Мечта из картонного значка

Чонгук и Тэхён вышли из участка под осенним солнцем, которое робко пробивалось сквозь облака. Тэхён повёл Чонгука не к своей машине, а пешком — через парк неподалёку, где аллеи были усыпаны опавшими листьями, а скамейки манили посидеть. Чонгук вдохнул свежий воздух полной грудью, чувствуя, как плечи расслабляются. — Куда мы? — спросил Чонгук, шагая рядом. Тэхён был почти на голову выше, его походка уверенная, как у человека, который всегда знает, куда идёт. — В место, где можно просто быть. Есть одно кафе у реки — там кофе как бальзам для души, и вид на воду успокаивает лучше любой медитации. А потом... ну, посмотрим. Может, даже просто погуляем. Они дошли до кафе быстро — уютное заведение с деревянными столиками на террасе, откуда открывался вид на искрящуюся реку. Тэхён заказал два латте и порцию свежих круассанов, усевшись напротив Чонгука. Омега наконец-то улыбнулся по-настоящему, откусывая от выпечки. — Знаешь, я думал, что сойду с ума от этой рутины — немного устало сказал Чонгук — Спасибо тебе Тэхён кивнул, помешивая сахар в кофе. Его взгляд стал серьёзным, но тёплым. — Ты важен, Чонгук. Не только для работы, но и... для меня. За эти два дня, которые ты был в участке, я правда по тебе соскучился — Тэхён посмотрел ему прямо в глаза — было видно, что в них нет ни капли сомнения в сказанном — Но я знал, что ты там пашешь, а теперь твой черёд отдохнуть. Расскажи, что тебя гложет на самом деле? Чонгук замялся, глядя на реку. Вода несла листья, как заботы, которые он пытался отпустить. — Всё это... давление. Быть омегой в мире альф, этот инцидент. Я сильный, но иногда хочется просто... выдохнуть, когда я выбирал направление по жизни, я ни капли не сомневался — это было моей мечтой. Я знал, что будет тяжело ведь омеги не работают на таких работах. Весь мир придерживается того, что омеги — это те, кто должен сидеть дома, готовить, растить детей и так далее. Но ведь это не так! Да, мне тяжело иногда, но я очень люблю свою работу, всем сердцем. Она часть меня, и я не жалею ни о чём Тэхён сидел неподвижно, скрестив руки на груди, взгляд его был холодным и отстранённым, но когда Чонгук замолчал, в глазах альфы мелькнула искра — смесь уважения и той тихой любви, которую он редко показывал открыто. Он помолчал, сжимая челюсть, потом наклонился чуть ближе, беря руку Чонгука под столом в свою, голос низкий, ровный, но с лёгкой хрипотцой: — Твой выбор... он верный, Чонгук. Стереотипы — полное дерьмо, они держат омег в клетке, как тех, кого я видел вживую не раз: они сидят дома, гниют от скуки, пока альфы решают всё за них, даже не спрашивая, а хотят ли они этого сами, чтобы за них решали все их проблемы. Не спорю, возможно, да, есть такие омеги, но ты не из таких. Ты борешься, и это работает — твоя работа делает тебя сильнее, я вижу по твоим глазам, по тому, как ты держишься после смен. Мир меняется, есть омеги-полицейские, врачи, которые ломают эти правила, и ты один из них. Уважаю тебя за это... и да, я рядом, если мир попробует сломать тебя — я сломаю мир. Чонгук сжал его руку, румянец снова коснулся щёк. Сердце стучало не от страха, а от чего-то нового, волнующего. — Обещаю. И... спасибо, Тэ. За всё. Они просидели в кафе до заката, болтая о жизни, о мечтах, о том, как мир мог бы быть проще без стереотипов. О работе — ни слова. Вместо этого воспоминания о детстве, шутки, лёгкие касания. Чонгук почувствовал, как внутри расцветает тепло — защищённость, которую он давно не ощущал. С Тэхёном рядом даже обычный день превращался в приключение сердца. Когда закат угас, оставив небо в сумерках с первыми звёздами, Тэхён встал и протянул руку Чонгуку. Ладонь альфы была тёплой, уверенной. Чонгук взял руку, чувствуя приятный озноб по коже и трепет в груди. Они вышли из кафе, где ещё витал смех и запах кофе, и направились к водной глади. Набережная манила фонарями, отражавшимися в реке золотыми бликами, воздух был свежим, с солоноватым привкусом, ветерок трепал волосы Чонгука, а листья хрустели под ногами — осенняя симфония, смывающая усталость. Город затих, уступая плеску волн, создавая уют для двоих — шаги, сближающие сердца. У перил, под лунной дорожкой на воде, Чонгук повернулся: — Можно задать вопрос? Тэхён усмехнулся игриво: — Ты уже задал. — Но, увидев растерянность — прикушенную губу, румянец, — смягчился. — Спрашивай, зайка. Чонгук таял от этой "зайки" — бабочки в животе, жар на щеках, сердце стучит, но он собрался и спросил: — Я не пойму, как у тебя такое хорошее отношение с начальством. С Намджуном ты говоришь, будто всю жизнь знакомы. Тэхён остановился у скамейки — деревянной, уютной, для отдыха у реки, где луна искрилась. Сел, потянув Чонгука, и повернулся. Его глаза — глубокие, тёплые — встретились с ясными бусинками-глазками омеги. — Я знал, что ты внимательный и рассудительный, зайка, — прошептал он, сжимая руку и пальцем нежно гладит кожу. — Намджун и я знакомы с малых лет, росли в детдоме, строили планы подняться выше судьбы в которую нас закинули. Взгляд Тэхёна ушёл к реке, плечи напряглись от воспоминаний. Чонгук сжал его руку, давая повод Тэхёну слабо улыбнуться. — Тэ, если ты не готов рассказывать, то можешь не говорить, я всё пойму. Но Альфа выдохнул, голос дрогнул от ностальгии и боли, но в нём теплилась скрытая гордость. — Нам было по восемь, зайка, когда наши пути пересеклись в том аду. Намджун попал первым — ему только стукнуло семь с половиной. Зимой, на обледенелой дороге под Сеулом, грузовик влетел в их семейную машину на повороте, отец не справился с управлением: удар, взрыв, и родители погибли мгновенно. Намджун рассказывал, как сидел сзади, сжимая плюшевого медведя, выжил с переломами и шрамами, но вина съедала его: "Если бы я крикнул раньше…". Родных не нашлось — все отвернулись от ребёнка, подлые твари, оправдывая себя тем, что "слишком сложно", — и его запихнули в государственный детдом №7 на окраине, в дыму фабрик и шуме поездов. Здание-то было вообще не как детский дом, а будто психбольница из серого кирпича, потемневшего от времени, стены в плюще. Высокий забор с колючкой, ржавые ворота, скрипящие, как предупреждение. Внутри — коридоры с облупленной краской, запах плесени, дезинфекции и старых труб. Спальни на 30 мальчишек: койки двухъярусные, скрипят, матрасы тонкие, одеяла холодные. Окна решётчатые, свет тусклый, двор — асфальт с ржавыми качелями и лавками, где "играли" под надзором. Столовая — залы со столами на троих, еда пресная: овсянка жидкая, картошка без вкуса, про сладости так вообще можно было забыть. Чонгук слушал и на каждом новом слове вздрагивал, представляя весь этот ужас. Тем временем Тэхён продолжил: — Отношение — как к отбросам, зайка, ну, в принципе, нас такими и считали, ведь некому было за нас постоять, всего-то дети, которые никому не нужны, а нам-то было нужно совсем немного, но они и этого нам не могли дать. Воспитатели, как уставшие тени за 40–50, шипели нам: — Вы ошибки своих родителей, так что учитесь молчать. — Но как же… как же дети, которые лишились родителей, как Намджун хён, как они могли так говорить, они что за люди? — не выдержав, перебил его Чонгук, он просто не мог уложить в голове весь этот кошмар. — К сожалению, всем приходилось подчиниться и впитывать каждое слово, зайка, это же дети, они ничего не могли сделать, и многие просто верили в то, что им втирали эти уроды, — прижимая Чонгука ближе к себе, обнимая за плечи, Тэхён продолжил рассказывать: — Наказания за шум были: углы, голод, "тихие комнаты" — где тьма, там страх душил, я часто туда попадал, потому что очень редко слушал указания воспитателей. — Намджуна, тихого, игнорировали, но за слёзы ночью часто ругали словами "не ной, слабак". Он прятался с книгами в чулане-библиотеке, пыльном и тесном, где чувствовал себя чуть более спокойнее, по его словам, и, если честно, я могу его понять, — Тэхён замолчал на некоторое время, потирая прохладные пальцы Чонгука. Чонгук же молчал, ну, потому что он даже не знал, что говорить, и он боялся сказать что-то не то, что потом заставило бы альфу замолчать, не договаривая начатое. Вскоре Тэхён снова заговорил, заметив, что парень рядом уж слишком затих. — Меня забрали через два месяца. Восемь лет — мать-алкоголичка заперла в квартире на неделю, ушла в запой, я голодал, стучал в дверь, соседи вызвали копов, а она даже не возражала: "Забирайте, не нужен всё равно". Ярость жгла меня изнутри, мир предал. В детдоме сразу "воспитание": драка с хулиганами, синяки, изоляция. Я буйствовал, защищал слабых, ненавидел систему и всех, кто в ней находился. С Намджуном встретились совсем случайно после ужина в сером холодном коридоре, Намджун сидел на полу, прижав книгу о героях, глаза пустые от одиночества. Я подсел к нему весь злой, он же, заметив это, начал со мной базарить. Я тогда подумал, что он точно старше меня лет на пять так точно, потом разговорились, он рассказал про аварию, про вину, которая была вообще-то не его совсем, и так щёлкнуло — братья по боли, делили хлеб, койки. Ночи — шёпот под одеялом, обрабатывали раны друг друга после драк, потом начали мечтать. Намджун твердил: "Не сломаемся, я стану копом, защищу таких, как мы, сломаю стены, поднимемся выше грязи!". Его идея меня так зажгла, что мы начали заниматься, как проклятые, Намджун зубрил ночами, поступил сначала в университет, академия, получение стипендии, на которую потихоньку жили, и вот шеф участка, справедливость в деле. А я… пустился в тяжкие, за что мне всегда было стыдно перед ним, сначала ведь учился вместе с ним днями и ночами, сбегая в его то самое укромное место, но обстоятельства сломали, ошибки на улице, шрамы, что болят, если о них вспоминать слишком часто. Тэхён по лицу увидел, как Чонгук хотел спросить, что там за обстоятельства такие, но Тэхён не дал тому и слова сказать: — Не расскажу пока, зайка, я бы вообще предпочёл не рассказывать тебе ту сторону своей жизни, может, решусь когда-нибудь, надеюсь, ты поймёшь. Чонгук, конечно же, кивнул, а Тэхён, оставшись довольным тем, что его выбор приняли, продолжил: — Намджун вытаскивал меня, как мог, клятва жила в нас всё это время — поднялись по-разному, но вместе. Чонгук придвинулся ближе (если так подумать, то куда уж ближе) и поднял на него глаза, в которых накопились слёзы от эмоций: — Вы настоящая сила, я даже не знаю, что сказать, Тэ… вы через столько прошли, — всхлипывая, — спасибо большое тебе, что доверился и рассказал. Тэхён взял его лицо в свои ладони и большими пальцами вытер дорожки слёз, которые до сих пор продолжали идти, и коснулся лбом своим. Чонгук поднял взгляд, слёзы ещё блестели на ресницах, но в глазах горел огонь — смесь понимания, нежности и желания, что нарастало от откровений Тэхёна. Альфа почувствовал это: феромоны омеги, сладкие, как мёд окутали его, зовя ближе. — Зайка...— прошептал Тэхён хрипло, голос низкий от волнения, — ты дрожишь. Позволь мне согреть тебя. Чонгук кивнул, дыхание сбилось, и он потянулся, губы встретились в поцелуе — сначала мягком, солёном от слёз, но быстро перешедшем в голодный, где языки сплелись, исследуя, обещая забвение боли в удовольствии. Тэхён прижал его к себе, руки скользнули под куртку Чонгука, лаская спину, чувствуя, как кожа омеги горит под пальцами. — Поехали ко мне, зайка — тихо произнёс Тэхён нежно поглаживая щеки Чонгука большими пальцами. На что тот молча кивнул, принимая эту ласку от альфы, от которого сердце так сильно трепетало.