Чарли к себе, и тот послушно опустился на него, уткнулся лицом в шею. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — часто, неровно, в унисон с его собственным. — Сегодня был тяжёлый день, — прошептал Тэхен ему в волосы. — Самый тяжёлый в моей жизни, — глухо ответил Чарли. — Но он закончился. И мы здесь. Чарли поднял голову, посмотрел на него. В темноте его глаза казались чёрными, бездонными. — Ты здесь, — повторил он. — Это единственное, что сейчас держит меня на плаву. Тэхен коснулся его лица, провёл пальцами по скуле, по губам. — Тогда не отпускай, — сказал он. Чарли поцеловал его в ответ, и в этом поцелуе уже не было отчаяния. Было что-то новое — робкое, невесомое, похожее на начало чего-то, что оба боялись назвать. Их движения стали медленнее, осторожнее, будто они учились заново прикасаться друг к другу. Руки скользили по спинам, по рёбрам, по бёдрам, оставляя на коже следы, которые горели. Тэхен чувствовал, как напряжение дня уходит, растворяется в каждом прикосновении, в каждом дыхании. Чарли был горячим, живым, настоящим — не тем холодным дельцом, которого Тэхен встретил в особняке Танаки, а просто человеком, который устал быть сильным и наконец позволил себе быть уязвимым. Когда они наконец слились воедино, в комнате было совсем тихо. Только дыхание, только шёпот имён, только скрип старой кровати, которая, казалось, вздыхала вместе с ними. Чарли двигался медленно, почти благоговейно, и Тэхен держал его за руки, сплетя пальцы, чувствуя, как мир сужается до этой комнаты, до этой постели, до этого человека. — Не останавливайся, — прошептал Тэхен. — Не собирался, — ответил Чарли, и в его голосе впервые за весь день мелькнуло что-то похожее на улыбку. Потом были моменты, которые не укладывались в слова. Вспышки света за закрытыми веками, дрожь, пробегающая по телу, и тихий, почти неслышный стон, который Тэхен поймал губами, не давая ему раствориться в темноте. Чарли целовал его плечи, его шею, его веки, и в каждом поцелуе было «спасибо», «прости» и «останься». А потом всё стихло. Они лежали рядом, тяжело дыша, глядя в потолок. Тэхен чувствовал, как сердце Чарли постепенно замедляется, как ровнее становится дыхание. Чарли посмотрел на него. В темноте было видно только отблески света на скулах, блеск глаз. Он притянул Тэхена к себе, укутал в одеяло, сплетая их тела в один тугой узел. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал он. — Но сегодня… сегодня ты был со мной. И это всё, что имеет значение. Тэхен прижался щекой к его груди, слушая ровный, сильный ритм. — Я никуда не уйду, — пообещал он. — Пока ты меня не прогонишь. — Я никогда тебя не прогоню, — ответил Чарли, и в его голосе не было сомнений. Они лежали так, пока дыхание не стало совсем глубоким, пока город за окном не начал просыпаться. Где-то далеко залаяла собака, проехала первая машина, но здесь, в этой спальне, время остановилось. Перед тем как провалиться в сон, Тэхен почувствовал, как Чарли поцеловал его в макушку — легко, почти невесомо. И в этом поцелуе было что-то такое, от чего сердце сжалось и отпустило одновременно. — Спи, — прошептал Чарли. — Завтра будет новый день. — Хорошо, — ответил Тэхен, закрывая глаза. И они уснули — обнявшись, сплетённые, укрытые одним одеялом, под шум просыпающегося города, который не знал и не должен был знать, что в одной из квартир на Ривер-стрит двое мужчин наконец нашли то, что искали всю жизнь. Не ответы на вопросы, не правду о прошлом. А просто — друг друга.

***

      Кабинет был залит ровным электрическим светом — ни одной тени, ни одного угла, где можно было бы спрятаться от внимания хозяина. Танака Кендзи сидел за полированным столом красного дерева, перебирая пальцами чётки из чёрного обсидиана. Каждое движение было плавным, почти ленивым, но люди, стоявшие перед ним, знали: чем медленнее движутся его пальцы, тем опаснее его гнев. — Итак, — голос Танаки звучал спокойно, почти приветливо. — Третьи сутки. Мой жених, который должен был вчера мерить свадебный костюм, исчез. Мои люди обыскали вокзалы, порт, гостиницы, дешёвые ночлежки. И что они нашли? Секретарь, низко склонивший голову, промолчал. — Абсолютно ничего, — закончил за него Танака. — Как такое возможно в городе, где у меня есть глаза и уши на каждом углу? — Господин, мы проверили все билетные кассы. Мистер Ким не покупал билетов. В порту ни один корабль не уходил без нашего досмотра. Мы даже… — Даже? — перебил Танака, и в голосе его впервые прорезалась сталь. — Даже проверили морги, господин. Танака замер. Чётки в его руке остановились. — Вы думаете, я ищу труп? Секретарь побледнел. — Нет, господин. Но мы должны были исключить… — Вы должны были найти его, — Танака поднялся, и все в комнате невольно отступили на шаг. — Тэхен не мог исчезнуть сам. У него нет ни денег, ни связей, ни опыта, чтобы скрываться от меня. Кто-то ему помог. Он подошёл к окну, глядя на ночной Сан-Франциско, расцвеченный огнями. Город, который он считал своим. Город, который посмел у него украсть. — Докладывайте. Коренастый мужчина, до этого стоявший в тени, шагнул вперёд. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска. — Чарли Харрис, двадцать девять лет. В городе известен как контрабандист фарфора. Живёт один, квартира на Ривер-стрит. Вчера, после вашей встречи, он уехал на своей машине. Наши люди потеряли его из виду. Потом его заметили на его же машине, двигавшегося в район Миссии. — Район Миссии, — задумчиво повторил Танака. — Что ещё? — Его мать, Джоана Харрис, умерла. Причина — чахотка. Родом из Сан-Франциско, но в девяностых уезжала в Лос-Анджелес, вернулась примерно через два года. Переезд выглядит безобидным — вероятно, семейные обстоятельства. Отец неизвестен, в документах не значится. — Безобидный переезд, — Танака усмехнулся. — И всё? Чем он занимается помимо фарфора? — Неизвестно, господин. Официально — только контрабандой. Связей с другими группировками не замечен. Танака нахмурился. Он смотрел на коренастого, но мысли его были далеко. — Его лицо… — медленно произнёс он. — В нём есть что-то… знакомое. Коренастый не ответил — он знал, что вопрос риторический. — Не могу вспомнить, — Танака провёл пальцами по виску, словно пытаясь вытащить застрявшее воспоминание. — Но это лицо я уже видел. Где-то. Давно. Он вернулся к столу, взял фотографию Чарли, которую ему принесли днём. Вгляделся в черты — резкие скулы, линия рта, разрез глаз. — Может быть, отец? — предположил секретарь. — Если он не указан в документах… — Нет, — отрезал Танака. — Не отец. Что-то другое. — Он отложил снимок. — Не важно. Вспомню позже. Он повернулся к карте города, разложенной на столе, и провёл пальцем по улицам. — Расставьте людей. Ривер-стрит — круглосуточное наблюдение. Вокзалы, порт, все выезды из города — удвоить посты. Если Тэхен ещё в Сан-Франциско, он никуда не денется. Он поднял глаза на коренастого. — Харриса пока не трогать. Но следить за каждым его шагом. Мне нужно знать, с кем он встречается, куда ездит, где бывает. Может быть окажется так, что Тэхен вообще у него… — Танака усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего тёплого. — Тогда мы поговорим иначе. Коренастый кивнул и растворился в темноте коридора. Танака остался один. Он снова взял фотографию Чарли, поднёс к свету. Лицо на снимке смотрело прямо на него, и где-то на границе памяти шевелилось смутное, неуловимое узнавание. — Кто же ты, мистер Харрис? — прошептал он. — И почему твоё лицо не даёт мне покоя? Он положил фотографию в ящик, щёлкнул замком. Подошёл к окну, глядя, как внизу зажигаются и гаснут огни. Город принадлежал ему — или он скоро докажет, что должен принадлежать. — Найдите мне Тэхена, — сказал он в пустоту. — И найдите мне того, кто его прячет. В кабинете погас свет, оставив только силуэт у окна — тень, которая не двигалась, пока город за стёклами медленно погружался в предрассветную дремоту.

***

      Утро пришло серое, туманное, как и полагалось Сан-Франциско в это время года. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался мутный свет, ложась на спутанные простыни, на обнажённые плечи Тэхена, на руку Чарли, которая всё ещё лежала на его талии. Тэхен проснулся первым. Долго лежал, не открывая глаз, чувствуя тепло тела рядом, ровное дыхание, которое щекотало макушку. Здесь, в этой спальне, время текло иначе. Медленно, тягуче, как мёд. Он осторожно повернул голову, посмотрел на Чарли. Тот спал, и во сне его лицо было совсем другим — беззащитным, почти мальчишеским. Светлые ресницы, чуть приоткрытые губы, тёмные круги под глазами, которые не исчезли даже после ночи. Тэхен подавил желание коснуться его лица — не хотел будить. Он лежал и думал о том, что случилось вчера. О Ребекке, о матери Чарли, об отце, которого тот ненавидел. И о том, что ночью между ними произошло что-то такое, что нельзя было отменить или забыть. Что-то, что изменило всё. Чарли пошевелился, и Тэхен замер, притворяясь спящим. Но Чарли только притянул его ближе, уткнулся носом в волосы и снова затих. «Ещё рано», — подумал Тэхен и позволил себе закрыть глаза, чувствуя, как снова проваливается в сон — тёплый, безопасный, наполненный чужим дыханием.       Стук в дверь раздался, когда они уже не спали, но ещё не вставали — лежали в полудрёме, переплетённые, молчаливые, наслаждаясь тишиной. Сначала один удар, потом второй, настойчивее. Чарли мгновенно проснулся — напрягся, сел на кровати, прислушиваясь. Его лицо, только что расслабленное, стало собранным, но без той резкой жёсткости, которая обычно появлялась при посторонних. — Сиди здесь, — сказал он Тэхену, натягивая брюки. — Чарли… — Я быстро, — он наклонился, коснулся губами его лба. — Никуда не выходи. Он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Тэхен слышал его шаги по коридору, потом щелчок замка, потом голоса. — Коди, — голос Чарли был спокойным, но Тэхен уловил в нём напряжение. — Что случилось? — Харрис, — голос Коди был низким, с хрипотцой. — В городе полно шестёрок Танаки. На каждом углу, у вокзала, в порту. Спрашивают про парня. Про тебя тоже спрашивают. Тэхен, услышав своё имя, подобрался. Выскользнул из кровати, натянул синий свитер Чарли — тот самый, что висел на спинке стула, тёплый, пахнущий деревом и табаком — и бесшумно подошёл к двери, приоткрыв её на щель. Чарли стоял в коридоре. Юнги был в прихожей, опираясь плечом о косяк, — расслабленная поза старого друга, который знает, что его здесь ждут. — Танака уже знает, что ты искал его накануне? — спросил Юнги. — Не уверен. Но он подозревает. Вчера у него были вопросы о моих делах. — Чарли понизил голос. Тэхен, решив, что разговор зашёл достаточно далеко, толкнул дверь и вышел в коридор. Синий свитер был ему велик — рукава закрывали пальцы, ворот съезжал набок, открывая плечо. Он прислонился плечом к косяку, глядя на Юнги с лёгкой, кокетливой улыбкой, а потом перевёл взгляд на Чарли — тёплый, чуть сонный, будто ничего важнее его лица в этом мире не существовало. — Доброе утро, — сказал он, и голос его звучал мягко, с ноткой утренней хрипотцы. Юнги перевёл взгляд с Тэхена на Чарли. Увидел знакомый свитер на чужих плечах, босые ступни, растрёпанные волосы, эту открытую, ничем не прикрытую близость. Его обычно непроницаемое лицо дрогнуло — в глазах мелькнуло любопытство, а уголки губ приподнялись в едва заметной, но многозначительной улыбке. — Понятно, — сказал он, и в этом коротком слове было столько, что Чарли почувствовал, как краснеют уши. — Коди, — начал Чарли, но тот уже отступал к выходу, поднимая руки в примирительном жесте. — Всё, всё, я ничего не видел. — Его улыбка стала шире, почти насмешливой. — Ты знаешь, как меня найти. Если что — я в баре. — Коди… — Не провожай, — брол Коди, уже открывая дверь. — Разберусь сам. И, Харрис… Он обернулся на пороге, бросил быстрый взгляд на Тэхена, потом снова на Чарли. Улыбнулся — открыто, по-дружески, с лёгкой насмешкой старого товарища, который рад за друга. — Рад за тебя. Дверь закрылась. Чарли остался стоять в коридоре, чувствуя, как медленно отступает краска с лица, но не от стыда — от облегчения. Юнги не осуждал. Юнги, который знал его с юности, который видел его в самом дерьме и помогал выбираться — он просто улыбнулся и ушёл. Чарли повернулся к Тэхену. Тот стоял, всё так же прислонившись к косяку, в его огромном синем свитере, с растрёпанными волосами и этим своим утренним взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. — Ты чего? — спросил Тэхен, видя его растерянное лицо. Чарли подошёл, коснулся рукава свитера — своего свитера на его руке. — Ты вышел в моём свитере. — Твой свитер, — согласился Тэхен. — И что? — И под ним у тебя ничего нет. — А под твоими брюками — тоже. Чарли выдохнул, прижался лбом к его лбу. — Ты невозможен, — сказал он, но в голосе не было злости. Была усталая, тёплая нежность. — Юнги теперь будет надо мной смеяться до конца жизни. — Пусть смеётся, — Тэхен потянулся, поцеловал его в уголок губ. — Он же твой друг. Он рад за тебя. — Откуда ты знаешь? — Я видел его лицо. И твоё. Вы оба светились. Чарли хмыкнул, не соглашаясь и не отрицая. Отстранился, провёл рукой по его волосам, заправляя прядь за ухо. — Я в душ, — сказал он. — А ты… может, наденешь штаны? — Может, и надену, — Тэхен сделал вид, что задумался. — А может, и нет. Чарли покачал головой и скрылся в ванной. Тэхен остался в коридоре, слушая, как шумит вода. Постоял минуту, прислушиваясь к себе. Обиды не было — только тепло, разлившееся по всему телу, и желание быть ближе, ещё ближе. Он толкнул дверь ванной. Пар клубился белыми облаками, зеркало запотело, воздух был горячим и влажным. Чарли стоял под душем, спиной к двери, и вода стекала по его плечам, по спине, по шрамам, которые Тэхен вчера ощупывал пальцами, но не видел. Сейчас он видел их — белые полосы на смуглой коже, следы старой жизни, о которой Чарли никогда не рассказывал. — Ты чего? — Чарли обернулся, услышав скрип двери. Вода заливала ему лицо, и он прищурился, пытаясь рассмотреть Тэхена в тумане. Тэхен не ответил. Он медленно стянул синий свитер через голову, отбросил его в сторону. И шагнул под душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Тэхен вздрогнул, но не отступил. Они стояли друг напротив друга в тесной кабине, и между ними не было больше фута. — Что ты делаешь? — спросил Чарли, и в его голосе уже не было удивления. Было что-то другое — напряжение, ожидание, желание. — Моюсь, — ответил Тэхен, беря со стены кусок мыла. — Или мне нельзя? Чарли не ответил. Он смотрел, как Тэхен намыливает руки, как вода стекает по его груди, по животу, ниже. Смотрел, и в его глазах темнело. — Ты не обиделся? — спросил он. — За что? — За то, что я… ну, выпроводил Юнги. — Ты испугался, — Тэхен пожал плечами. — Это нормально. Только в следующий раз не надо меня прятать. Я не кукла. — Ты не кукла, — согласился Чарли, шагнув ближе. — Ты — человек, который надел мой свитер и вышел к моему другу, даже не подумав о том, что он может всё понять. — А что он понял? — Что ты — мой. Тэхен поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Вода лилась им на лица, и он видел, как блестят глаза Чарли — не холодно, а горячо, почти опасно. — А я твой? — спросил Тэхен, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — А ты как думаешь? Чарли вытащил мыло из его пальцев, бросил на полку, и в следующее мгновение их губы встретились. Поцелуй был мокрым, горячим, солёным от воды. Тэхен вцепился в плечи Чарли, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, как Чарли прижимает его к кафельной стене, и холод плитки обжигает спину не меньше, чем горячая вода. — Здесь тесно, — выдохнул Тэхен в губы. — Знаю, — ответил Чарли, проводя губами по его шее, по ключицам, по груди. Тэхен запрокинул голову, ударившись затылком о стену, но боли не почувствовал. Только жар, только руки Чарли на его бёдрах, только вода, которая стекала по их сплетённым телам, создавая иллюзию полного, абсолютного единения. Чарли опустился на колени. — Что ты… — начал Тэхен и замолчал, потому что Чарли взял его в рот, и мир сузился до этой точки — горячей, влажной, невыносимой. Тэхен вцепился в волосы Чарли, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Пальцы скользили по мокрым прядям, и он слышал свой голос — чужой, хриплый, умоляющий. Вода лилась на них, попадала в глаза, в рот, но Чарли не останавливался, двигаясь в каком-то своём, пульсирующем ритме. — Чарли… я сейчас… — прошептал Тэхен, чувствуя, как внутри всё сжимается, натягивается, готовое оборваться. Чарли поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Его глаза блестели, мокрые волосы прилипли ко лбу, и он был таким красивым в этот момент — сильным, опасным, беззащитным одновременно. — Не сейчас, — сказал он, поднимаясь. — Вместе. Он развернул Тэхена, прижал грудью к прохладной стене, и Тэхен почувствовал, как его член упирается в ягодицы, скользит, ищет вход. — Давай, — выдохнул Тэхен, упираясь ладонями в кафель. — Давай. Чарли вошёл медленно, давая время привыкнуть, и Тэхен закусил губу, чувствуя, как тело раскрывается, принимает, просит больше. Вода делала всё скользким, мокрым, и каждый толчок отдавался эхом в тесной кабине, смешиваясь с плеском воды и их прерывистым дыханием. — Тебе нравится? — прошептал Чарли, проводя рукой по его животу, сжимая член, который был твёрдым, пульсирующим. — Да, — выдохнул Тэхен. — Да, не останавливайся. Чарли двигался быстрее, и каждый толчок был глубже, жёстче, но не больно — так, как нужно. Тэхен чувствовал, как рука Чарли движется в такт, как вода стекает по их телам, создавая какофонию звуков, которые он запомнит навсегда. — Сейчас, — прошептал Чарли, и его голос был низким, хриплым, почти звериным. Они кончили вместе — под горячей водой, в тесной кабине, прижавшись друг к другу так, что трудно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Тэхен чувствовал пульсацию внутри, чувствовал, как Чарли дрожит, уткнувшись лицом ему в шею, и их дыхание смешивалось, и вода смывала всё, что было до этого — остатки стеснения, намёк на обиду, напряжение, которое ещё висело в воздухе. Они стояли так долго, пока вода не начала остывать. Чарли первым пришёл в себя, выключил душ, прижал Тэхена к себе. — Я больше не буду тебя выпроваживать, — сказал он. — Обещаю. — Даже если я выйду к Юнги в одном твоём свитере? — Даже тогда. Но, может быть, в следующий раз ты натянешь штаны? Тэхен усмехнулся, чувствуя, как губы Чарли касаются его плеча. — Договорились. Они выбрались из душа, наскоро вытерлись, и Тэхен, чувствуя приятную усталость во всём теле, забрался обратно в кровать, утягивая Чарли за собой. Синий свитер остался лежать на полу в ванной — они так и не надели его снова. За окном туман начинал рассеиваться, и в разрывах облаков проглядывало бледное, но уже обещающее тепло солнце. — Чарли, — позвал Тэхен, когда они устроились под одеялом. — М? — Юнги сказал, что Танака ищет меня. Что мы будем делать? Чарли помолчал. Его рука, лежавшая на талии Тэхена, сжалась чуть сильнее. — Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня — выходной. Тэхен прижался к нему, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Хорошо, — прошептал он. — Сегодня — выходной. Они лежали, слушая, как город просыпается за окном. Где-то внизу хлопнула дверь, завелась машина, закричали чайки над заливом. Обычное утро в Сан-Франциско. Но для них оно было особенным — первым утром, когда они проснулись вместе, не прячась, не убегая, не оглядываясь. Впереди были проблемы, о которых они знали, но не говорили. Танака, его люди, вопросы, на которые пока не было ответов. Юнги, который знал всё и, наверное, уже придумывал, как помочь. Но сейчас, в этот момент, было только это — тёплое дыхание, сплетённые пальцы, тишина, которую никто не спешил нарушать. — Чарли? — снова позвал Тэхен, уже проваливаясь в сон. — М? — Я рад, что ты нашёл меня в том баре. Чарли поцеловал его в макушку. — Я тоже, — сказал он. И они уснули — беззаботные, уставшие, счастливые, зная, что это утро, возможно, последнее, когда можно позволить себе такую роскошь. Но это утро принадлежало только им. А где-то на улицах Сан-Франциско люди Танаки уже начинали свой обход, проверяя гостиницы, вокзалы, порт. И тень, которая нависла над их маленьким миром, с каждым часом становилась всё темнее и ближе. Но это будет позже. А пока — пусть они спят.