Привычки гениев

Страсти, бушевавшие в душе Александра Сергеевича Пушкина, требовали выхода. Поэзия спасала, но не всегда. Когда строки спутывались в клубок, а настроение менялось резче, чем петербургская погода, Александр Сергеевич находил утешение в редком для России увлечении — английском боксе. Он выписал учебники, изучал стойки и с упоением отрабатывал удары на груше, сшитой по его эскизам. Этой странной страстью он заразил и своего друга, Петра Вяземского. В саду дома на Мойке то и дело раздавались одобрительные возгласы и звонкие шлепки кожаной перчатки. — Нет, Петр, колено чуть согни! — наставлял Пушкин, грациозно уворачиваясь от неумелого удара приятеля. — Боксировать по-английски — это искусство, танец, а не драка на кулачках. Вот смотри… Он демонстрировал молниеносный джеб, от которого Вяземский только удивленно моргал. Слухи, долетевшие до Бенкендорфа, были, разумеется, искажены до неузнаваемости. В его донесении государю Пушкин представал завсегдатаем подпольных боёв, где он «кулаками избивал каких-то несчастных мещан в результате пари». Граф ворвался в кабинет императора, едва сдерживая торжество. Жуковский как раз обсуждал с Николаем план новых занятий с цесаревичем. — Ваше Величество! Теперь всё ясно! — Бенкендорф почти потрясал листком бумаги. — Пушкин окончательно сорвался с цепи! Он участвует в варварских кулачных побоищах! Он… боксирует! Николай Павлович медленно отложил перо. Жуковский, стоя у камина, прикрыл глаза, пытаясь сохранить невозмутимость. — Боксирует? — переспросил государь. — Вы хотите сказать, дерется? — Именно! Систематически и, судя по всему, с прибылью! Я всегда говорил, что этот человек — угроза общественному спокойствию! Жуковский не выдержал. Тихий смех перешел в сдержанный, но искренний хохот. — Простите, граф, — вытер он слезу, — но вы сейчас говорите об Александре Сергеевиче так, будто он главарь банды с Большой Морской. Он изучает бокс. Это спорт. Цивилизованный, между прочим. Его увлекают не драки, а философия честного поединка, дисциплина и контроль над телом. — Какая еще философия?! — всплеснул руками Бенкендорф. — Кулаки — вот его философия! Николай вдруг встал. К удивлению обоих, на его лице играла улыбка. — Василий Андреевич прав, Александр Христофорович, — сказал он, подходя к графу. — Бокс — не кулачный бой. Это наука. — Он принял легкую боксерскую стойку, перенеся вес на носки. — Мне самому доводилось… пробовать. В молодости. Один английский офицер показывал основы. Довольно занятно. Бенкендорф замер с открытым ртом, глядя на своего императора, который вдруг превратился в этакого денди-спортсмена. Жуковский наблюдал за этой сценой, и его сердце сжалось от странного чувства. Он видел Николая строгим, величественным, уставшим, но никогда — таким живым, почти озорным. — Но, Ваше Величество… — попытался возразить Бенкендорф. — Представьте, граф, — перебил его Николай, делая легкий финт, — иногда чтобы управлять империей, нужно уметь и удар принять, и удар нанести. Четко, быстро и по правилам. Возможно, Пушкину это просто необходимо. Чтобы не писать эпиграмм на своих благодетелей. Он бросил взгляд на Жуковского, и в его глазах читалось одобрение и понимание. Василий Андреевич опустил глаза, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Бенкендорф, поняв, что его паника снова обернулась посмешищем, пробормотал что-то невнятное и ретировался, потерпев сокрушительное поражение. Когда дверь закрылась, Николай не сразу вернулся к столу. Он подошел к камину, где стоял Жуковский. — Вы всегда его так мастерски защищаете, Василий, — тихо сказал государь. — Находите самые неожиданные углы. — Я не защищаю, Государь. Я просто… пытаюсь перевести его язык страсти на язык разума. Иногда это похоже на попытку объяснить как работают паруса… урагану. Николай внимательно смотрел на него. Потом его взгляд упал на руки Жуковского — тонкие, изящные, руки поэта и наставника. — А вы бы смогли? — вдруг спросил он, и в голосе его снова зазвучала та игривая нотка. — Принять стойку? Жуковский смущенно улыбнулся. — Я, Ваше Величество? Я человек сугубо мирный. Моё оружие — перо. — Иногда перо острее кулака, — возразил Николай. Он сделал шаг ближе. Слишком близко для государя и подданного. — Но кулак… он честнее. Прямее. Николай медленно, почти нерешительно, протянул руку и поправил отогнутый воротник жилета Жуковского. Жест был интимным, лишенным императорской холодности. — Я бы вас научил, — прошептал Николай. — Основам. Чтобы вы могли дать отпор… скажем, навязчивым критикам. Жуковский замер, чувствуя прикосновение и тепло его пальцев. Воздух между ними снова сгустился, наполнился тихим трепетом. — Боюсь, я не смогу поднять руку даже на тень Бенкендорфа, — с трудом выговорил он, пытаясь шуткой вернуть себе равновесие. — А я бы вас прикрыл, — так же тихо ответил государь, и его рука на мгновение задержалась на плече поэта. — Как вы прикрываете Пушкина. В этот момент где-то на Мойке Пушкин, отрабатывая комбинацию, случайно задел локтем полку и опрокинул чернильницу. Фиолетовые чернила разлились по черновику письма для начальника третьего отделения. — Вот черт! — воскликнул поэт. — Дурная примета! Никуда сегодня не пойду!