Привычки гениев

Александр Сергеевич Пушкин с упоением открыл для себя, что под слоем жандармской суровости графа Бенкендорфа скрывалось нечто гораздо более сложное и трогательное. Он уже привык к его прямолинейности, сухой иронии и даже к тому, как тот, забывшись, мог начистить сапог до зеркального блеска в самый неподходящий момент. Но однажды ночью Александр Сергеевич столкнулся с чем-то совершенно новым. Они лежали в постели после страстного и, как всегда, бурного времяпрепровождения. Пушкин, разгоряченный и довольный, курил, глядя в потолок. Граф лежал на спине. Его тело было расслаблено, дыхание спокойно, и тогда Пушкин услышал это. Тихий, едва уловимый звук, похожий на мурлыканье довольного кота. Он прислушался. Звук исходил от точно Бенкендорфа. Граф… напевал. Не мелодию, а просто один низкий, горловой звук, похожий на «мммм-ммм», повторяющийся на одном ноте. Это было странно, завораживающе и... умиротворяюще. Пушкин приподнялся на локте и посмотрел на графа с изумлением. — Александр Христофорович, — прошептал он. — Вы… мурлычете? Звук оборвался мгновенно. Бенкендорф замер, а затем резко повернулся к поэту спиной, натянув одеяло до ушей. — Вам показалось, — прорычал он глухим, сдавленным голосом. — Спите. Но Пушкин не сдавался. Он прильнул к спине графа и обнял его. — Не показалось. Вы мурлыкали. Как кот после ласки. Это восхитительно! — Пушкин, замолчите, — в голосе мужчины звучало неприкрытое раздражение. — Это нервы. От усталости. Однако на следующую ночь история повторилась. И на следующую. Как только Бенкендорф полностью расслаблялся, погружаясь в полудрему, из его груди вырывалось это тихое, довольное мурлыканье. И каждый раз, поймав на себе заинтересованный взгляд Пушкина, мужчина тут же замолкал, смущенно ворочался и делал вид, что спит. Во время одного из их редких совместных завтраков, Александр Сергеевич не выдержал. Его любопытство взяло верх. — Знаете, я тут вспомнил, — невинно начал поэт, надкусывая круассан. — У моей тётки был кот, и тот точно так же мурлыкал, когда был доволен жизнью. Говорят, что кошки мурлычат, когда чувствуют себя в полной безопасности. Бенкендорф поперхнулся кофе. Он поставил чашку с таким звоном, что та чуть не треснула. — Я предупреждал вас не поднимать эту тему. — Но почему? — искренне удивился Пушкин. — Это же мило. Невероятно мило. Шеф жандармов, гроза всех вольнодумцев, тайно мурлычет, как котёнок. Это лучшая поэма, которую я еще не написал. — Это не мило! — Бенкендорф встал, его лицо было багровым. — Моя бывшая жена… она говорила, что это невыносимо. Что это сводит ее с ума. Что засыпать под этот звук — всё равно что спать с паровым двигателем. Она требовала, чтобы я контролировал себя. Пушкин слушал, и его улыбка медленно угасла, сменившись пониманием. Вот оно. Корень проблемы. Старая рана, нанесенная человеком, который не сумел оценить эту трогательную, глубоко интимную черту. Пушкин поднялся и подошёл к Бенкендорфу, который стоял, отвернувшись к окну. Его плечи были напряжены. — Она была дурой, — тихо и четко сказал Пушкин. Бенкендорф резко обернулся. — Что? — Я сказал, что она была полной дурой, — повторил Пушкин, подходя вплотную. — Этот звук… он означает, что ты счастлив и расслаблен. Что ты чувствуешь себя рядом со мной в безопасности. Меня это не раздражает. Для меня это… — он искал слово, — музыка. Лучшая из всех, что я слышал. Он обнял его, прижавшись лицом к спине, чувствуя, как напряжение мышц. — Пожалуйста, не скрывай этого от меня. Я хочу это слышать. Хочу знать, что ты счастлив. Бенкендорф стоял не двигаясь, его дыхание сбилось. Затем он медленно, почти нерешительно, повернулся и обнял Пушкина в ответ. Его объятия были крепкими, почти болезненными. В ту ночь всё было иначе. Они вместе лежали в постели. Пушкин уже начал засыпать, когда снова услышал это. Сначала тихое, робкое мычание. Пушкин не шелохнулся, не дал понять, что слышит, и тогда звук набрал силу. Низкое, горловое, безмятежное мурлыканье заполнило комнату, ровное и успокаивающее, как шум прибоя. Пушкин улыбнулся в темноте и прижался ближе к груди своего жандарма, чувствуя, как вибрация проходит через всё его тело. Для Александра Сергеевича этот звук стал самым честным признанием в любви, какое он когда-либо слышал.

***

Прошло несколько недель с тех пор, как Пушкин «разрешил» Бенкендорфу мурлыкать, и это странное проявление удовлетворённости прочно вошло в их совместную жизнь. Но это оказалось не всё. В один из тихих вечером они сидели в кабинете Александра Сергеевича. Бенкендорф, отложив официальные бумаги, читал только что вышедший альманах, в котором было опубликовано новое стихотворение поэта. Граф был полностью погружён в чтение, в то время как Пушкин сидел на софе и набрасывал на бумаги строки для следующего произведения. В поисках рифмы Александр Сергеевич задумчиво поднял голову и увидел это. Рука Бенкендорфа, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак, но не в гневе. Большой палец начал медленно, ритмично проводить по костяшкам указательного пальца. Сверху вниз, снова и снова. Это было удивительно нежное, почти ласковое движение, совершенно не сочетавшееся с его суровым профилем. Пушкин замер, завороженный. Он наблюдал за этим несколько минут, пока Бенкендорф, закончив читать, не отложил альманах и не встретил его взгляд. — Что? — буркнул граф. — Опять я делаю что-то не так? — Наоборот, — улыбнулся Пушкин. — Вы делаете что-то… удивительное. Этот жест, — поэт повторил движение большого пальца по своим костяшкам. Бенкендорф посмотрел на свою собственную ладонь с таким видом, будто обнаружил у себя шестой палец на руке. — Это пустяк… привычка. — О, — протянул Пушкин, подходя ближе и садясь на край стола рядом с ним. — Мои любимые «пустяки» и «привычки». Они всегда оказываются такими восхитительными. Расскажите! Бенкендорф тяжело вздохнул, понимая, что отступать некуда. — Когда я был в лицее, — начал он неохотно, глядя в окно, — у нас был старый учитель латыни. Он был суровым, но справедливым. Когда он был чем-то искренне тронут — удачным ответом ученика, красивой фразой в тексте, — он вот так… гладил свои костяшки. Говорил, что так он «гладят музу за ушком, чтобы та не убежала». — Граф смущенно хмыкнул. — Глупость, конечно. Пушкин слушал, и его сердце наполнялось теплом. —Так значит, — прошептал он, — когда вы это делаете… вас что-то трогает? Что-то, что вы читаете или слышите? Бенкендорф покраснел до корней волос. Он снова посмотрел на альманах. — Ваше стихотворение… — он пробормотал почти неслышно. — Там есть строфа о том, что «шёпот истории переживёт гром пушек»... Хорошо сказано. Пушкин не смог сдержать сияющей улыбки. Так вот что значил этот жест! Шеф жандармов, человек из плоти и крови власти, был тронут его стихами. До глубины души. — О, Александр Христофорович, — с театральным вздохом сказал Пушкин. — Вы разрушаете моё впечатление о вас, как о бесчувственном служаки. Вы же тайный романтик! Вы гладите музу за ушком! — Прекратите это немедленно! — приказал Бенкендорф, но в его глазах не было гнева, лишь смущенная растерянность. — Ни за что! — Пушкин схватил его руку и прижал к своей груди. — Это же прекрасно! Теперь я знаю, как понять, когда что-то трогает вас за душу. Я наконец нашёл ключ к вашему сердцу, мой грозный граф. С тех пор Пушкин начал охотиться за этой привычкой. Он подмечал, как палец Бенкендорфа скользит по костяшкам, когда за окном пела соловьиная трель, или когда он сам рассказывал ему забавную историю из своей цыганской жизни. Каждый раз Александр ловил этот жест и сиял, как солнце. Однажды вечером, когда они сидели в тишине, и Бенкендорф, читая, снова совершил этот жест, Пушкин не выдержал. Он подошел сзади, обнял его и прижался губами к виску. — Знаешь, — прошептал он, — я, готов посвятить тебе целую поэму. Самую пронзительную и нежную в моей жизни. Бенкендорф фыркнул, но его рука потянулась и легла на руку Пушкина, обнимающую его. — Только попробуй — и я применю к тебе самые строгие меры — заключу под домашний арест на неопределенный срок. — Обещаю вести себя прилично, — с преувеличенной серьёзностью пообещал Пушкин, целуя его в шею. — Буду просто молча наблюдать и восхищаться. Моим личным, самым суровым и самым сентиментальным ценителем. Бенкендорф не стал спорить. Он лишь повернул голову и поймал его губы в поцелуе, который был красноречивее любого признания.

***

Бал в Зимнем дворце был в самом разгаре. Граф Бенкендорф, стоя у края паркета с бокалом шампанского, осуществлял свой привычный негласный дозор. Однако сегодня его взгляд чаще искал в толпе не признаки крамолы, а одну конкретную кудрявую голову. Именно в этот момент его слух уловил обрывки разговора из-за ближайшей колонны. Группа молодых щеголей, явно перебравших шампанского, дружно хихикала. — ...а этот его ноготь, ей-богу! Я вчера видел — он им как шпагой в воздухе чертил, объясняя что-то князю Вяземскому! — И представьте, если черный кот перебежит дорогу — то весь его день пропал! Поэт, а верит в такие глупости, как деревенская бабка! — Говорят он ещё любит кулаками помахать. Мог бы на ярмарке за пятаки выступать... Холодная волна гнева, острой и неожиданной, накатила на Бенкендорфа. Он отставил бокал и сделал два шага, оказываясь перед смеющейся компанией. Его фигура в парадном мундире и леденящий взгляд мгновенно заставил молодых людей смолкнуть. — Развлекаетесь, господа? — его голос прозвучал тихо, но с такой твердостью, что у одного из щеголей задрожали руки. — Обсуждаете привычки тех, чей один стих переживет все ваши фамилии, вместе взятые? Его ноготь — для рифмы, суеверия — способность слышать шёпот судьбы, а бокс — для умения постоять за себя, чего, замечу, вы, судя по всему, не умеете. Прекращайте болтавню, пока я не решил, что она попадает под статью о «неуважении к талантам, коими гордится империя». Молодые люди побледнели, пробормотали что-то невнятное и поспешно ретировались. Бенкендорф выдохнул, снова взял бокал с шампанским и отправился на поиски поэта. Нашёл он его там, где и предполагал: в глубокой нише между колоннами и тяжелой портьерой. Александр Сергеевич сидел на узкой бархатной банкетке, прислонившись к мрамору, полностью погруженный в книгу. Бледный луч света от бра выхватывал его профиль и страницы. — На балу, данном самим императором, — раздался над ним сухой и строгий голос, — вы находите время для чтения. Вывод: или бал скучен, или книга невероятно хороша. Пушкин вздрогнул и поднял глаза. Увидев Бенкендорфа, его лицо озарилось улыбкой. — И то, и другое, дорогой граф. Толпа утомляет, а мисс Остин, — он постучал по корешку, — невероятно остроумна. Она пишет о человеческих страстях с такой нежностью, что даже мои суеверия нашли бы у неё понимание. — глаза Пушкина смеялись. - А вы что же, ищете меня для составления протокола о нарушении бального этикета? Бенкендорф сел рядом, отняв у него книгу и положив ее себе на колени. — Протокол обсудим позже. Сейчас я хочу знать, почему вы здесь, а не там. — Он кивнул в сторону зала, где гремела музыка. — Я устал от взглядов, — честно признался Пушкин, откидываясь на колонну. — От шепота за спиной. От необходимости улыбаться тем, кого терпеть не могу. Здесь тихо. Теперь и вы тут — всё больше положительных моментов. — Я слышал шёпот на ваш счёт, — признался Бенкендорф, и его пальцы сами собой легли на корешок книги, совершая тот самый, уже привычный Пушкину, нежный жест — большой палец провел по ребру переплета, будто гладя его. — Глупости. О ногтях, о боксе, о предрассудках. Я их... поправил. Пушкин задумчиво смотрел на его руку. — Вы вступились за мою честь, граф? Это... по рыцарски. Хотя и несколько запоздало — слухи давно ходят. — Раньше они меня не задевали, — тихо, глядя прямо на него, сказал Бенкендорф. — теперь задевают. Их взгляды встретились в полумраке ниши. Шум бала отдалился, превратившись в приглушенный гул. Пушкин медленно вытянул руку и повторил жест Бенкендорфа, проведя своим длинным, ухоженным ногтем по его сжатым в кулак костяшкам. — Ваша привычка... проявляется, когда что-то вас трогает, — прошептал Пушкин. — Я вас тронул, Александр Христофорович? Бенкендорф не ответил. Вместо этого он наклонился и поймал его губы в поцелуе — быстром, жгучем, украденном у всевидящего света бала. — Это ваш ответ? — с вызовом улыбнулся Пушкин, его пальцы впились в бархат мундира. — Это приказ, — хрипло сказал Бенкендорф. — Отложить книгу и вернуться к веселью. Со мной. И если кто-то посмотрит на вас косо — я лично объясню ему, почему так лучше не делать. Не служебным внушением, а... личным примером. В этот момент из-за портьеры появилась знакомая им фигура. Жуковский, с бокалом шампанского в руке, выглядел слегка растерянным. — Ах, вот вы где, — мягко сказал он. — Я как раз искал Александра Сергеевича, чтобы спасти и его, и себя от скуки, но, кажется, вы его уже... спасли. Вы нашли, наконец, общий язык? Или я ошибаюсь? Пушкин беззаботно улыбнулся. — Общий язык, Василий? Мы нашли не язык, а целый словарь! Правда, немного... не для печати. Граф, например, только что доказал мне, что его методы убеждения куда эффективнее литературной критики. Бенкендорф откашлялся, стараясь придать лицу привычную суровость, но уголки его губ предательски подрагивали. — Василий Андреевич, не поощряйте его. — О, не я его поощряю, — улыбнулся Жуковский, и его взгляд скользнул от слегка помятой книги на коленях у Бенкендорфа до разгоряченного лица друга. — Кажется, это делаете вы, и, должен признаться, вам это идёт на пользу. Обоим. Снова раздались шаги. Теперь к их группе присоединился и Николай. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на них с той самой, редкой, обаятельной улыбкой. — Что-то мне подсказывает, что в этом уголке дворца решаются дела куда более интересные, чем в моём кабинете. Поэзия и жандармия, — кивнул он на Пушкина и Бенкендорфа, — наконец нашли общий язык? Или я ошибаюсь? Все четверо не выдержали и невольно рассмеялись. — Мы, Ваше Величество, — сказал Пушкин, подмигивая Бенкендорфу, — как выяснилось, имеем общую страсть. — К порядку? — с усмешкой спросил Николай. — К... странностям, — поправил его поэт, пока Бенкендорф все сильнее прятал лицо за своим бокалом. — Странности не всегда плохи, — усмехнулся император. — Из них складывается характер, а из характеров — история. Так что, выпьем, господа. За наши странности и привычки, которые делают нас людьми. Они счастливо чокнулись. Империя могла спать спокойно: ее самые блестящие и самые непростые умы нашли, наконец, мир, покой и свою любовь.