hatred or attraction?

Через несколько минут общий костер разгорелся, отбрасывая пляшущие тени на серьезные лица Зорки и растерянные — учеников. Учитель сидел на пне, как суровый идол, наблюдая за нами, готовый в любой момент рявкнуть замечание. Атмосфера была напряженной, но Холли, как всегда, пыталась ее разрядить. «Так... а напитки-то кто принесет?» — весело спросила она, оглядывая круг. Ее взгляд упал на нас с Карагом, сидевших по разные стороны от огня, будто нас разделяла не просто полянка, а пропасть. «Караг, Джефри, можете принести? Вон на том столе у палатки Зорки». Караг, сидевший с невозмутимым видом, просто кивнул и начал подниматься. Но тут вмешалась Лу. «Я могу пойти с Карагом!» — предложила она, уже готовая вскочить. Ее взгляд был полон какой-то наивной готовности помочь, которая в данный момент резала слух. Что-то во мне щелкнуло. Прежде чем я успел обдумать свои действия, слова уже вырвались наружу, облеченные в ядовитую, шипящую учтивость: «Я САМ могу с ним сходить». В наступившей тишине мой голос прозвучал грубо и резко. Все взгляды устремились на меня. Лу отпрянула, будто я швырнул в нее камнем. Холли подняла брови. Даже Зорки с интересом скосил на меня свои желтые глаза. Но самое главное — я почувствовал на себе взгляд Карага. Он смотрел на меня с тем самым аналитическим выражением, которое сводило с ума. Он не удивился. Он изучал. Сгорая от стыда и злости в основном на самого себя, я резко встал и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами направился к столу, где стояли ящики с соком и водой. Слышал за спиной его легкие, почти бесшумные шаги. Мы оказались в тени, в нескольких метрах от общего круга. Я схватил первый попавшийся ящик так, что картон затрещал. «Ревность — опасное чувство, Волк», — тихо произнес он позади меня. Его голос был ровным, но в нем слышалась едва уловимая усмешка. «Оно заставляет делать глупости». Я резко развернулся к нему, сжимая ящик так, что бутылки внутри зазвенели. «Заткнись,— прошипел я. — Ты ничего не понимаешь». «О, я понимаю, — он скрестил руки на груди. — Я понимаю, что ты готов рычать на безобидную девушку только потому, что она час назад погуляла со мной у реки. Это многое объясняет». Его слова попали точно в цель. Он видел меня насквозь. Он знал. И он играл с этой болью, как кошка с мышью. «Ты думаешь, это смешно?» — я сделал шаг к нему, забыв про ящик в руках. «Ты думаешь, я не вижу, как ты ко всем этим подкатываешь? К Тикаани, к Лу... Ты всем улыбаешься, такой милый, такой понимающий! А на самом деле ты просто...» Я запнулся, не в силах подобрать слово, которое могло бы его ранить так же глубоко, как он ранил меня. Он не отступил. Его изумрудные глаза сузились. «Я просто что, Джефри? Говори. Чего ты так боишься?» Мы стояли нос к носу, грудь с грудью, как в тот раз в уборной. Но на этот раз между нами не было зеркал. Была только голая, неприкрытая правда, которую я отчаянно пытался отрицать. Я не смог ответить. Я просто смотрел на него, чувствуя, как по щекам разливается жар, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Я ненавидел его. Ненавидел его спокойствие, его проницательность, его красоту, которая сейчас, в лунном свете, пробивающемся сквозь листву, казалась невыносимой. Собрав последние остатки самообладания, я ответил: «Просто принеси свои напитки». Повернулся и пошел обратно к костру, оставив его в темноте. Но я знал, что это не конец. И следующий раунд в нашей странной войне будет еще более жестоким, потому что теперь мы оба знали слабость друг друга. Его — в умении выводить меня из себя. Мою — в том, что причиной этой ярости была не ненависть, а нечто гораздо более опасное.