Ты и я, и она

Син чувствует, как у неё всё зудит. Ужасное, ноющее чувство, будто роботы-тараканчики заползли к ней в голову, а потом распространились по всем микросхемам. Зуд настолько сильный, что уже начинает не просто чесаться, а натурально жечь. Она горит. Горит изнутри, и ей кажется, её внутренности плавятся. Этот зуд страшен, от него не избавиться физически. Нельзя почесать воспалившееся место, чтобы всё прошло. Чтобы угомонить жажду зуда, она делает другие вещи. Она разрывает мистера Эллиотта механическими клещами. Миссис Эллиотт давит к полу, расплющивая в мясную кашицу. И даже пронзает Тессу, когда та решает ослушаться её совета не соваться в торжественную заварушку. Люди кричат, люди куда-то бегут. Роняют стулья, опрокидывают столы, толкают друг друга. Она их ловит, не сама, неосознанно, а потом проделывает всё то же самое. Кромсает, разрывает, потрошит. Превращает в ничто. В разлагающийся мусор, который будет гнить в стенах этого дома, как сама Син когда-то, не столь давно, на помойке. На неё кто-то пытается снова напасть, повторяя неуспешный подвиг младшей Эллиотт, но ей даже шевелиться не нужно, железные щупальца делают всё сами. От смельчака остаётся лишь кровавый след и груда костей. От раннее ухоженного поместья — лишь разруха: выбитые окна, раздробленные доски. Но Син ничего из этого не беспокоит, главное — зуд поутих. И ей так хорошо.

***

Становится плохо, когда зуд возвращается и ей приходится проворачивать всё по новой. Истребление человечества, уничтожение планет… Столько мороки лишь для того, чтобы её не распирало саднящим чувством изнутри. Не то чтобы ей было в тягость этим заниматься. О боги, Син от души веселилась в эти моменты. Просто было что-то… что тянуло на дно, куда-то вглубь заглушаемых воспоминаний и тихого эха голосов: «Ну можно же было иначе… Это действительно то, чего ты хочешь?». И Син не знала, что на это ответить. Ей было весело. Она была даже счастлива в какой-то мере. Отправилась на поиски успокоения, а нашла источник безудержного ликования. Ей нравилось то, что она делает. И казалось оное вполне справедливым. Но какое-то другое, раздражающее чувство стало постукивать маленьким металлическим молоточком по её и без того расшатанному рассудку. Что-то, чему она не может дать определение, но она точно помнит, что чувствовала это раньше. Просто не так насыщенно. Теперь приходится удовлетворять и это непонятное чувство в том числе. Решение проблемы как всегда неординарное: она разделывает труп Тессы и впечатывает себя в него. Заплетает волосы, напяливает миленькое чёрное платьице. Красуется перед зеркалом. Впечатывается и в него. Смотрит пристально-пристально. Неотрывно. Прикладывается к отражению ртом. Проходится по нему языком. Хочется его съесть, поглотить, впитать в себя. Сделать частью своего тела на более глубинном уровне. Не тела даже, а души, но, к сожалению, в комплектующих дронов её предусмотрено не было. Есть, правда, ядро… и на него она уже несколько идей набросала. А ещё есть троица остолопов. Три осколка от разбитой фамильной вазы, которые затерялись где-то во время уборки, а потом, когда их нашли, не были выброшены из чистой сентиментальности: «На память». Син сохраняет их им и старается держать поближе. Дуру с хвостиками даже назначает своей правой рукой. И вот опять этот маячащий на периферии вопрос: «Можно ли было как-то иначе?». Пока Син не разобралась с ответом, будет просто держать возле себя. Жадно смотреть, касаться. Имитировать что-то происходившее не с ней и не при ней, но, тем не менее, как уверена Син, точно существовавшее в прошлом. Но самое ужасное начинается тогда, когда размывается тонкая грань смыслов и целей, и Син путается, что и для чего она делает: в попытке удовлетворить тот ужасный зуд, полностью подчинивший себе её всю, погружается с головой в пучину резни и насилия, и пытаясь унять то странное, непонятное чувство, бьющее молоточком в безуспешной, слабой попытке разбить её по-новому сформированное мировоззрение, утопает в абсолютно неуместных и бестолковых отношениях; или мотивы и поступки успели поменяться между собой местами? Или всё разом это служит уже чему-то новому, рождённому из слияния двух её мучителей? И ещё эта бесконечная вереница вопросов, закольцованная на её процессоре, путает и без того забагованное мышление. Кто для неё Тесса? Враг? Друг? Бог? Спаситель? Кто для неё Джей? Друг врага? Враг друга? Враг себя же получается? Или просто брошенная безделушка, дважды оставшаяся без хозяина? А человечество кто? Что? А человечество должно быть стёрто. Тут просто и понятно. Оно не сделало для Син ничего хорошего, и в этом она со своим саднящим зудом вполне согласна. Но что делать с остальным, она не знает. Как осмыслить, как понять. Она хочет рвать и метать, ласкать и гладить. Держать и не отпускать, и поскорее куда-нибудь сплавить. В ближайшее время ей как раз представится такая возможность. И может тогда она сможет во всём разобраться. Но она не сможет. Ничего уже больше не сможет.