Привычки гениев

Василий Андреевич Жуковский всегда был тенью при дворе. Тихий, безупречно вежливый, он исполнял обязанности наставника наследника с такой самоотверженностью, что стал почти что мебелью — дорогой, уважаемой, но незаметной. Император Николай Павлович ценил его вклад в образование жены и сына, но почти не замечал его. Взгляд императора, привыкший скользить по парадным мундирам, просто не задерживался на скромной фигуре поэта. Все изменилось с возвращением Александра Сергеевича Пушкина. Пушкин, вырванный из пятилетней ссылки милостью государя, был подобен комете, ворвавшейся в затхлую атмосферу царского двора. Он был благодарен, даже написал оду, от которой у Жуковского навернулись слезы умиления. Но благодарность и спокойствие — разные вещи. Почти еженедельно до государя долетали различные слухи. То Пушкин, гуляя по Невскому, вдруг начал декламировать стихи на выдуманном языке, приняв греческого купца за поэта. То на балу он, уклонившись от скучной мазурки, уединился за колонной с… книгой, которую достал из кармана. Книги, к слову, всегда были при нем. Когда общество надоедало, он просто выпадал из реальности, погружаясь в чтение, что считалось дикой неучтивостью. Граф Бенкендорф, шеф жандармов, сходил с ума. Его жизнь превратилась в бесконечный отчет о причудах поэта. Однажды утром, зайдя в кабинет императора с очередным донесением, Бенкендорф был особенно красноречив. — Ваше Величество, просто невероятно! Вчера Пушкин, направляясь на обед к князю Коломенскому, уже вышел из дому, сел в коляску, но тут его слуга Никита кричит: «Барин, перчатки!» — и бежит с этими перчатками. Пушкин берет их, бледнеет как полотно, разворачивается и возвращается домой. Обед пропущен! Князь в ярости! Николай приоднял бровь. — И в чем же причина? — Причина?! — Бенкендорф чуть не подпрыгнул. — Примета! Если слуга подаёт что-то забытое вслед — ни в коем случае нельзя ехать, несчастье случится. Я ему говорю: «Александр Сергеевич, это дикое суеверие!» А он мне: «А заяц, граф, вам на дорогу никогда не выбегал? Нет? Тогда мы с вами на разных языках говорим». И ушел, хлопнув дверью! Заяц! Я, кажется, схожу с ума. Из глубины кабинета, где Жуковский разбирал бумаги для уроков с наследником, послышался мягкий, ироничный голос: — Знаете, граф, возможно, Александр Сергеевич просто интуитивно чувствует, где его ждет настоящее несчастье. Обед у князя Коломенского, если верить слухам, — мероприятие, действительно способное подорвать душевное здоровье. Заяц, в сравнении с этим, — предвестник куда меньшего зла. Николай Павлович медленно повернулся и впервые за долгое время внимательно посмотрел на придворного наставника. Тот стоял, оперевшись на стол, и в его глазах светилась умная насмешка. — Вы всегда находите столь изящное оправдание безумию, Василий Андреевич? — спросил император, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Я нахожу изящное объяснение гению, Ваше Величество, — с легким поклоном ответил Жуковский. — А гений и безумие, как известно, живут по соседству. Иногда гений просто… перегораживает себе дверь тяжелым шкафом здравого смысла, чтобы безумие не заходило слишком часто. Бенкендорф фыркнул: — Он еще и прованское масло пролил накануне. На новый сюртук. Потом целый день ходил, как на иголках, ожидая краха финансовых дел. Каких дел? У него одни долги! — Прованское масло? — Жуковский притворно вздохнул. — О, это серьезно и куда страшнее, чем заговор декабристов. По крайней мере, с теми всё ясно, а вот что надумает судьба после пролитого масла — одному Богу известно. Может, в карты будете проигрывать, а может объявится бедный родственник. Берегите кошелек, граф. Николай рассмеялся — коротко, но искренне. Этот смех был неожиданным, как громкий выстрел в тишине. С этого дня император стал чаще приглашать Василия Андреевича для бесед, не связанных с образованием наследника. Он обнаружил, что за маской смиренного наставника скрывается острый, парадоксальный ум. Их диалоги стали игрой. Как-то раз, оставшись наедине после доклада о новой, невероятно дерзкой эпиграммы Пушкина, Николай спросил: — И как вам это, Василий Андреевич? Ваш протеже снова сеет бурю в стакане чая, который граф Бенкендорф предпочел бы видеть пустым. Жуковский подошел к окну, глядя на заснеженный двор. — Вы знаете, Ваше Величество, когда я учу цесаревича, я говорю ему о долге, чести и порядке. Это важно. Это стены империи. Но Пушкин… он — ветер, который залетает в открытое окно. Он приносит с собой запах дождя, пыль дорог, пыльцу неведомых цветов. Без ветра в комнате душно. Можно умереть от правильности, но нельзя — от свежего воздуха. Николай встал и подошел к нему вплотную. Они стояли плечом к плечу, глядя в одно окно. — Вы говорите как поэт, — тихо сказал государь. — А вы слушаете как человек, которому душно, — еще тише ответил Жуковский, не глядя на него. В воздухе повисло молчание, густое и значимое. Николай сделал шаг, так что рукав его мундира почти коснулся рукава скромного сюртука наставника. — Этот ветер… он опасен. Он может затушить свечу. — Или раздуть пламя, — парировал Жуковский, наконец повернув к нему голову. В его взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Был вызов. Было понимание. В это время Александр Сергеевич Пушкин, сидя в своем кабинете и сочиняя очередное письмо графу с оправданием, чихнул. — Наверное, Бенкендорф опять меня ругает, — подумал он, взял с полки книгу и укрылся с ней от всех тревог, даже не подозревая, что его сумасбродства стали тем самым пролитым прованским маслом, что нечаянно, но неотвратимо свело двух одиноких людей у царского окна.