Привычки гениев

Летнее солнце палило над плацем. Воздух дрожал от зноя, меди оркестров и лязга оружия. Шли большие маневры. На специально возведенном помосте восседала высшая знать империи. Император Николай, его брат великий князь Михаил, Бенкендорф с каменным лицом, Жуковский, пытавшийся найти тень от солнца, и Пушкин, которому вся эта дисциплина была по боку. Соревнования шли своим чередом. Солдаты маршировали, стреляли, демонстрируя выучку. Николай был доволен, его орлиный взгляд подмечал малейшие недочеты. — Браво! — воскликнул Пушкин, когда отряд гренадеров прошёл особенно чётким шагом. — Просто браво! Государь, а не показать ли и нам, штатским, пример? Не устроить ли шутливый рыцарский турнир? Без крови, конечно. Так, для духа. Михаил, брат Николая, человек грубоватый, но преданный, расхохотался: — Что, Николай, испугался? Давай, покажи этим юнцам, как мы, старики, еще держаться можем! Николай смерил брата насмешливым взглядом, но в его глазах вспыхнула искра азарта. — Боюсь, я пересилю всех своих противников, но… почему бы и нет? Жуковский побледнел. — Ваше Величество, зной… нагрузки… это небезопасно. Пушкин, подмигнув, наклонился к другу: — Успокойся, Василий. Николаю Павловичу достаточно твоего восхищённого взгляда. Ты у нас сегодня — прекрасная дама, чей цветок украшает шлем победителя. Только, смотри, не упади в обморок. Василий смерил его возмущенным взглядом. Турнир был незамысловатым: фехтование на учебных рапирах с затупленными наконечниками. Николай, скинув мундир и оставшись в белой полотняной рубашке, легко разобрался с несколькими молодыми офицерами. Его движения были не столь изящны, как у бретера-Пушкина, но невероятно мощны и точны. Каждый удар был выверен, как государственный указ. — Ну что, граф! — крикнул Пушкин Бенкендорфу. — Неужели шеф жандармов будет отсиживаться? Или вы только на бумаге сражаться мастер? Бенкендорф, скрестив руки на груди, пробурчал: — Моя шпага — перо, которым я подписываю ордера на арест. Этого достаточно. Тогда в конце концов на площадку вышел великий князь Михаил Павлович. — Ну что, брат, померимся силами? Старая гвардия против новой? Николай улыбнулся. Это был вызов, который он не мог отклонить. И началось самое захватывающее сражение. Два богатыря, два Романовых, сошлись в поединке. Сталь звенела, их могучие тени метались по песку. Жара стояла невыносимая, и вскоре Николай, не выдержав, скинул набекрень и мокрую от пота рубашку, бросив ее на перила. Жуковский замер. Он видел Николая и чувствовал, как у него самого перехватывает дыхание, а сердце начинает биться в унисон с ритмом этого смертельного танца. У императора было могучее тело, залитое солнцем и потом. Широкие плечи, рельефные мышцы спины и груди, напрягавшиеся с каждым выпадом. Длинные, сильные руки, державшие рапиру с легкостью пера. Порой, при развороте, Николай ловил его восхищенный взгляд и, улыбнувшись, начинал атаковать ещё напористее. Михаил заметил, куда так пристально смотрит его брат, даже в пылу схватки, и не удержался от колкости: — Что, Николай, ищешь глазами своего верного Нерита? Может, он тебе ещё подскажет, куда бить? Николай не ответил. Он сделал молниеносный финт, отбил шпагу брата и нанёс легкий, но точный удар в грудь. — Кажется, я и без подсказок обхожусь, — выдохнул он, улыбаясь. Победа была за царём. Площадь взорвалась аплодисментами. И тут Пушкин, как заправский распорядитель, выступил вперед с какой-то блестящей безделушкой в руках — шутливой медалью. — По общему убеждению, — провозгласил он, — честь наградить нашего победителя принадлежит тому, чей взгляд вдохновлял его на подвиг! Василий Андреевич, просим! Жуковский хотел провалиться сквозь землю. Все взгляды устремились на него. Он пытался отшутиться, сказать, что это недоразумение, пасквиль, но Пушкин уже подталкивал его к Николаю. Император стоял, тяжело дыша, его голый торс блестел на солнце. Грудь вздымалась. Василий, с пылающим лицом, взял дурацкую медаль. Его тонкие, бледные пальцы дрожали, когда он поднял ее, чтобы надеть импровизированную ленту на шею Николая. Чтобы закрепить ее, ему пришлось встать вплотную. Его пальцы на секунду коснулись горячей, влажной кожи и почувствовали под собой бешеный стук сердца. Он задержал взгляд на горячей коже, на тонких рубцах старых ран, на том, как напрягается пресс при каждом вздохе. Николай не двигался. Он смотрел на поэта сверху вниз, и в его глазах, обычно таких суровых, была такая смесь нежности, торжества и обещания, что у Василия перехватило дыхание. — Ну как, Василий Андреевич? — тихо, так, чтобы услышал только он, прошептал Николай. — Я был достоин своей… прекрасной дамы? — Вы всегда достойны, — с трудом выговорил Жуковский, чувствуя, как горит его лицо. Их взгляд длился вечность, пока наконец Пушкин не нарушил момент громовым «Ура!», подхваченным толпой.

***

Вечером в офицерском клубе был устроен бал. Николай, уже в свежем мундире, но все еще излучавший ту энергию, что была в нём днём, легко скользил по паркету, но его взгляд постоянно искал одну фигуру. Он нашел поэта в арке между колоннами, где тот пытался укрыться от шума. Император подошел сзади, его руки легли на плечи Василия, заставляя того вздрогнуть. — Устал от подвигов? — спросил он, его губы почти коснулись уха мужчины. — От волнения за ваши, — честно признался Жуковский, оборачиваясь. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Не стоит. Ты видел, на что я способен, — Николай улыбнулся, его взгляд скользнул вниз, вспоминая ту самую медаль, что венчала его грудь днём. — И это не всё. Остальное я покажу уже без свидетелей. Василий ответил ему пылающим взглядом, полным обещания.

***

Николай Павлович был человеком железной дисциплины. Его день начинался ровно в семь утра, с точностью до минуты, будь то будний день или воскресенье. В семь ноль-ноль дежурный камердинер впускал в спальню свет, и император, без единой минуты на раскачку, приступал к первому докладу дня, еще не вставая с постели. Он всегда считал себя жаворонком. Пока вся столица спала, он уже вершил судьбы империи. Это было предметом его тихой гордости. Но все изменилось с тех пор, как в его жизни появился Василий Андреевич Жуковский. Однажды Николай проснулся чуть раньше обычного, без пятнадцати семь. Решив не звать слуг, он, не застав Василия в кровати нахмурился и направился в свой кабинет, намереваясь просмотреть бумаги, ожидавшие его на столе, и замер на пороге. У окна, в лучах восходящего солнца, сидел Жуковский. Он был уже полностью одет, его волосы были аккуратно причёсаны, а перед ним на столе лежали раскрытые книги и исписанные листы. Он что-то быстро набрасывал пером. Лицо его было спокойным и сосредоточенным. На столике рядом дымилась уже наполовину пустая чашка чая. Николай, привыкший к тому, что он — первый, кто начинает день в этих стенах, был ошеломлен. — Василий? — произнес он, и голос его прозвучал хрипло от сна. — Что ты тут делаешь? Жуковский вздрогнул и поднял голову. Увидев императора, он улыбнулся той мягкой, утренней улыбкой, что была способна растопить лёд в душе. — Доброе утро. Я работаю. Утренние часы — самые плодотворные. Голова ясная, мысли свежие. — Но… сейчас без четверти семь, — непонимающе сказал Николай, подходя ближе. Он смотрел на аккуратные стопки бумаг. — Ты что, тут с шести? — С шести, — подтвердил Жуковский. — Иногда и с половины шестого. Привычка. — Привычка? — Николай опустился в кресло напротив, все еще не веря своим глазам. Он, который считал себя образцом раннего подъема, оказался едва ли не соней по сравнению со своим поэтом. — Так вот почему ты всегда выглядишь таким… бодрым. Я-то думал, что я жаворонок. Жуковский снова улыбнулся, в его глазах заплясали весёлые искорки. — А вы и есть жаворонок, Ваше Величество. Просто я… пересмешник, который будит всех за час до рассвета. Николай фыркнул, но не мог скрыть восхищения. Он смотрел, как солнечный свет играет в тёмных прядях Василия, как его тонкие пальцы уверенно держат перо. В этой тихой, утренней атмосфере была особая, священная красота. — И что же ты сочиняешь в такую рань? — спросил император с интересом. — Новую поэму? Или, может, тайный донос на своего императора, который позволяет себе валяться в постели до семи утра? — Я перевожу, — Жуковский отодвинул листок. — И думаю о вас. Вернее, о вашей идее с новыми училищами. Это прекрасная мысль, Николай. Её нужно облечь в такие слова, чтобы она тронула сердца, а не только разум. Николай слушал, и странное чувство тепла разливалось у него в груди. Этот человек не просто делил с ним постель. Он делил его утро, его мысли, его заботы о стране. — Знаешь, — сказал Николай, глядя на него с новой, нежной улыбкой, — я начинаю подозревать, что твоя привычка вставать в шесть — это не просто так. Это тщательно спланированная операция по захвату власти над моим распорядком дня. — Раскрыт. Сдаюсь, — с притворным вздохом сказал Жуковский. — Я надеялся, что вы не заметите моего коварного плана. Сначала я захвачу ваше утро, потом ваш обеденный перерыв, а там, глядишь, и до вечера доберусь. — Ты уже до него добрался, — тихо ответил Николай. Его рука потянулась и накрыла руку Василия, останавливая перо. — И до ночи тоже, так что можешь не торопиться. У тебя в распоряжении… вся моя жизнь. Они сидели так несколько минут, в лучах восходящего солнца, держась за руки поверх исписанных листов и государственных документов. Империя ещё спала, но её сердце — кабинет императора — уже билось в ритме, заданном государем и его поэтом.

***

Это вышло случайно. Николай, разбирая вечернюю почту в своем кабинете, набросал короткую записку Василию — что-то о времени их завтрашней встречи. Он писал быстро, машинально, и в конце пера, само собой, вывел короткое, детское: «Твой Никса». Он даже не заметил оплошности, пока Жуковский, получив записку на следующее утро, не поднял на него удивленный, полный игривости взгляд. — «Никса»? — тихо переспросил он, перечитывая подпись. Николай, сидевший за столом с докладом, замер. Он посмотрел на записку, и по его скулам разлился яркий румянец. Император, перед которым трепетала половина Европы, смутился, как лицеист, пойманный на написании любовного стишка. — Это… ничего, — он резко откашлялся и потянулся за следующим документом, явно желая сменить тему. — Описка. Старая… детская привычка. Не стоит внимания. Но Василий уже не мог оторвать взгляд от этих пяти букв. «Никса». Это было так непохоже на «Николая», на «Государя», на «Ваше Величество». Это было что-то тёплое, домашнее, почти уязвимое. Имя только для своих. Он акцентировать на этом внимание тогда, но запомнил эту маленькую деталь.

***

Случай использовать это представился вечером того же дня. Они остались одни в малой гостиной. Николай, скинув мундир, растянулся на диване и закрыл глаза от усталости. Василий сидел рядом, читая ему вслух новую балладу. Закончив, он отложил книгу. — Ты очень устал, — мягко заметил Василий. — Тебе бы отдохнуть. — Некогда, — пробормотал Николай, не открывая глаз. — Завтра совет, потом смотр… — Всё равно, — настаивал Жуковский. Он наклонился ближе и прошептал ему на ухо. — Поспи, Никса. Эффект был мгновенным. Николай резко открыл глаза. В них не было гнева, лишь глубокая, растерянность, смешанная с какой-то беззащитностью. — Что? — выдохнул он. — Я сказал: поспи, Никса, — повторил Жуковский, уже с большей уверенностью, наслаждаясь тем, как имя — эта неслыханную фамильярность — сходит с его губ. Николай смотрел на него, и его суровое лицо постепенно смягчалось. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. —Ты не оставляешь мне выбора, да? — Нет, — улыбнулся в ответ Василий. — Не оставляю. Мне нравится это имя. Оно… настоящее. Николай медленно сел. Он взял руку Жуковского и прижал её к своей груди, чтобы тот почувствовал учащенный, громкий стук сердца. — Это имя… меня так называла только мать и сёстры. Больше никто. — Значит, теперь буду я, — заявил поэт с тихой, но непоколебимой решимостью. — Только я. Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в камине. В этом простом, детском прозвище было больше близости и доверия, чем в тысячах поцелуев. Оно стирало последние преграды, снимало все слои титулов и мундиров, оставляя лишь суть — двух людей, нашедших друг в друге пристанище. — Хорошо, — наконец сдавшись, прошептал Николай. Его голос дрогнул. — Но только с тобой. Никогда и ни при ком. — Только со мной, — согласился Василий, и его пальцы сцепились с пальцами императора. С этого вечера в самых сокровенных беседах, в моменты, украденные у суровой действительности, Николай Павлович снимал с себя бремя власти и обретал новое, тайное имя. Для Василия оно стало самым дорогим трофеем — знаком того, что он был допущен не просто в спальню, а в сердце маленького мальчика - Никсы, который всё еще жил внутри императора. И этот мальчик доверял своему Василию без остатка.