Остановилось

Тяжело. Первое, что я ощутил утром, — это тяжесть. Тяжесть мыслей, тяжесть собственного тела. Тяжесть от предстоящего разговора с матерью. В комнате было прохладно. Я не закрыл окно ночью, чтобы не воняло перегаром. Подготавливался к её приходу как мог: привести себя в порядок, обработать скулу, убрать подальше футболку, чтобы не видела, какая она мятая, когда будет собирать стирку. Проветрить квартиру, но так, чтобы она не заметила, что я это делал. Окно можно оставить открытым только у себя. Ей не нравится, когда пахнет улицей; ей нужен запах её геля для стирки и чистоты, я бы даже сказал — стерильности. У нас дома никогда не пахло приятно, всегда слишком вязко и вымученно. Не пахло так, как у других. У Сони, например, был запах печенья, сладости, её духов и духов её мамы. Ну, это только когда дома нет отца. Когда он приезжал, там тоже пахло тяжестью. У Вали всегда пахло особенно: мягко, по-домашнему. Его бабушка вечно что-то пекла, а дедушка приносил в дом аромат кофе. Сладкие булочки и горький кофе. Уют. Когда запах из их квартиры выносило на лестничную клетку, я радовался и пытался открывать дверь домой пошире, вдруг и у нас начнёт так пахнуть. Но нет — всегда стерильность. И груз. Или тяжесть. Я уже не чувствовал разницы. По звукам из приоткрытой двери я понимал, что мать проснулась. Значит, время уже около часа дня. Она после ночных смен никогда не позволяла поспать подольше. Всегда вставала и носилась по дому, и тянула за собой меня. Я не имел права спать, когда не спит она. Странно, что ещё не начала кричать, чтобы я вставал. Но по криво стоящему рюкзаку понял: в комнате она уже была. Снова проверяла вещи. Это уже не удивляет, даже немного напрягает, когда этого не происходит. Как и напрягаюсь сейчас, лежа уже минут десять, а она так и не начала звать меня. Это не сулит ничего хорошего. Может, что-то нашла в рюкзаке? Может, недостаточно хорошо его почистил? Или всё-таки нашла блокнот с песнями? Надо было отдать его на сохранение Соньке — она бы не стала читать. Через силу встаю и иду в ванную. Надо показать, что я жив, и не доводить до крайности. Главное — чтобы не стало хуже. Мне уже нечего бояться, осталось меньше недели. Сегодня уже начинать складывать вещи. Вместе с ней, будто сам я не справлюсь. Пока чищу зубы, прислушиваюсь к каждому её действию: как она складывает посуду, как протирает стол, пытаюсь распознать резкость её движений. Уже злая с утра, или ещё нет? Рассмотрев синяк в зеркале, понимаю, что есть вариант наврать. Сказать, что ушибли дверью подъезда. Петля там совсем разболталась недавно, и её затянули так, что получить от неё раз плюнуть. Петлю затянули хорошо. Прям как на моей шее. Моя собственная мать. Выхожу в коридор, и через зеркало, которое весит напротив арки в кухню, пытаюсь рассмотреть, что она делает. Накрывает на стол обед. Понятно, настроение хорошее, видимо что-то случилось на работе, или интересные сплетни прилетели от подруг. — Тоша, ты чего встал, как вкопанный, заходи давай, — разворачивается и смотрит на моё отражение в зеркале. Про синяк пока молчит, и это вызывает новую волну подозрений. — Я борщ вчерашний разогрела, садись. — Привет, мам, как смена? — «мам» режет слух, не укладывается на языке, перекатывается и застревает где-то в глотке. Но вытолкнуть его всё равно получается. — Смена хорошо, с начальником утром поговорила. Обещал, что даст выходной на сегодня, помочь тебе собрать вещи и даже на 30 сказал отпустит, чтобы увести тебя спокойно, — говорит она и мельтешит по кухне: то за тарелку возьмётся, то за чайник. Не понимаю её игру сегодня. Почему молчит про синяк и неотвеченные звонки? Мычу в ответ и стараюсь сразу взять ложку, запихнуть побольше супа в себя, чтобы дольше жевать и молчать. Жалею об этом тут же: всю правую часть лица сдавливает, морщусь, пытаюсь не показывать боль, но не могу. Замечает. — Антон. — Антон, откуда синяк? — ну вот и привычный холодный тон. Не скажу, что скучал, но да, было непривычно без него. Солнечное сплетение сдавливает, как всегда, и я от этого как будто расслабляюсь. Всё по старому, она всё ещё она. Пытаюсь быстро прожевать снова, не показывая боли, но сдаюсь под её взглядом и отвечаю: — Да, дверь у подъезда. Затянули так сильно, что рекашетом ударила мне, когда заходил вчера с прогулки. — Да, мам, затянули сильно, как и ты затягиваешь мою петлю. Смотрит на меня, пытается что-то разглядеть в глазах. Извини, но я учусь на ошибках. Больше не опускаю их в пол, смотрю прямо на тебя и моргаю, максимально невинно. Сдаётся. Она сдаётся, и я сам не понимаю, почему не испытываю расслабления от этого. Что-то не так. Тут что-то не так. — Извини, что на звонки не ответил вчера, как пришёл — сразу отрубился, — вру, безбожно вру, но всё так же глаза в глаза, — проснулся в двенадцать ночи от того, что синяк болит, намазал спасателем и лёг дальше спать, — тут уже не вру: спасатель и правда намазал, ещё и оставил его на тумбочке, рядом с кроватью, для неё же. — Не хотел тебя беспокоить, говорить, почему встал и что с синяком. Ты бы сразу переживать начала. Смотрю, она смотрит в ответ. Но снова сдаётся. Блядь. Это не к добру. — Ох, Тоша, ну ладно, кушай. Ладно. Ладно. Л А Д Н О. Не могу понять, что не так. Не могу прочитать её. По избитому сюжету сейчас должны были начаться причитания, выгон из-за стола и команда собирать вещи. Потом она бы пришла и я ещё часа четыре без перерывов слушал её монолог. Она бы перебрала все вещи, что я сложил сам, и делала по-своему. А тут… ладно. Ладно. Слово такое странное, не для неё. Ем молча, пока мать включает телевизор и отвлекается на него. Это всё очень странно.

***

После обеда мы, как обычно, вместе убирали на кухне. Поведение матери оставалось странным. Она не говорила со мной, спокойно убирала со стола, пока я мыл посуду. Тяжесть не отступала всё равно — я чувствовал её в каждом движении.Часы над плитой тикали слишком громко, будто следили за каждым вдохом. У матери был странный талант — даже молчать громко. Это не была наша кухня. Это была её территория. Я тут всегда чувствовал себя гостем, даже когда сидел за своим местом. Стул подо мной будто чуть скрипел громче, чем позволено.В этом — тоже часть её контроля. Идеальной чистоты раковина, плита. Казалось, их можно облизывать — и не почувствуешь ничего. Мать не любила визуальный шум: все губки и средства для мытья посуды стояли строго в тумбочке над раковиной. Там, где у обычных людей — милые кружки и тарелки, у нас был отдел бытовой химии. Иногда казалось, будто в квартире никто не живёт. Тут было неуютно.Лампочка под потолком светила холодным белым светом, без намёка на тепло. От неё у матери под глазами лежали тени, как от усталости, а у меня — как от вины.На холодильнике не было ни одной фотографии, ни магнитов, ни записок. Только белая поверхность, по которой скользило отражение света. Мать не любила, когда что-то портит ровную картинку. Даже память. Даже скатерть у нас была неуютная — тёмно-серая, без рисунка, даже не в клеточку. Шторы висели такие же серые, казалось, что им тоже неуютно, будто хмурятся. Посуда вся одинаковая, белая. Иногда я мечтал, что у меня в квартире будет не так. Я обязательно повесил бы красивые жалюзи. Или, может, тюль — с мягким зелёным оттенком. Все кружки купил бы разноцветные, разной формы. Сонька обожала скупать смешные кружки. По-моему, у неё была кружка в форме кота и даже какашки. Я бы купил себе такие же. Кот. Или собака. А может, кот и собака вместе. Я завёл бы их сразу, как только почувствовал, что готов потянуть — и финансово, и по ответственности. Мама всегда была против. Для неё это — ненужный мусор, который забивает дом грязью и шерстью. Помню, как в семь лет я принёс домой щенка с заброшенной стройки, где мы иногда играли в прятки. Помню, как плакал и умолял её оставить его. Говорил, что помою, и он не будет грязным. Обещал, что буду любить и ухаживать. Она даже не смогла соврать маленькому ребёнку, что отдаст его в добрые руки — тем, кто сможет позаботиться. Не смогла объяснить, что я слишком маленький для такой ответственности. Она даже не думала обо мне, когда сказала, что выкинет его. И выкинула. На моих глазах. Я бежал за ней по лестнице, пока она тащила его за шкирку и выбрасывала на улицу. Я плакал, а она молчала. Молчала и смотрела, как что-то трескается во мне уже тогда. Но ей было плевать. Вспоминать это тяжело. Все эти чувства будят во мне злость и беспомощность. Я ничего тогда не мог сделать. И нихуя не изменилось. Ей тогда было двадцать четыре года — она была молода. Сейчас, анализируя её поступок, я всё ещё не понимаю смысла её действий. Я считал, что молодой женщине не составит труда хотя бы объяснить сыну, почему мы не можем его оставить. Или хотя бы соврать. Я мог не анализировать её поступки. Потому что ей всё так же было плевать. Наверное, я никогда не пойму её. Ставит последнюю тарелку в шкафчик, вытирает руки о полотенце и говорит спокойно, ровно, без нажима, но я слышу за словами привычный холод — не просьбу, а инструкцию: — Ну что, Тоша, хватит стоять. Надо собирать вещи. Четыре дня — это не так много, не стоит тянуть. — Я думала, начнём сегодня, чтобы потом не метаться, — добавляет она, глядя на меня так, будто я уже должен быть в своей комнате, с открытым чемоданом. — К вечеру у нас с тобой дела, так что давай без промедлений. Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Как будто каждый раз, когда она говорит «надо», — это не просто слово, а приговор. Да и что за дела? Сегодня среда, сборы с подругами у нее обычно по пятницам, если выпадает выходной, в будни они никогда не собираются. Да и я же не ослышался, она сказала "у нас с тобой"? На встречи с ее друзьями она меня не брала, только если это не Новый год или ее день рождение. Даже тут она была удивительна, она не выпивала никогда, наверное с самого момента моего рождения. Была сильно против алкоголя, поэтому все сборы с подругами, были исключительно в кафе на центральном, под чашечку кофе. — А что за дела у нас? — стараюсь спрашивать очень аккуратно, иду следом за ней, и каждый её шаг будто отзывается эхом внутри меня. Свет в коридор попадал исключительно от лампочки из кухни, и эти тени ложились тяжело на ее лицо. Снова чувствую себя виноватым без причины. Вместе с раздраженным вздохов, и укоризненным взглядом в тандеме смотрит на меня и отвечает: — Антон, что за вопросы. Почему ты не можешь просто принять к сведенью и молча делать свое дело? — Мы едем к бабушке, в восемь вечера за нами заедет такси. Я уже его заказала и оплатила, так что давай без своих тяжелый вздохов и попыток отскочить. — говорит это, и не смотрит мне в глаза, молча достает сумки из кладовки и идет в комнату. Не оборачиваясь продолжает, —бабушка и дед, хотят видеть тебя перед отъездом. Теперь ее поведение становится для меня как на ладони. Для нее поездка в деревню, это сильный стресс, еще хуже чем для меня. Становиться даже немного её жаль. Даже в таком моя семья выделилась. У всех бабушки как бабушки, дедушки как дедушки. Но у меня все наоборот. Бабушка строгая женщина, но хотя бы уютная, и дома у них всегда приятно пахнет. Дедушка был мягким, но старой закалки, возможно снова послушаю лекцию о том как профессия слесаря спасла бы мне жизнь, а так я умру в нищете. Но это малая расплата, у них я хотя бы чувствовал себя любимым. Бабушка любила мою игру на гитаре, помню как звонила своим сестрам по видеозвонку и показывала как я играю, дедушка же снимал на телефон и часто показывал друзьям в гараже. Для нее я всегда выбирал какие то старые песни о прекрасном, а для деда что-то блатное, иногда он даже просил песню с матерками, что то из частушек Сектор Газа. Но мать в таких поездках страдала. В родном дома, где она выросла, всегда принимала мою позицию. Молчала и не высовывалась. Тратить на это выходной она не хотела, и поэтому сразу понятно почему вела себя сдержанно. Примеряла образ, входила в роль. Возможно это не правильно, но иногда я радовался в душе, злорадствовал что ей не комфортно, что приходится оправдываться и не нарываться на конфликт. Ей приходилось вести себя сдержанно со мной, потому что бабуля бы не потерпела такого. Я чувствовал как мать ревновала, что на ее сторону не встают. И внимание уделяют ей только в спорах и обвинениях. Меня же обхаживали со всех сторон. Жаль только, что по возвращению домой будет ад. Она отыграется на мне за два дня проведенных у них, так еще и время отъезда будет поджимать, что будет ее нервировать еще сильнее. У меня в комнате пахнет свежестью, деревом и чем-то ещё — чем-то напоминающим печенье и колу, видимо рюкзак хорошо впитал вчерашний запах . Она включает верхний свет, и лампа мерцает, будто не хочет просыпаться. Тут же морщиться и едет закрывать окно с причитанием как я надоел, вечно оставлять его открытым. Часть вещей, типа посуду, средств для уборку мы сложили в коробку еще неделю назад. Мои слова, что можно было купить это в городе были проигнорированы. Ну да, зачем тратить деньги там, если можно взять из ее запасов. Экономно. Я взял сумку для вещей и поставил на кровать, за что тут же получил раздраженный взгляд. — Антон, сколько раз я просила не тянуть пыль на чистое постельное? — выхватив сумку, она поставила ее на пол, и начала доставать вещи из шкафа, — Давай сворачивай их в трубочку, только аккуратно. — Джинсы возьми потеплее, — говорит не глядя. — И не те, в которых ты гулял, другие, из комода. Я молча подчиняюсь, складываю аккуратно, но видимо все ровно получается не так как надо. Она поднимает глаза — взгляд короткий, острый, как бритва. — Ты всё время всё делаешь не так, — тихо, без злости, но от этого только хуже. — Прости, — выдавливаю из себя. Она молчит, и продолжает сама складывать вещи. Я уже прикинул, что бабушка и дедушка снова дадут мне немного денег. Это нормальная практика для них, они не любят распространятся перед матерью, что помогают мне. Я откладывал почти все, что они мне давали, иногда тратил на посиделки с друзьями, и покупку одноразок. Как только заселюсь в общежитие, и она уедет, сразу возьму Соньку и Валю, и поедем покупать одежду. Мне кажется меня стошнит очередным свитером, который она складывает в сумку. — Антон, давай только обговорим на берегу, что эту бесполезную игрушку ты брать не будешь. И точка. — в голосе сталь, но в мою сторону даже не смотрит, продолжает складывать вещи. Она заговорила об этом, потому что ровно секунду назад зацепилась тапком о чехол гитары, торчащей из под кровати. Мать всегда двигалась резко, будто всё время спешила куда-то, даже если делала что-то медленно. Её волосы собраны в тугой хвост, от которого к вечеру начинали болеть виски — я это знаю, потому что она сама жаловалась, но всё равно не распускала. Лицо у неё усталое, но не слабое. Морщины возле губ не от смеха — от постоянного сдерживания. Кажется, если она хоть раз позволит себе улыбнуться, всё это напряжение рассыплется, и она не сможет собрать себя обратно. — Мам, давай не будем, мне нравится играть, я думаю это может пригодиться, если я захочу пойти в какой-нибудь кружок, — стараюсь говорить ровно, не показывая как злюсь, но голос все ровно предательски дергается. — Пожалуйста, — Это не обсуждается. — она вытягивает очередную рубашку, встряхивает и складывает ровно пополам. — В общежитии тебе не до музыки будет. Учёба, новый город, люди. Хватит ерундой заниматься. — Я не ерундой занимаюсь, — вырывается у меня. Поворачивается и смотрит на меня, смотрит, а я не вижу ни одной эмоции в ее карих глазах, их будто застилает пелена. Воздух в комнате становится тяжелее. Пальцы у неё сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, но она не морщится. По шее проходит дрожь, еле заметная, будто от холода или от злости, которую она не может себе позволить. Щёки натянуты, как ткань на раме, а губы дрогнули всего раз — и снова застыли. Воздух будто застрял где-то между нами, вязкий, плотный. Она возвращается к сумке, делает вид, что я ничего не сказал. А я стою, смотрю на гитару, и думаю — сколько ещё раз мне придётся слышать одно и то же, прежде чем я перестану оправдываться. Мы потратили на сборы ровно четыре часа, время приближалось к восьми, и мы медленно начали одеваться. И вот я снова стою и смотрю на себя в зеркало. Снова в приталенной белой рубашке, поверх которой натянут бежевый свитер, в ромбик. Я его ненавидел, во мне кипела раздражение, но на лице не было не одной эмоции, я стоял ровно с руками по швам. Губы сжаты в тонкую линию — будто мгновение и они потеряются на моем лице. Потеряются как любая эмоция, когда я нахожусь в одной квартире с матерью. Серо-зеленые глаза, выглядели совсем потухшими. А волосы, уложенные гелем, все ровно выбивались из клейкой основы, что плотно прижимала их друг к другу. Матери не понравится, точно подойдет и будет поправлять их сама. Волосы мне тоже достались от отца, как и глаза. Она подошла тихо, почти бесшумно — я даже не заметил, как её отражение появилось за моим плечом. Её шаги всегда были осторожными, будто она боялась потревожить сама себя. От неё пахло чем-то острым — смесью утюженного белья, крема для рук и чистоты, выскобленной до блеска. — Наклонись, — коротко сказала она, и я послушно чуть склонил голову. Пальцы коснулись волос — холодные, но уверенные. Она провела ими по макушке, приглаживая выбившиеся пряди. Движения были быстрые, резкие, как у человека, который делает нечто неприятное, но необходимое. — Всё время взъерошенный ходишь, — пробормотала она, будто самой себе. — Ни аккуратности, ни вида нормального. Я хотел ответить, что мне так нравится, что я — не идеально выглаженный мальчик с витрины, но рот не открылся. В горле стоял ком, и я просто кивнул. Как только приеду, сразу выкину этот ужасный гель. Она ещё пару секунд поправляла воротник свитера, потом шагнула назад, осмотрела меня, словно проверяла, не испортил ли я весь её тщательно выстроенный порядок. — Так. Теперь нормально, — сказала наконец, и в голосе прозвучало лёгкое удовлетворение, такое, какое бывает после того, как разгладишь складку на постельном белье. Я снова встретился с ней взглядом в зеркале. Мы стояли рядом, но казалось — между нами целая пропасть. — Ладно, все выходим. Такси подъезжает. И я был этому рад, почти два часа в дороге без ее упреков, может если притворюсь что сплю, даже не придется смотреть ей в глаза. Только я, музыка, и темнота. Может наконец смогу собрать строчки, что второй день мельтешат в голове, наконец в одно целое.

***

Такси остановилось у ворот деревянного двухэтажного дома. Он был, выполнен из темно-коричневых панелей, с резной крышей и наличниками которые дедушка, вырезал сам. Вокруг уже сгущалась вечерняя тьма, а свет из окон вырывался наружу, тёплый и мягкий. Я вышел первым, неся рюкзак, и почувствовал, как лёгкий аромат свежего хлеба и трав наполняет нос. Мать была рядом, её походка ровная, спина прямая. Она держала сумку на плече и молча наблюдала за каждым моим движением. В её глазах был тот же привычный контроль, но здесь, на пороге чужого дома, он казался немного смягчённым — словно она понимала, что здесь её власть не такая сильная. — Здравствуйте, мам! —попреветствовала бабушку мама, но осталась без внимания, — бабушка уже выбежала, обнимая меня так, как будто не видела меня всё лето. Её глаза светились теплом, а руки пахли свежей выпечкой и мятой. Дедушка, стоящий чуть поодаль, держал калитку рукой, и смалил свои любимые сигареты. Его улыбка была мягкой, тихой, и я почувствовал, как напряжение в груди слегка спадает. — Привет, внучок! — бабушка подтянула меня ближе, — как дорога? Всё успели? Вещи собрали? — повернулась к матери, и вопросительно подняла брови, взгляд которым она ее одарила, был не таким какой всегда предназначался мне. Мать только кивнула, став в стороне. Её взгляд был холоднее, чем у бабушки, но уже не такой угрожающий, как дома. Она осторожно начала двигаться в сторону дедушки, неся свою сумку на плече, слегка ее придерживала. Дед ее тоже не обнял. — Ну-ка, пойдем к столу, Антош, я там такое напекла, — сказала бабушка, ведя меня в сторону крыльца. — Ирина, иди достань чашки, только аккуратно, это ценный сервиз. Мать молча развернулась и пошла выполнять указ. Я видел как её губы дрогнули, когда она смотрела на бабушку и меня, но слов не было. Она сдерживала себя, и это было странно, почти нереально. Я понимал, что дома, среди своих стен, она никогда не позволила бы себе расслабиться. Я шагал следом за бабулей, и впервые за целый день почувствовал лёгкость. В доме пахло уютом и тишиной, в отличие от серости и стерильности нашей квартиры. Мебель была не из дешевой, бабушка всю жизнь работала, как и дедушка, обеспечив себе хорошую старость,а запах в доме была такой приятный — пахло чистотой и чем-то домашним, родным. Я снова взглянул на мать. Она расставляла чашки на стол, с прямой спиной и сжатым ртом, видел как она раздражена, но на этот раз я почувствовал, что напряжение между нами не так ощутимо. По крайней мере, на время поездки. Вечер наступал, а вместе с ним приходило ощущение спокойствия. Моя мать рядом, но теперь она не главный голос в этой комнате. Здесь был дом, где я мог дышать. И это было странно, почти нереально, но приятно. Мы все сели за стол, и бабушка без остановки рассказывала свои новости, не смотря в сторону матери, спрашивала мое мнение и спорила с дедушкой. Что-то говорила про посадки, и что в октябре им надо по делам в город, у деда снова барахлило зрение, и тогда она привезет мне свои вкуснейшие закрутки. Расспрашивала про специальность, и я по пятому кругу объяснял, кто такие филологи и с чем их едят, если выражаться ее языком. Мать все это время делала вид, что ее увлекают новости по телевизору, они шли без звука. В некоторой степени, мне ее жаль, но не могу перестать испытывать наслаждение от атмосферы в комнате. Она тут не хозяйка. На столе стояли блюда, которые пахли домашним теплом: тарелки с горячим борщом, свежие пирожки с картошкой, миска с соленьями. Дедушка уже уселся с полной тарелкой борща, довольно стуча ложкой по краям. — Ирин, напомни, когда вы выезжаете? — спросил дед, активно пережевывая. Мать напряглась тут же, обычно внимание на нее, обращают только когда надо что бы она что то принесла, или бабушке стало скучно, и она решила слегка доебаться. — Да, Ирин, ты говорила что 30-го августа, уже в это воскресенье? — подключилась бабушка, и я по ее взгляду понял, что возможные упреки начнутся чуть раньше положенного. Поведение с их стороны, по отношению к маме, я не понимал. Знал, что связанно с разводом с отцом, сразу после ухода отца они сильно поругались, но не знаю из-за чего, мама никогда не делилась этим со мной. Знаю, что им не нравиться как она меня воспитывала, считали это слишком строго, помню пару ссор из детства. Бабушка тогда кричала, а дед бил по столу кулаком и все говорил что "До добра не доведет, твое раздражение на него. Он ребенок, отдай ты его нам да живи спокойно. Не получится у тебя ни черта". Мать срывалась в ответ всегда, но после того раза с щенком, в семь лет, когда они приехали и забрали меня у нее на неделю, она больше себя так не вела. Конечно же только когда они были рядом, стояло только покинуть дом, как маска спокойствия спадала с ее лица, и я снова жил в вечной тяжести ее взгляда. — Да, мам, 30-го августа у нас выезд в 7:30 утра. Такси повезет нас, — мама говорила ровно, но я видел, как ее взгляд натыкается на бабушку и немного дрожит. Она как и я не понимает куда ведет этот разговор. — Ах, Ирина, — бабушка покачала головой, при этом в голосе слышался едва уловимый упрёк, — неужели опять в такую рань? Ребенок еще толком выспаться не успел, а ты уже несешь его в этот… клоповник и сущий кошмар. Почему нельзя было снять квартиру, да, бюджет не резиновый, но ничего, утянула бы поясок немного, ради ребенка. — упрек, еще упрек, и еще, как череда выстрелов, ровно в голову. Да, бабуля умела целиться. — Да, может поменьше бы с подружками по кофе своим ходила, — еще один выстрел, теперь от деда. — Это не «кошмар», мама, — мать сжала руки на коленях, будто сдерживая что-то внутри, но решила пропустить мимо ушей половину выстрелов, — нет ничего страшного в жизни в общежитии. Там хорошие условия, я скидывала тебе фотографии. — Хорошие условия? — бабушка вскрикнула, перебивая ее. — Ты называешь "Хорошими условиями" то, что он будет жить в какой-то маленькой комнате, где даже кровати нормальной нет? Наверное еще и тараканы бегают. — Антош, а с соседями то повезло, или не знаешь еще? — голос сразу смягчается когда, бабушка, переводит взгляд на меня. Я сидел, стараясь не дышать слишком громко: сердце колотилось, а грудь сжималась. Мне было жалко мать — я видел, как она напрягает челюсть и скользит взглядом по бабушке, пытаясь удержать себя. Но в то же время я ощущал маленькую победу: сегодня она не контролирует ситуацию. — Я буду жить с Валей, в комнате на двоих, — отвечаю и улыбаюсь. Вспоминая Валю, уже чувствую, что скучать будет некогда. — Ой, как хорошо, внучек! Валентина я помню — хороший мальчик, и бабушка у него чудесная женщина. Жаль, с матерью ему не повезло, — вижу, как она сдерживается, чтобы не добавить убийственное: «Как и тебе». — Ладно, Антон, гитару-то брать с собой будешь? — дед интересуется, как и всегда, с мягкой ухмылкой. Любил он мою гитару, знал, как я ею дорожу. Это был их подарок на крайний день рождения. Мать бы никогда не подарила такое — от неё всегда были книги для учёбы и оплата репетитора в подарок на день рождения. Видел, как мама напряглась — сразу начала метаться взглядом усталых глаз по всему столу. Боялась. Сейчас она боялась, что я скажу, что она запретила брать её с собой. Тогда скандала, который вроде замялся, точно не избежать. Но таким ответом я подпишу себе приговор к смертной казни. Нет, она меня не убьёт — я скорее сам не выдержу её натиска и сдамся. — Да, дедуль, конечно возьму. Как я могу оставить самый ценный подарок дома? Везде буду брать его с собой, — ещё один выстрел. Я не добиваю, но урон сильный. Возможно, критический. Не смотрю даже в её сторону, а улыбаюсь деду от всей души. Бабушка с дедом синхронно закивали, и на кухне снова воцарилась привычная тишина. Часы показывали одиннадцать ночи, и я, сославшись на усталость с дороги, ушёл спать. Остальные остались на кухне, но тишина там была недолгой: дед ушёл молча курить, а мама с бабушкой убирали со стола. И пока я поднимался в комнату, слышал все упрёки, что говорила мать каждый раз, когда я помогал с уборкой. Не так поставил чашку, не так помыл посуду, не так убрал крошки. Только теперь они все были для неё. Я поднимался по скрипучей лестнице и готов был молить богов, чтобы я не стал похожим на неё. Не стал тянуть паттерны воспитания из поколения в поколение. Когда я лёг на кровать, наконец переодевшись из ненавистного свитера, строчки, что не давали мне покоя второй день, наконец стали приобретать очертания и складываться в предложения. Быстро открыв телефон, я записал в заметки: "Простуда В холодной комнате шёпот и два стула Мы говорили о любви дольше, чем верили в неё И она больше не берёт (Не берёт) Убей меня Если я всего лишь трачу твоё время на То, что по итогу будет временно и закончится Раньше, чем сулит нам пророчество" (гнилаялирика- о любви)