Любовь сероглазого короля

Комната была тихой, только снежинки по-прежнему мерно стучали по стеклу, как будто пытались на миг проникнуть внутрь, посмотреть, что происходит, и тут же исчезнуть, растаять на холодной поверхности окна. Тишина была почти осязаемой. Она казалась мягкой и плотной, будто тяжелое зимнее одеяло, под которым Гермиона пряталась вечерами. Ей было шесть лет — возраст, когда время текло иначе, а сердце было как мягкая глина: податливое, ранимое, воспринимающее каждое новое чувство с острой болью или светлой радостью. Сама комната была большой, почти чужой, но тут было тепло. Она сидела в кресле, поджав босые ноги, пытаясь спрятаться от сквозняков и воспоминаний. В руках — книга, большая и старая, страницы шуршали, а слова будто перемешивались, иногда разбегаясь перед глазами; только привычка медленно складывала каждую строчку в цельную мысль. В этот вечер Гермиона уже в который раз ловила себя на том, что слова не держатся — мысли всё время возвращались назад, в тот момент, когда исчезли мама и папа. Прошло всего три недели, а внутри было ощущение, что за окнами стал совсем другой мир. Кажется, это было когда-то в прошлом: семья, смех, горячий шоколад по выходным утром. Теперь каждый день складывался из новой рутины — неясной, строгой, как стены этого странного дома, в котором её принято было тихо называть “дочерью друзей”. Дом Снегга отличался от родного. Здесь пахло не выпечкой, а зельями, пряными и резкими нотками, иногда в воздухе витал металлический запах — наверное, это были прогретые котлы в подвале, о которых Гермиона слышала сквозь тяжёлые двери. Каждая комната была строгой — без милых безделушек, без любопытных картинок на стенах или мягких игрушек. Вещи здесь держались на своих местах, и всё казалось важным, нужным, но чужим. Время от времени Гермиона слышала, как на другом этаже кто-то идёт — стараясь ступать осторожно, как будто сам себе напоминал: тут в доме ребёнок, не спугнуть бы. Иногда такой звук казался уютнее слов. Заскрипела дверь. Гермиона вздрогнула — она всё ещё не привыкла к этим звукам. Входы и выходы взрослых людей для неё теперь всегда были неожиданными, и сердце вздрагивало, будто маленькая птичка в клетке. Она не подняла глаз, упрямо притворяясь занятой книгой. На пороге стоял Снегг. Тень от его мантии падала на пол, удлиняясь, будто бы живая. На строгом лице сложно было что-то прочитать — и это тоже пугало, и странно успокаивало одновременно. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос был простой, но в каждом слове чувствовалась какая-то осторожность, которой Гермиона не могла до конца понять. Она кивнула, уткнувшись в страницу глубже. Так было легче. Улыбку здесь тоже прятать было просто — никто не ждал слишком ярких проявлений радости. Новый мир требовал тишины и терпения. Снегг задержался у кресла дольше обычного. Видно было, что ему неуютно, что, возможно, каждый его шаг — маленькая отвага для них обоих. — Это тебе, — неожиданно произнёс он и аккуратно протянул небольшую коробочку, перевязанную тонкой лентой. Гермиона неловко приняла подарок, боясь выронить — руки дрожали, но не от холода. Она, затаив дыхание, развязывала ленту, пытаясь не спешить. Внутри оказалась коллекция перьев — удивительные, цветные, блестящие, с чернилами и чистым блокнотом. Всё такое новое, необычное. — Спасибо… — прошептала она, глядя на содержимое. Так просто, без особого повода, кто-то решил подарить именно ей — не для обучения, не по необходимости, а просто так. Снегг замер, будто что-то обдумывая. Потом произнёс: — Я знаю, что тебе здесь… необычно, — сказал он сдержанно, подбирая правильные, не острые слова. — Но здесь безопасно. Я позабочусь, чтобы никто тебя не обидел. Он вдруг — почти неожиданно для себя самого — положил руку ей на плечо. Мгновение, и он словно надоумившись, тут же убрал ее, но Гермиона успела почувствовать тепло, настоящее, неловкое взрослое тепло, которое часто было непривычным в этом доме. — Я через час приду. Если хочешь, можем поужинать вместе. И… если будут вопросы — спрашивай. Не стесняйся. С этими словами он вышел, притворив за собой дверь. Скрип напомнил, что рядом нет ни мамы, ни папы — теперь есть этот строгий и немного странный друг семьи. Девочка ещё долго не могла отвести взгляд от блока страниц, положенных перед ней. Она проводила пальцем по гладкой обложке, осторожно дотронувшись до каждого пера — будто проверяя, настоящее ли оно. Ей вдруг захотелось записать сюда всё: свои чувства, мысли, страхи и радости, — чтобы слов стало чуть больше, чем тишины, разливавшейся по дому. Она сидела в этом кресле, слушая скрип половиц, как будто за каждой из них прячется тихий охранник её маленького мира. За окном всё шел замет, а стекло казалось хрупкой, волшебной границей между прошлым и теперь. И всё же здесь, в этой строгости, было что-то надёжное — что-то, что давало возможность спрятаться от бурь, затаиться и пережить всё страшное, что произошло. Может быть, дом ещё долго будет оставаться чужим. Может быть, не завтра и не через неделю она привыкнет к новой жизни. Но… в этой тишине и порядочности нашлось место для Гермионы — новой, чуть взрослой, но всё такой же любопытной и ищущей поддержки. Когда за дверью затихли шаги, она вдруг подумала, что если когда-нибудь станет совсем страшно или одиноко, кто-то обязательно услышит. Даже если это просто тихий скрип двери в конце важного дня.