Остановилось

— Бля, Валя, ну нахуй нам это упало всё? — дергаю руку в сторону и пытаюсь не проиграть в битве за мою, МОЮ!! одноразку, но ушлый Валя щелкает мне по носу и быстро выхватывает из рук сладкую смерть. —Да хватит уже ломаться, блядь, Тох, ты не понимаешь что ли, что осталось очень мало времени, чтобы отдохнуть от этой беготни на поводке и не удавиться, пока нас не затащит в новый круг ада? — Валя пыхтит и затягивается с таким удовольствием, как будто эта хуйня на вкус как клубника и понос одновременно ему дороже любимых сигарет, которые именно сегодня ему не продали в ларьке за автомойкой. Меньше, чем через неделю мы уедем в соседний город в университет, там снова начнется пиздец, только уже более сложный, и хоть мать останется тут, я уверен, она будет контролировать, звонить и писать каждый день, и уж очень мне жаль этого бедняка, где-то он точно согрешил, и это я щас не про себя. Ещё не названный куратор точно пожалеет о своем решении, мать не оставит ему ни минуты покоя, будет ебать мозг каждый день, спрашивая, где я и что там с моей учебой. Контроля у этой женщины не занимать. Где ты? С кем ты? Опять у Валентина? Ещё хуже, у Сони? А учеба? Решил вот так мать отблагодарить? А что люди-то скажут, Антон? Совести нет у тебя, плевать тебе, что я чувствую только о себе, и беспокоишься, надо было отцу тебя отдать, сразу видно его порода, если не придешь через 10 минут, я сама тебя найду и за уши домой приведу! И ещё много приятного, увлекательного и занимательного я слушаю от неё, если к её приходу с работы меня не окажется дома. Плавали, знаем. Как она отпустила меня в другой город из нашего славного ПГТ, всё ещё не верится. Хоть она и была против этого университета и соответственно факультета филологии, что-то нагуглив в интернете, видимо зарплату, которую я смогу получать по окончании, и смирилась, понимая, что старость себе обеспечить за счет меня сможет точно. Если, конечно, не захочу зарабатывать на бестолковых увлечениях, как она любила говорить — такое, по её мнению, не принесет денег и уж точно уважения среди других людей. Для неё вообще мои увлечения оказались сильным ударом по сердцу, как она любила сама говорить. Ну да, отдавала сына в музыкальную школу с направлением фортепиано, а он взял и закончил, но играет всё равно на своей гитаре, так ещё какие-то стишки пишет. Удивительно, не смогла подавить увлечения собственного сына. Для неё это удар. Обещала выкинуть гитару, порвать все стихи, запретить ходить в литературный кружок, но всё-таки смирилась. Смирилась сквозь зубы, когда услышала, как меня хвалят, для неё это всегда было важным. Так всё, хватит снова забивать этим голову, и так бесконечно катаю в голове это, так ещё и сейчас, когда надо бы подумать о другом. Так-то Валя говорит правильную вещь, но блядь, я не хочу переться на какую-то вписку к типам, которых Валя знает три минуты и пятьдесят девять секунд. Именно столько он разговаривал с этим Семой, пока я покупал воду. —Тох, они норм типы, ну пошли, — словно услышав мои мысли, Валя продолжил, — там из знакомых много кто будет из нашего класса бывшего, даже говорят, Олька твоя с кружка придёт, она вроде как чья-то телочка там. —Да срать мне, кто там будет, самое главное, что Сонька не придёт, и что мать потом мозги будет ебать, и ты ещё нажрёшься, а мне что прикажешь делать? Снова тащить тебя на себе домой, а утром объяснять матери, почему воняет мочой и блевотиной и с какого хуя ты валяешься в одной футболке и без трусов?! — прищуриваюсь на него и выхватываю одноразку обратно. Валя смотрит на меня секунду-другую — и я сразу понимаю: загнался, опять вспоминая свой позор. Но мы, как говорится, слушаем и не осуждаем. Он молчит, но брови сдвигает к переносице так, что на лбу появляются глубокие складки — будто кожа там уже навсегда запомнила эту мимику. Щёки у него немного ввалились, и от этого лицо кажется строже, чем есть на самом деле. Ваня вообще был из тех, кто часто хмурится — задумчиво, не агрессивно — но на фоне его внешности это смотрелось почти карикатурно. Светлые волосы, ещё не отросшие после недавней стрижки, торчали коротким ёжиком, за ушами выбивались редкие завитки. Уши крупные, торчат в стороны — и на правом хряще характерная вмятина, след старой драки, о которой он сам почти не вспоминает. У него вообще лицо не из запоминающихся — пока не заговорит. Голос у Вали низкий, глуховатый, как будто натянут струной. Когда он говорит, все вокруг почему-то сразу начинают слушать. Многие вообще не понимали, как мы с ним подружились: мальчик-кардиганчик и быдловатый адидас. Он — в поношенной олимпийке, с наспех зашнурованными кедами, я — вечно с блокнотом и надорванным рюкзаком. Но Валя обожал слушать мои песни. Часто сам брал гитару — крепкие пальцы, почти всегда в мозолях, двигались по струнам уверенно, с каким-то почти злым терпением. А мы с Сонькой пели — голос в голос, не глядя друг на друга. Он остаётся самым близким мне человеком. Принимает меня целиком — со всеми загонами, ошибками, паниками. И я стараюсь отплачивать тем же. Иногда у нас получается. Мы сидим на бетонной лестнице, ведущей в подвал нашей пятиэтажки — там всегда чуть прохладнее, даже летом. Сырая стена за спиной холодит лопатки, и от этого вроде как легче думать — или наоборот, перестаёшь думать совсем. Воздух тут пахнет пылью, старым железом и чем-то странно сладким, как от мокрого картона. Валя молчит — как умеет только он: не потому что слов нет, а потому что каждое слово на вес. Он вытягивает ноги, упираясь пятками в ржавую решётку на дверце подвала. Одна из кед его хлюпает — давно промок, но менять лень. Над нами тусклая лампочка под потолком мигает через раз, заливая лестницу неровным светом. От неё у Вали под глазами падают жёлтые тени, и кажется, будто он ещё более усталый, чем есть. — СУКАНЕНАДОЭТОВСПОМИНАТЬ, ТЫ ОБЕЩАЛ! — орёт он внезапно, так резко, что у меня внутри всё сжимается, будто по стеклу пальцем провели. Орет так, как будто я на его глазах затоптал материнскую плату, на которую он копил с пенсии. — Не будем мы нажираться, долбаёб, — продолжает, уже не крича, но так зло, что лестничная клетка будто становится теснее. — Нас позвали на халявный алкоголь, и мы не такие свиньи, чтобы накидываться за чужой счёт. Я смотрю на него, прищурившись. Ага, Валюша, пизди-пизди, пока можешь. Я же знаю, что ты никогда не удержишься от рюмки-другой. Пауза повисает между нами — такая, что слышно, как из трубы в углу капает вода. — Мать мне потом мозг чайной ложечкой выедала, — бурчу я. — Про то, как это "ненормально" и "что соседи могли увидеть". Ведь это, конечно, важнее всего на свете. Мы помним. Валя в ответ только втягивает носом воздух — тяжело, резко. Не знаю, что он там хочет сказать, но не говорит. Просто смотрит мимо меня, куда-то в стену. Типичный он. — Ладно, хуй с тобой, дядь. Погнали, — встаю, и слышу, как джинсы неуютно натягиваются на коленях — ткань уже смялась в ещё большие складки, чем была до того, как я их надел. Сегодня мать ушла на работу раньше, чем я начал собираться, и не проконтролировала мой образ с ног до головы. Можно было смело выбрать нормальную футболку, а не рубашку и свитер в тридцатиградусную жару. — Главное — вернуться до того, как она припрётся со смены. Не хочу снова выслушивать её бред. Валя гордо поднимается — как будто выиграл спор не словами, а просто тем, что остался собой. Ладонь его ложится мне на плечо — тёплая, тяжёлая. От неё пахнет табаком и металлом от струн. Мы двигаемся вверх по лестнице, в сторону квартиры, где сегодня подростки прощаются с детством. Свет позади нас тухнет, как будто подвал прощается с нами тоже. ****

На старой реп-точке звуки гитар и металла Я выберусь точно, однажды сменю города и вокзалы И на ноги прочно встану, руками коснувшись экватора В сердце дыра наподобие кратера, вот вам и вся Санта-Барбара.

(гнилаялирика-одиноко)

В квартире на Нахимова, 13а, гремела музыка. Всё — как по методичке: много людей, дешёвого алкоголя и запаха сигарет. Или не сигарет. В воздухе висела кислая сладость — дым, перегар, духи и пролитое пиво, смешанные в один спёртый запах. Квартира была явно съёмная: чисто в теории, но грязно на деле. Белые стены когда-то были белыми, линолеум лип под ногами, на столе — гора пластиковых стаканов, обёрток, бутылок. Кто-то заляпал обои чем-то липким, кто-то рисовал фломастером прямо на двери. Глава тусовки был не из бедных — потому что весь этаж тут сдавался посуточно. Все знали, что можно свинячить сколько влезет, и никто слова не скажет. Не хватало только, чтобы кто-то насрал посередине коридора — хотя, зная местных, и это было бы по плану. Валя, будто хозяин, пошёл на кухню искать нам выпить в импровизированном баре из подоконника и табурета. Я остался стоять один и чувствовал себя именно тем самым говном, которое как раз посреди коридора. Хотелось просто сесть и замолчать. В голове крутились строчки, но они не складывались в песню — будто язык и мозг разучились понимать друг друга. Я пошёл в основную комнату — туда, где клубилась толпа, где свет мигал, а басы били прямо в грудь. Комната дышала телами. Кто-то сидел на полу, кто-то — на диване. Четверо уместились на подоконнике, и я удивлялся, как он ещё не треснул. Некоторые девчонки уже сидели на коленях парней и подпевали песням из колонок. Пахло потом, спиртом и ванилью дезодоранта. Я быстро нашёл Ольку. Она стояла возле двух парней — один держал её за талию так уверенно, как будто она его собственность. Парни были старше, явно не из наших. Оля — маленькая, кудрявая, вся из медных завитков и нервов, с розовыми щеками, которые сейчас пылали не от стыда, а от алкоголя. Мы с ней ходили в один кружок и общались неплохо, но не то чтобы дружили. Я не мог больше стоять один, поэтому направился к ней. — Привет, одна тут отдыхаешь? — я подошёл со спины и положил ей руку на плечо. Она дёрнулась, обернулась, и лицо расплылось в улыбке. Обняла крепко, прижалась куда-то к ключице — как тогда, на последнем сборе в нашем старом литературном кружке. Тогда она первая расплакалась. И сейчас — будто та же сцена, только музыка громче. Оля была низенькой, максимум метр с кепкой. Кудри падали на плечи, глаза блестели, кожа щек заливалась румянцем. И вот — чужая рука снова ложится ей на талию, тянет к себе. Парень с короткой стрижкой и кривой улыбкой смотрит на меня как на мусор у порога. — Вообще-то не одна, если ты не заметил, — говорит он, и я вижу, как пальцы чуть сжимают её бок — демонстративно, с собственническим удовольствием. Да, классика. Самец метит территорию. Только мне плевать. — Тёма, это Антоша! Мы с ним в один кружок ходили, седьмой класс, литература! — торопливо выдыхает Оля, краснеет сильнее. — Мы, кстати, в один ВУЗ поступили, ну в Гум точнее, на один факультет, Тоша тоже на филологию пошёл. Здорово. Спасибо за информацию, Оль, буду знать, что надежды о том, что в Гуме из быдло будет только Валентин, больше нет, видимо и такие экземпляры там тоже есть. К сожалению. — Вот как, — хмыкнул парень, перевёл взгляд на своего молчаливого улыбающегося друга и продолжил, — чё это за пацан, который на литературный кружок ходит на пару с девчонками, Вань? Такой же пидорковатый, как и все парни на филфаке? — начал смеяться уже в голос темноволосый, Оля смущённо отвела взгляд, краска с её щёк так и не сходила. Его друг, темноволосый, с цепочкой на шее и уверенным видом, жмёт мне руку: — Иван. Можно просто Ваня. — Показывает на девушку рядом. — Это Аля, моя девушка, она тоже с вами на филфак поступила. Аля. Холод по спине. Худощавая, аккуратная, будто из журнала — светлые волосы до лопаток, ровные черты, глаза — большие, но уставшие. И взгляд в пол. Вот кто бы знал, что я так встряну. Бывшая Вали. Да, этот союз будто кто-то специально придумал: Валентин и Алевтина — романтика уровня проклятия. Из-за неё он тогда валялся бухой у меня на диване, матерился, рыдал, блевал и засыпал, как ребёнок. — Привет, Аль, — выдавливаю, не протягивая руку. — Привет… не знала, что вы тоже в Гум пойдёте, — тихо отвечает, не глядя. Я вижу, как глаза бегают по комнате — ищет Валю. Так же, как и я. И как на заказ появляется он. — О, Тох, ты всё-таки нашёл тут Ольку… а ещё говорил, что не будет весело, — тянет Валя, входя с двумя пластиковыми стаканами. В глазах — чистый ахуй и бешенство. Смотрит прямо на руку Вани, что держит Алю за талию. Стакан летит первым. Тёмная жидкость — может, кола, может, ром — расцветает пятном на белой футболке Вани. Через секунду — кулак. Валя кидается, как будто всё это копилось годами. Крики, визг, шум. Я бросаюсь к нему, но не успеваю — кто-то хватает меня за ворот и валит спиной к подоконнику. Боль отзывается по всему позвоночнику. Артём — тот, что с ухмылкой — перехватывает меня, тащит на балкон. — Отпусти, иди своего друга спасай, — хриплю. — Не дёргайся, — ухмыляется он. — Сейчас твоему Валечке объяснят, что значит писать чужим бабам в личку. А я тебе объясню, что обниматься с чужими тоже нельзя. — А, ну всё ясно. Учителя морали, — выдыхаю, но получаю удар — кольцом по скуле. Мелькает мысль: мать меня убьёт. — Да, особенно таким педикам, как ты, надо преподать урок — ну это уже классика из всех оскорблений, что я слышал. Мог бы и пооригинальнее чего придумать. Воздух вырывается из лёгких. Второй удар — ниже, в живот. Я чувствую кровь во рту, металл и злость. — А взрослых мальчиков мама не учила, что трогать малолетку — статья? — хриплю, не узнавая свой голос. Он снова замахивается, но я толкаю его со всей силы. Тело отлетает в стул, тот падает. Я вылетаю на балкон, хватаю воздух, как утопающий. Вижу, как Валя всё ещё месит Ваню. Девчонки визжат, парни разбегаются. Хватаю его за руку, тяну — и он, увидев мою разбитую скулу, наконец поддаётся. Мы выходим из квартиры, перешагивая через бутылки, как через мины. На полу — пролитое пиво, на стенах — тени и чужой смех. На секунду я останавливаюсь у двери — взгляд цепляется за непочатую бутылку виски и пачку сигарет. Ну хоть что-то приятное из этого ада вынесем. Сзади кричат Артём и Ваня, но я их не слышу. Музыка превращается в гул, слова — в шорох. Я в вакууме. Чувствую саднящую спину, горячую скулу и липкий пот под воротником. Чувствую панику, злость, и вдруг — пустоту. Чувствую себя одиноко.

Мне одиноко в школе, стенах аудиторий В родительском доме, каждом его коридоре В комнате, где вырос, убив глаза в мониторе.

**** Да, всё кончилось так, как я и предполагал. Скула отдавала болью при каждом глотке виски, не могу даже нормально закурить. Мы вернулись на лестницу, что вела нас к подвалу, видимо, она с нами не прощалась. Эта лестница будто дышала в такт нам: сыростью, металлом, усталостью. Заходить домой не стали — матери нет, она на смене, но пропитывать дом запахом пота, перегара и драки не хотелось. Всю дорогу от квартиры Валя молчал. Спускался по лестнице так, будто планировал бежать марафон или за сигаретами. Темнота ночи ударила в глаза сразу же, как только распахнулась дверь подъезда, вместе с темной пришёл долгожданный чистый воздух и тишина. Всё вокруг было как будто мёртво, не то что в пропащей квартире, где из всех щелей били басы и мигали светодиодные ленты. Чистый воздух — вот чего не хватало. Я хотел постоять так хотя бы 10–15 минут, но Валя решил всё за меня, схватил бутылку и грубым, севшим голосом сказал идти. Ну я и пошёл. Я знал, что он захочет вернуться к лестнице, там ему всегда нравилось сидеть, да и дым от сигарет не так тянул в сам подъезд, а больше — в подвал. Оттуда не выскочит злобная бабка с палкой на перевес и не будет орать про проституток и наркоманов. Хотя баба Ира могла сделать это и так, она могла даже если бы в подъезде никого не было. Часы перепалили за полночь, но я знал, что летом Сонька не спит до утра, отец её на вахте, мама даёт слабину и не журит дочь за сбитый режим. Я написал ей, как только мы дошли до лестницы, написал и сказал выходить к нам. Один тянуть эту вязкую, как мазут, тишину я бы не смог. Наверное, никто не смог бы. Соня, как полагается хорошему другу, вышла к нам через пять минут, в руках несла колу, какие-то печенья и свою одноразку, которая была очень кстати — ведь свою я выронил где-то на моменте удара моей спины о подоконник, а может и на балконе. Соня была бодрая, улыбалась и интенсивно мне махала, думала, видимо, что повод посидеть у нас будет более радужный. К сожалению, нет. И это она поняла сама, только увидев сгорбившегося Валю и моё лицо. В свете тусклой жёлтой лампы мой налившийся синяк был виден более красочно, чем в темноте. Не хотелось пугать её, но скрывать всё ровно бы не смог. Я и так дергался при каждом глотке, а уже говорить — наверное, ещё сложнее. Не знал, чего боюсь больше — что она увидит синяк, или то, как я на него реагирую. Соня замедлила шаг, и я видел, как медленно на её лице менялись эмоции, она бегала глазами то по мне, то по Вале. Она делала вид, что всё под контролем, но глаза бегали — будто проверяли, живы ли мы оба. Я рассматривал её, когда она шла, ещё не увидев наши лица, завязки на толстовке болтались как будто более радостно, но с замедлением шага они останавливались и смотрели, как будто в глаза мне. А может и в душу. Светлая челка спадала на брови, она то и дело пыталась почесать лицо, но руки были заняты. Подходя ближе, я увидел, что нос её снова был красный — можно было подумать, что плакала, что отец довёл даже через расстояние. Но нет, просто снова подсела на свои ненавистные капли. Я видел, что колпачок торчит из кармана широких спортивных штанов. Дойдя до нас, она тоже замолчала. Я уже было решил, что её приход не изменит ничего, но она быстро выхватила бутылку виски из рук растерявшегося Вали и начала пить сама, сделав два увесистых глотка, тут же запив колой. А Валя рассмеялся. Просто взял и рассмеялся. Так будто мы и правда тут сидим как обычно, обсуждая математичку и очередной закидон моей матери. И я рассмеялся тоже. Смех стоял где-то, минуты две. Валя потянулся к печеньям и начал жадно разламывать орешки со сгущёнкой — его любимые. Соня просто хихикала и рассматривала моё лицо и сбитые костяшки Вали. Хихикала, но хмурилась. Тусклый свет всё так же разливался по нашим лицам тенями, вода с трубы капала и с глухим стуком ложилась на пол, в месте, где уже немного накопилось воды. Мы замолчали как-то синхронно, точно близкие друзья, чувствуя друг друга каждым сантиметром, каждым вздохом и выдохом. Валя продолжал ломать орешки и съедать всё самое вкусное, периодически запивая их виски. Соня села по левую руку от меня и развернула моё лицо ближе к свету, наверное, чтобы чётче рассмотреть урон на моём лице. — Вы собираетесь рассказывать мне, что произошло, или мы так и будем сидеть молчать? — она нахмурила лоб ещё сильнее, прям как Валя ещё пару часов назад. Все звуки разом как будто стихли, я слышал только биение воды о лужу и то, как Валя жует. — Я знаю, что вы ходили на квартиру, — сказала она невозмутимо и смотрела теперь на Валю. Конечно, она знала. Мы сами в чате её туда звали, она отказалась, хотела посидеть немного с сестрой, пока не уехала. Она её любила. Наверное, я бы не хотел себе младших — ещё один повод контроля для матери, ну уж нет. Не хочу, чтобы ещё кто-то страдал. — Там была Аля. — Он сказал это так, будто из него вытащили воздух. Потом снова глотнул из бутылки, громко, демонстративно. Мы снова молчали. Соня смотрела на нас с лёгкой злостью. Взгляд метался, и я видел, как она не понимает, что ей делать, мысли скакали. Они с Алей дружили, даже хорошо дружили, часть собирались вдвоём. Но когда Аля ушла от Вали, она ушла и от Сони. Написала в мессенджер, даже не лично, что не хочет оставлять какую-то память об этих отношениях, даже память в виде друга, которого приобрела благодаря этим отношениям. Соню это сильно обидело. На нас она обычно дулась как ребёнок: хмурилась и отворачивалась. Тут обида была другая, и я это видел. Аля стала для неё единственной подругой, именно подругой, наверное даже близкой. Ей она смогла доверить проблемы, которые у неё были с отцом. С нами она не смогла этим поделиться, хоть меня это и злило немного, задевало. Сказала, что есть вещи, которые не рассказывают даже близким. Но Але доверилась — помню, как на одной тусовке они вместе плакали в ванной, и никого туда не пускали. Казалось, что вот, человек стал тебе дорог и близок, тоже доверил свою беду, открыл душу. Но потом всё разбивается. Всё разбивается. Всё. Мы снова молчали, не знаю уже сколько, не мог считать, свёл всё своё внимание на капли, которые падали и разбивались. В С Ё Р А З Б И В А Е Т С Я. Первым сломался Валя, выдохнул и как на духу, запинаясь, хмурясь, вывалил на Соньку все, что произошло в той квартире. И про парней, что прижимали девчонок, и про драку, сознался, что первый кинулся, что обида глаза застилала. Соня молчит несколько секунд. Видно, что слова застряли у неё в горле — рот приоткрыт, взгляд бегает между нами. Она наконец говорит, тихо, будто сама не верит, что слышит это: — Вы совсем охренели… — Там ведь могли… — она не договаривает, просто делает резкий вдох, будто не может сформулировать. — Это же не просто потасовка, Валя. Раздражение — вот что было сейчас в ней. Валя не отставал, он дернул рукой, вкладывая туда все эмоции: — Не начинай, Сонь. Да, я сам начал. Но мы просто... — ЧТО ВЫ ПРОСТО? Ты себя сейчас слышишь? Ты кинулся на человека ПРОСТО потому что там была она? И что ты теперь, герой? Раздражение. Оно так и витало в воздухе, мелкой стеклянной пылью, вот как я её чувствовал. Даже начал было скучать по вязкому молчанию. Валя смотрел на неё, как на предательницу, а Соня — как на брата, который только что сделал глупость и может погибнуть от собственной гордости. — Почему вы не могли спокойно посидеть там и веселиться, почему вас надо по частям собирать после таких встреч? Она утирает нос рукавом, чуть смеётся, но смех выходит нервным. Пытается достать капли, но они выдают и дозатор отлетает в стороны лужи, за которой я наблюдал. Я вижу, как дрожат её губы, вижу, что она на грани. Валя тоже видит и не может допустить, чтобы она ушла. Я тоже не могу, но почему-то молчу, горло как будто сдавило. Когда я предполагал все плохие варианты развития событий, там были все ужасы, что я мог себе представить. Но того, что Соня ушла от нас в слезах, это страшно. Я не хочу, чтобы и это разбилось. — Сонь, прости нас, мы как обычно ебланы. Голос у Вали дрогнул. Не по-злому, как за весь вечер, не хмуро или на выдохе, а по-больному. Он чувствовал вину, за себя, за мою разбитую скулу. Я тоже её чувствовал. — Я не хотел, правда. Просто... увидел её — и всё. Как будто башню сорвало. Он опустил глаза, крутил в руках крышку от бутылки, как будто искал в ней оправдание. — Я просто устал, Сонь. От всего. От себя. Она не ответила сразу. Смотрела куда-то в лужу, где отражалась лампочка, и валялся дозатор от капель, и казалось, что вот-вот заплачет. Я впервые заметил, как сильно она дрожит. Я поднял голову и наконец прорвал эту тишину: — Сонь, не злись. Мы правда не хотели, всё как-то вышло… глупо, как всегда. Слова выходили пустыми, но настоящими. Она посмотрела на меня — глаза покрасневшие, под ними тень. — Знаю. Вы никогда не хотите. Просто всегда получается, как получается. На нас на всех сейчас давит груз: груз ответственности и страхов. У каждого он свой, у кого-то липкий, у кого-то горький с привкусом дешёвого виски. А у кого-то вязкий, как тишина, с мелкими осколками стекла. Валя протянул ей печенье, будто мирился по-детски, раскрутил его и отдал ей самую вкусную часть, где сгущёнки было больше всего. Она взяла. — Ладно, живы — и на том спасибо, — сказала, чуть усмехнувшись. — Только если завтра опять пойдёте куда-то, не зовите меня, ладно? Я старею от вас. Она улыбнулась, наконец по-настоящему, и я почувствовал, как всё напряжение медленно спадает. Воздух снова наполняется чем-то приятным. Чем-то с запахом печенья и колы. Мы сидели ещё минут десять — молча, каждый в своих мыслях. Валя прикурил, выдохнул дым в сторону трубы и сказал: — Мы без тебя никуда пойти не сможем. Соня только кивнула. И я понял — сейчас она нас простила. Не словами, просто тем, что осталась сидеть рядом. Но ведь всё хорошее должно заканчиваться на хорошем, верно? Нет. Что-то должно разбиваться, разбиваться как моё сердце при виде трёх пропущенных видеозвонков от матери. Три — это уже много, одно не критично, два — уже с натяжкой, но вот три. Три — это уже больно. Губы сжал так сильно, что я чувствую, как они синеют. Она сегодня на смене, но и ничего не мешает мне сказать, что я уже спал. Только вот по неосторожности я появлялся в онлайне, когда писал Соне, а уже в это время было два пропущенных. Она видела, что заходил в сеть. Видела, что я был онлайн, и позвонила третий раз, а я не взял. Был в таком раздрае, что не заметил её звонков. Не заметил. И это будет стоить мне парочки спокойных дней. А ещё синяк. Это уже слишком большой ценник, который мне придётся заплатить. Не знаю, что она сделает: вынесет мозг из моей головы и будет капать на него, прямо как эти капли в лужу? Или запретит брать с собой гитару в общежитие? Не знаю, что будет хуже. Возможно, хуже уже некуда.