Bound by blood

Замок просыпался. Не так, как просыпаются дома людей — не звуком шагов, не гулом труб, не шуршанием воды в стенах. И не так, как просыпается лес — не пением птиц, не осторожным треском веток под звериными лапами. Это пробуждение было тише. Слишком тише. Как будто стены слушали. Минсо не сразу поняла, что именно изменилось. Они лежали так же, как заснули: она в его руках, он вокруг неё. Та же поза, то же дыхание у её шеи, та же рука, тяжёлая и уверенная на её рёбрах. Всё так же правильно. Но воздух — другой. Вчерашняя тишина была спокойной. Утренней. Теплой. Сейчас тишина была натянутой, как струна, которую вот-вот заденет кто-то ногтем. Она открыла глаза. Комната была всё ещё в мягком полумраке — серый свет сочился сквозь плотные тяжелые шторы, оставляя на полу вырезанные пятна. Свеча на столике догорела почти до основания, и в вазочке с растаявшим воском застыли причудливые линии. Она поняла, что не слышит собственное сердце сразу. Потому что сначала услышала чужое. Его дыхание. Спокойное. Медленное. Уверенное. Как будто он спит. — Ты не спишь, — прошептала она. Ответ последовал не сразу. Словно он решил, ответить ли честно. — Нет, — тихо, почти у неё в волосах. Она почувствовала, как его губы почти касаются её макушки, не целуя. Просто там. Присутствие. Она на секунду прикрыла глаза снова. — Тогда давай притворимся, что ты спишь, — пробормотала она. — Это было очень мило. Она ожидала усмешки. Лёгкой, ленивой. Той, которой он обычно отбивается, когда не знает, что сказать. Но не получила её. Он не усмехнулся. Он чуть крепче притянул её к себе. Не по-человечески крепко. Он всегда контролировал силу. Но всё же — ощутимо. Как будто кто-то пытался вырвать её у него из рук, а он заранее сказал «нет» и замкнул вокруг неё руки. Тело Минсо на секунду напряглось. — Чонгук? — она чуть повернула голову. — Ты в порядке? — Да, — ответил он слишком быстро. Она моргнула. — Врёшь. — Возможно, — сказал он. И на этот раз это уже звучало знакомо. Немного лучше. Она медленно освободила одну руку, перехватила его запястье, что лежало у неё под грудью. Пальцы нащупали прохладную кожу и задержались там, будто проверяя пульс, которого не должно быть. Она ничего не сказала. Но он всё равно понял вопрос. — Я держу тебя не потому, что ты в опасности, — сказал он. — Угу, — кивнула она. — И поэтому ты сжал меня так, как будто я сейчас испарюсь. Пауза. — Замок… — начал он и оборвал сам себя, словно выбирал другие слова. — Дом сегодня… странный. Она нахмурилась. — Странный как «скрипят половицы, у-у, привидения», или странный как «сейчас попробует распылить меня в пыль от ревности»? — Второе ближе, — ровно ответил он. Минсо моргнула. — Ага. Ну отлично. Люблю, когда место, в котором я сплю, настроено против меня по личным причинам. Очень здоровая обстановка. На этот раз он почти усмехнулся. Почти. — Это не совсем против тебя. — То есть…? — Скорее против того, что ты у меня в руках. Она на пару секунд зависла. — Подожди-ка, — сказала она медленно. — То есть ты хочешь сказать… что твой дом… ревнует меня к тебе? Тишина. Он не двинулся, но она почти чувствовала, как он закатывает глаза. — Это не совсем так, — сказал он. — А как? — Это… очень напоминает ревность, — признал он наконец спокойно. Она не выдержала. — Боже. Боже. Я официально живу в готическом романе, где замок — реально третья сторона отношений. Это просто… — она фыркнула в свой же локоть. — Это лучше, чем я ожидала. Это хуже, чем я ожидала. Это идеально. Она услышала — правда услышала — как его грудная клетка на секунду дрогнула. Это было не совсем «он рассмеялся». Это было «его тело почти вспомнило, как это делается». Она чувствовала себя от этого тёплой до смешного. — Не вставай пока, — сказал он тихо. Она перестала улыбаться. — Почему? — Я хочу… проверить кое-что. Она уже не шутила. — Проверить что? Он не ответил сразу. Её ладонь всё ещё лежала поверх его руки. Она чувствовала, как мышцы под её пальцами чуть напряглись. Потом его рука медленно, плавно отпустила её, но не полностью — просто ослабила хватку, как будто он разжал пальцы, но ладонь всё равно осталась на ней. И в ту же секунду, как только он ослабил хватку, в комнате что-то изменилось. Не звук. Давление. Как будто воздух стал тяжелее. Как будто стены чуть приблизились. Кожа на руках покрылась мурашками без малейшей причины — не потому, что ей холодно, а потому, что что-то вокруг неё смотрит. Не он. Не глазами. Дом. Минсо не двинулась. Сердце само ускорилось, резко. Чистый инстинкт. — Ты это чувствуешь? — прошептала она. — Да, — сказал он. Очень спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, как говорят люди, когда не хотят, чтобы тот, кого они держат, понял насколько всё не ок. — Это… оно? — шёпотом. — Это дом, — ответил он. Она сглотнула. — Дом меня ненавидит. — Дом не… ненавидит тебя, — сказал он, и на слове «не» сделал микропаузу, как будто подбирал формулировку. — Он не понимает. Он чувствует движение. Сдвиг. Для него это опасно. — Опасно для него или опасно для тебя? — спросила она. На этот раз он не ответил сразу. Она знала, что это значит. — Ага, — тихо сказала она. — Для тебя. Комната снова стала чуть-чуть другой. Минсо повернула голову и в полутьме заметила то, чего не было ещё вчера. Зеркало. Тонкое, высокое, в узкой резной раме, которое она уверена на сто процентов — не стояло в этой комнате до этого. Она бы его заметила. Сейчас оно было в углу, у стены, почти спрятано в тени. И отражение в нём было… неровным. Не как в старом стекле. Хуже. Отражалась она. Чуть бледнее, чем на самом деле. С распущенными волосами, в рубашке, в его руках — потому что да, в зеркале его не было. Опять. Ни тени, ни контура. Только её тело и пустота позади неё, где в реальности лежал он. Но на этом пустом месте отражение мерцало. Темнело. Как будто что-то пытается проступить. Как будто само зеркало знает: он есть. Он рядом. Но оно не может показать его — и злится. Минсо тихо выдохнула. — Это очень ненормально. — Да, — согласился он ровно. — Он всегда так делает? Замок? — Нет, — честно сказал он. — Никогда. Вот тут она в первый раз реально почувствовала, как к ней подкатывает не просто любопытство, а тревога. Холодная, тонкая. Она не знала, каким он был «до неё». Только видела фрагменты. Но она знала одно: «никогда» от вечного существа — это не просто слово. Это большая цифра. И замок “никогда” так себя не вёл. До неё. Её гортань на секунду пересохла. — Чонгук… — Я рядом, — сразу сказал он. — Я знаю, — выдохнула она. — Я… знаю. Просто… он сейчас пытается меня выгнать или…? — Или убедиться, что ты не останешься, — сказал он тихо. Она моргнула. — Прости, что? Он чуть сжал её снова, не давая подняться. — Дом никогда не был… добрым. Он не про добро и зло. Он про равновесие. Он помнит кровь, он помнит клятвы, он помнит чужие шаги. Но он не помнит, что кто-то оставался рядом со мной не из страха. Он не знает, что с тобой делать. — То есть, — медленно проговорила она, — замок ревнует меня не к тебе. Замок ревнует меня… к тому, кем я могу для тебя стать. Пауза. Он не сказал «да». Но он и не сказал «нет». Этот пробел прозвучал громче, чем любое слово. Где-то в стенах, как будто в ответ, едва слышно прошелестело. Будто ткань провели по камню. Или пальцы по внутренней стороне стены. Как будто дом вздохнул. — Охренеть, — прошептала она. — Отлично. Просто супер. Хотела писательскую карьеру — получила конфликт с ревнивой недвижимостью. Он тихо хмыкнул. Совсем чуть-чуть. И только после этого ослабил хватку настолько, чтобы она смогла перевернуться к нему лицом. Она повернулась осторожно. Медленно. Почти как будто боится спугнуть момент. И оказалась к нему грудью. Их тела легли друг к другу естественно, будто они делали так не раз, а всегда. Лоб — почти у его подбородка, её рука — на его груди, его ладонь — на её талии. Она вскинула взгляд. Он был близко. Очень близко. Этот ракурс — почти слишком честный. Она видела его глаза. Видела то, как тень от ресниц падает на скулы. Видела линию рта. И то, что она впервые замечала отчётливо: он… устал. Так устал, что это прописано в каждом миллиметре его лица. Но под этой усталостью теперь есть ещё что-то. Что-то, похожее на “держись ещё чуть-чуть, держись ради этого”. Ради кого-то. Ради неё? Она сглотнула. — Ты выглядишь… — начала она и остановилась. — Осторожно, — предупредил он спокойно. — Подбирай слова, Минсо. — …красиво, — закончила она просто. Он моргнул. Лёгко, почти бесзвучно. Так, будто она его ударила не по самолюбию — по чему-то нежному. — Это не то, — сказала она тихо. — Не красиво, в смысле… просто лицо. Ты выглядишь… живо. Он не ответил. Но в глубине его взгляда на секунду вспыхнуло что-то тёплое. Настоящее. Секунда тишины. Они просто смотрели друг на друга. И именно в эту секунду замок сменил тактику. Вся комната будто стала на полтона холоднее. Не ледяной холод, а холод, как когда ты открываешь окно зимой и в комнату затягивает уличный воздух. Холод, который не кусает, а медленно, настойчиво лезет под кожу. Тени у стен потянулись. Реально потянулись. Как будто свет чуть сдвинулся и они стали длиннее, чем должны быть. Зеркало в углу дрогнуло и медленно повернуло раму на полсантиметра — хотя к нему никто не прикасался. Минсо вдохнула резко. Её тело сработало первым. Не потому что “ой, страшно”. Не из ужаса. А потому что она очень чётко почувствовала: её вытесняют. Не “убить”. “Выйди. Это не твоё место. Это не твой свет. Это не твой дом. Отойди от него.” Чистая ревность. Она дёрнулась — неосознанно, чуть назад, чуть от него, как будто туда, где давление слабее. И он поймал это мгновенно. Его рука на её талии стала крепче. Он почти не двинулся всем телом — просто сжал её так, чтобы она не смогла отступить. — Нет, — сказал он в воздух. Не ей. Замку. Просто “нет”. Минсо прямо почувствовала, как это «нет» разошлось по комнате. Как будто звук не ушами, а кожей. Как будто камень в стенах услышал команду. На секунду давящее чувство отступило. Не исчезло — но отступило. Она выдохнула и вдруг поняла, что у неё трясутся пальцы. — Ух ты, — прошептала она. — То есть мы сейчас буквально спорим с архитектурой за право полежать спокойно. Это… довольно романтично. — Ты дрожишь, — сказал он, не отпуская её. — Я не дрожу, — тут же возразила она рефлекторно. — Минсо, — его голос стал ниже, тише, — ты дрожишь. Она фыркнула. — Ладно. Может, немножко. Просто, эээ… не каждый день стены пытаются меня морально выдворить, потому что я заняла «его место». Он вдохнул глубже. На секунду закрыл глаза. — Это моё, — сказал он медленно, отчётливо. Каждое слово — как печать. — Это моё. Она — моя гостья. Мой выбор. Ты не тронешь её. И вот сейчас изменилось что-то важное. Не в воздухе — в нём. Она впервые услышала у него в голосе не холодный приказ и не усталый контроль. Там прозвучало собственничество. Жёсткое. Невозможное. Невежливое. “Она — моя.” И у неё внутри всё повело. Горло пересохло мгновенно. Сердце врезалось в рёбра. Жар резко ударил в лицо, в шею, в уши. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Слушай, — сказала она уже другим голосом. Почти спокойным. — Если замку так плохо от того, что я рядом с тобой… может, мне реально стоит подняться, пойти… не знаю… в библиотеку, в коридор, в соседнюю башню… Он напрягся так резко и так ощутимо, что она почувствовала это спиной. — Нет, — сказал он. Это «нет» было жёстким. Не злым. Опорным. Как будто он поставил ногу и сказал: вот тут граница. Она замолчала. Не из страха. Потому что это «нет» не звучало как «запрещаю». Оно звучало как «я не позволю тебе сделать то, что сделает тебе больно». Он добавил тише: — Не сейчас. Она медленно вдохнула. — Тогда что мы делаем? Он замолчал. Подумал. И сказал: — Встаём. И идём. Она моргнула. — Куда? — Хочу, чтобы дом посмотрел на нас в коридорах, — спокойно ответил он, как будто это вообще нормальная, абсолютно логичная задача на утро. — Здесь он ведёт себя слишком… прямолинейно. Она присвистнула. — Сорян, что? — Здесь он ревнует, — сказал Чонгук. — В коридорах он работает. Там он думает. Мне нужно понять, что он собирается сделать с тобой. — Прекрасно, — пробормотала она. — То есть утреннее свидание у нас сегодня — “показать замку, что я ещё здесь”. Очень романтично. Цветы будут? — Я могу принести тебе цветы, если ты хочешь, — абсолютно серьёзно сказал он. Она захлебнулась смешком. — Я… это была шутка. — Я знаю, — сказал он. — Но могу. Боже. Она ненадолго закрыла глаза рукой. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? — Что я могу принести тебе цветы, — спокойно повторил он. — Да, — она уткнулась лбом ему в ключицу. — Потрясающе. Окей. Встаём. Он разжал руки только тогда, когда она сама начала отодвигаться. Плавно. Неспешно. Ни одного резкого жеста. И всё равно, стоило ей отойти на ширину ладони, воздух снова стал тяжелее. Не душащим — нажимающим. Минсо села на кровати, убирая волосы с лица. Его рубашка, которую она носила, чуть сползла с одного плеча. Она не поправила. Пусть. Так теплее. Она встала. И вот тогда впервые за всё это время она посмотрела на него не из-под руки, не вполуповорота, не сквозь сон, а полностью. Чонгук сидел на краю кровати, опираясь ладонями о матрас. Тёмная рубашка упала с одного запястья, обнажая предплечье — бледное, контурное, сильное. Волосы чуть растрёпаны. Губы — покрасневшие. Веки тяжёлые. Он выглядел… нестерпимо живым. Живым и в то же время не до конца реальным. Она поймала себя на том, что глотнула. Он это увидел. Конечно увидел. Глаза у него чуть сузились — не хищно, нет. Просто будто он фиксирует что-то важное. Как учёный, который делает пометку. Только в этот раз «пометка» была о ней. Это странное электричество между ними вспыхнуло сразу. Ударило в воздух. Горло пересохло. Её сердце ушло куда-то в живот и там зажалось узлом. Он медленно поднялся. Ни звука. Это всегда поражало её. Даже теперь, даже после нескольких дней с ним — то, как он двигается. Он не был бесшумным ради эффекта. Это было для него естественно. Как вода течёт без звука по камню. Как ночной зверь переходит из тени в тень. Когда он подошёл ближе и встал почти вплотную, она невольно подняла взгляд. — Если сейчас замок начнёт шипеть, — пробормотала она, — знай: я не виновата. — Это я виноват, — тихо ответил он. И это «я виноват» не было сожалением. Это было скорее «я отвечаю». Как будто он сказал дому: претензии ко мне. Она не успела ничего ответить. Он протянул руку и поправил падающий на её плечо край рубашки. Пальцы чуть коснулись кожи у ключицы. Она вдохнула. И не выдохнула сразу. Касание было… аккуратным. Но оно обожгло. И не из-за температуры. Из-за намерения. Из-за того, что в этом не было «осторожно, вдруг разобьётся». В этом было «моя». Тут же — прямо тут же — замок ответил. Где-то в стене прошёл низкий, очень тихий гул, похожий на недовольный выдох. Шторы у окна чуть дрогнули, хотя воздуха не было. По камню пола словно прошла еле ощутимая вибрация. Минсо усмехнулась. — Кажется, кто-то против того, чтобы ты ко мне прикасался. — Да, — сказал он. — И мы… что делаем в этой ситуации? — её голос всё ещё был тихим, но уже не дрожал. Пульс да, дрожал. Голос — нет. — Мы выходим, — ответил он. И это было не «убегаем». Не «спасаемся». Это было «мы идём и даём ему посмотреть, что мы идём вместе». Она неожиданно почувствовала гордость. Даже не за себя. За него. То, как он это сказал — спокойно, просто, без театра — было намного сильнее любых «я тебя защищу» из дешёвых историй. Он не делал вид, что он герой. Он просто поставил факт: «мы выходим вместе». И всё. МЫ. Не «я». Не «я тебя куда-то отведу». «Мы». Это выстрелило ей прямо в грудь. Она вдохнула и кивнула. — Ладно. Покажем замку, что у нас свидание. Он почти, почти улыбнулся. Коридоры ждали. Это было очень отчётливо. Когда дверь в комнату открылась, Минсо буквально почувствовала, как воздух снаружи ударил ей в лицо. Холоднее, чем в спальне. Густой. Те коридоры, что она видела раньше, казались тогда пустыми. Сейчас — нет. Сейчас они были словно… внимательными. Высокие арки тянулись в полумрак. Окна, закрытые тяжёлой тканью, пропускали только очень бледный свет. По стенам висели картины — те самые старые портреты, потрескавшиеся, выцветшие, но не до конца мёртвые. И все они будто смотрели. Не буквально. Глаза на них не шевелились. И всё же было ощущение, что она, Минсо, стала точкой, к которой повернут каждый взгляд. Она шагнула за порог. И мгновенно замок попытался её оттолкнуть. Не физически. Но так, что она это почувствовала телом. Лёгкое головокружение. Давление в ушах, как перед взлётом. Под коленями вдруг стал неровный пол, хотя зрительно он был ровным. Пространство сказало ей: «Стой. Вернись». Рука. Его рука. Он просто взял её за руку. Пальцы сомкнулись на её запястье, чуть ниже ладони. Не с силой. Не собственнически. Ровно настолько крепко, чтобы она не пошатнулась. И всё. Давление спало до терпимого. Она тихо выдохнула. — Окей. Окей. Принимается. Новое правило: не отпускать. — Я и не собирался, — ответил он. Она посмотрела на него сбоку. Чонгук шёл рядом, как будто он делал это всегда. Его профиль был сосредоточенным. Взгляд не бегал, но отмечал всё. Каждый изгиб стены. Каждый поворот. Каждую тень. Она чувствовала от него спокойствие. Но это было то спокойствие, в котором скрывается готовность перегрызть горло всему этому дому, если он сделает шаг не туда. И это было… красиво. — Ты всегда такой? — тихо спросила она. — Какой? — даже не обернулся. — Вот этот, — она кивнула на него подбородком. — Спокоен, но готов убить весь мир ради того, кого держишь за руку. Он перевёл взгляд на неё на секунду. Чуть приподнял бровь. — Это формулировка? — Это наблюдение, — ответила она. Он не ответил. Но пальцы на её запястье сжались на долю секунды крепче, почти незаметно. Она почувствовала это до мурашек. Они шли медленно. Не потому что он не мог идти быстрее — она уже знала, что он может перемещаться так, что она даже не успеет моргнуть. Он шёл медленно ради неё. Ей было странно от этого. В хорошую сторону. Проходя мимо одного из высоких зеркал в резной раме, она повернула голову. И сразу остановилась. — Чонгук, — позвала она тихо. — Смотри. Он тоже остановился, не отпуская её. В зеркале отражалась галерея. Стены. Портреты. Она. Чуть бледнее, чем в жизни, но — она. Её растрёпанные волосы, его рубашка на ней, открытая ключица, рука, которую он держит. Его — нет. Но. Там, где должна была быть его фигура, зеркало не было пустым. Оно было… смазанным. Как будто кто-то провёл ладонью по ещё непросохшей краске. Как будто старается нарисовать его заново, но не может удержать линию. И эта “смазанная” тень тянулась к ней. К её отражению. Чуть ближе, чем реально стоял он. Минсо сглотнула. — Он пытается тебя показать. — Да, — тихо сказал он. — Это потому что… я с тобой? Он посмотрел на отражение, потом на неё. — Это потому что ты — а не кто-то другой. Она резко посмотрела на него. Ответ, казалось бы, простой. Но сказано это было таким ровным голосом, таким спокойным, будто он только что сообщил ей что-то обыденное. И именно это ударило сильнее всего. Она вдохнула. И в этот же момент замок снова шевельнулся. Шёпот. Не слухом. Кожей. Очень слабый, но ощутимый. Именно ей. Как если бы кто-то нагнулся к самому уху и сказал очень тихо: не твоё не твоё не твоё не твоё не твоё Она вздрогнула. — Эй, — он тут же поймал её вторую руку и развернул к себе. — Смотри на меня. Она подняла голову. И посмотрела. Ошибиться было невозможно. Когда он смотрел прямо на неё — замок отступал. Не исчезал. Нет. Но отступал. Как хищник, который не решился прыгнуть, потому что рядом другой хищник, покрупнее. Его ладони держали её за запястья. Её руки оказались между ними. Близко. Очень близко. Она чувствовала тепло — не тела. Его внимания. — Это он? — прошептала она. — Дом, — кивнул он.— Он хочет, чтобы ты ушла. Он тянет тебя в сторону. — А ты? Он чуть наклонился. Его голос понизился. — А я хочу, чтобы ты осталась. Она сглотнула. — Это звучит как признание. — Это и есть признание, — сказал он просто. Она на секунду вообще забыла, как дышать. Несколько ударов сердца — только они и тишина. Коридор вокруг будто стал уже, ниже, темнее. Тени вдоль стен дрогнули, как будто комнату слегка качнуло ветром. Где-то далеко по камню прошёл глухой звук, будто старые двери сами собой закрылись. Но никакая тень уже не тянулась к ней. Не толкала. Не давила в уши «уходи». Он держал её — и этого, похоже, было достаточно, чтобы замок понял границу. Минсо стояла прямо напротив него. На расстоянии одного шага. Одного движения. Одной глупости. Она чувствовала, как в горле встаёт теплом. В груди — давит. Слабо. Красиво. Больно. Счастливо. Страшно. — Чонгук, — выдохнула она тихо. — Мне… хорошо с тобой. Даже когда страшно. Он моргнул. И то, как он на неё посмотрел в этот момент, заставило её сердце провалиться. Не голодно. Не опасно. Не как на вещь. Не как на еду. Как на то, что он больше не думал когда-то иметь. Как на «моё». — Хорошо, — сказал он. Очень тихо. Почти как молитву, которую он себе не позволяет, но всё-таки шепчет. — Тогда мы остаёмся. И в этот момент она поняла две вещи. Первая: замок действительно ревнует. Он не понимает, почему кто-то может быть рядом с ним — с ним — не из страха, не из подчинения, не из проклятия. Это новое. Это ломает ему привычную структуру. Поэтому он её выталкивает. Вторая: он не собирается её отдавать. И это было… да. Опасно. И да. Правильно. Она выдохнула. — Ладно, — сказала она. Голос дрожал чуть-чуть, но не от страха. — Значит так. Я, ты и замок, который меня ненавидит. План на сегодня: выгуливаем нашу токсичную полтергейст-девственность по коридорам и делаем вид, что всё нормально. Он на секунду завис — а потом очень медленно выдохнул так, будто пытается не засмеяться вслух. — Да, — согласился он. — Примерно так. Она кивнула, сцепив пальцы с его. — Веди, хозяин дома. Слово «хозяин» зазвенело в воздухе как-то странно. Тени по стенам отозвались гудением, как будто замок запомнил. Он повёл. Они шли вдоль галереи, и Минсо чувствовала, как постепенно дом… осматривает их. Ничего не летело, не падало, не ломалось. Но пространство постоянно чуть менялось. То коридор будто удлинялся на шаг, то наоборот сжимался, и им приходилось идти ближе, почти плечом к плечу. Она подозревала, что это не случайно. Каждый раз, когда расстояние между ними хоть немного увеличивалось — буквально на полшага — воздух холодел. Тени сгущались. Где-то вдоль стен появлялись еле слышные, зудящие, неприятные шёпоты. Каждый раз, как только она снова оказывалась ближе к нему — под руку, в ладонь, под его взгляд — всё утихало. Она всерьёз не знала, смеяться ей или нервно плакать. — То есть, — пробормотала она, когда они повернули за угол и перед ними открылась узкая арка, ведущая вниз по короткой лестнице, — чтобы не злить замок, нам с тобой буквально нужно держаться за руки? — Да, — без тени стыда ответил он. Она хмыкнула. — Больше похоже, что это твоё условие. На это он не ответил. И это молчание, честно, ответило лучше любых слов. Она посмотрела на него сбоку. Он был напряжён. Но не из-за замка — из-за неё. У него челюсть была сжата, как тогда, когда он душой держал себя в руках у кровати, в тот момент, когда она порезалась. Только сейчас в этом не было голода. Сейчас в этом было желание. Желание защитить. И желание не отпускать. Этот коктейль накрыл её жаром. Она почувствовала, как дыхание стало глубже. Он заметил. Конечно заметил. — Замок успокоился, — сказал он негромко. — Как ты понимаешь? — прошептала она. — Его тени больше не тянутся к твоей шее. Она сглотнула. — Люблю, когда утром мне говорят такие вещи. Он чуть повернул голову, глядя прямо на неё. — Это было не утро. Она фыркнула. — И ты опять милый. Он молчал секунду — и сказал очень тихо: — Только с тобой. Это было почти как шаг в пустоту. Она остановилась. И он остановился тоже. Они замерли прямо посреди коридора, где стены чуть сходились, и на полу было пятно выцветшего ковра, и где-то далеко тянуло холодом камня. Она стояла к нему лицом. Он — к ней. Их руки всё ещё были переплетены. На расстоянии одного шага. Она смотрела на него и чувствовала, как в груди всё сжимается. Ей хотелось… и она даже не знала слова. Не просто коснуться. Не просто поцеловать. Ей хотелось упасть в него. Просто позволить себе быть в этом. Позволить себе принадлежать. А от одной мысли об этом внутри всё зажглось и стало почти больно. Она выдохнула. — Чонгук. — Мм. — Мне не хочется уходить, — призналась она почти шёпотом. — Ни из этой комнаты. Ни из этого коридора. Ни из… — она чуть дёрнула рукой, всё ещё сжатой в его пальцах. — Вот этого. Он смотрел на неё молча. Смотрел так, будто слышал не только слова, а то, что она не договорила. Замок вокруг них снова шевельнулся — не злой, не грубый. Скорее, как зверь, который навострил уши. Который ждёт. И она знала. Она знала, что это — точка. На грани. Дальше будет то, что изменит их навсегда. Дальше — не просто «я рядом». Дальше — уже выбор. Его. Её. Оба. Именно здесь, в этом узком коридоре с выцветшим ковром и темнотой, которая слушает с интересом, но больше не толкает её прочь. Она вдохнула. — И да, — сказала она очень спокойно. — Мы, кажется, только что официально разозлили твой дом. Он ответил не сразу. Секунда. Две. Его взгляд стал темнее. Голос — ниже. — Да, — сказал он. — Кажется, да. Она улыбнулась самыми уголками губ. — Отлично, — прошептала она. — Пускай привыкает. Он смотрел на неё так, будто пламя свечи внутри глаз стало выше. А замок вокруг затаился. Задержал дыхание. Коридор дышал. Это было самое странное: не она, не он — коридор. Замок. Он будто остановился, замолк, но не исчез. Как зверь, который лёг и уткнулся мордой в лапы, но всё равно следит, всё равно слушает, всё равно готов рвануться. Минсо чувствовала это буквально кожей. Тишина не была пустой. Она была натянутой. И стоило ей подумать, что вот сейчас — сейчас всё стихло, — как свет слегка дрогнул. Не от свечей (их тут не было зажжённых). От чего-то другого. От самой стены. Свет скользнул по камню и задержался на них обоих, на их фигурах — так, будто замок специально вытащил их из полумрака и сказал себе: «смотри». Он смотрит. Он признаёт, что они стоят вместе. Он это фиксирует. Она вдруг поняла, что нервничает не потому, что здесь жутко. А потому что чувствует себя как в момент, который потом уже нельзя будет отменить. — Ну, — выдохнула она, чтобы хоть что-то сказать. — И что теперь? Он не ответил сразу. Он стоял перед ней, так близко, что между ними оставалось буквально одно неверное движение. Всё в нём было собранным, как натянутая струна: плечи, шея, линия челюсти. Он держал себя. Прямо. Слишком прямо. Так, как держатся те, кто очень привык сдерживаться. Она не понимала, почему это делало его ещё красивее. — Теперь, — сказал он наконец, и голос у него стал ниже, чем обычно, — дом будет смотреть. Она хмыкнула. — Пусть смотрит. Ему полезно. Он поднял на неё взгляд. Это был тот самый взгляд. Тот, от которого у неё всегда чуть перехватывало горло. Не просто жадный, не просто hungry, не просто «я хочу». Нет. Глубже. Тот, где он смотрит так, будто уже знает её изнутри, как будто успел выучить, как она дышит, как моргает, как говорит его имя. Тот, где он не прячется за вечность. Тот, где в нём ещё есть человек. И именно этим взглядом он прошептал: — Минсо. Она вскинула глаза. — Мм? — Я не собирался этого говорить сегодня. «Этого» — прозвучало, как будто он знает, что это изменит всё. Она не знала, готова ли она к этому. Знала только, что не хочет, чтобы он замолчал. — Тогда скажи, — шепнула она. Он выдохнул. Медленно, почти срываясь. — Я хочу тебя. Эти три слова ударили так, что у неё на секунду кто-то просто выключил ноги. И это не было «хочу тебя» из порнографической сцены. Не низко, не грязно. Он не тянул это слово, не делал его липким. Он сказал это так, будто признался в том, что уже давно держит в зубах, чтобы оно не сорвалось. Чисто. Голыми руками. Вот так. Она почувствовала жар. Сразу. Горло — сухое. Низ живота — как будто туда упало что-то тяжёлое и тёплое одновременно. То самое чувство, которое не перепутаешь ни с чем. Не просто «мне нравится этот человек». Это было то, из-за чего тело само делает шаг ближе ещё до того, как мозг согласился. Она сделала шаг ближе. Не думая. Он не отпрянул. Он не двигался вообще. Как будто боялся спугнуть. Она заговорила не сразу. Ей пришлось сглотнуть, чтобы голос вообще вышел. — Это… очень прямо, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. Глаза темнее. Зрачки расширены, почти до чёрного. Дыхание уже не идеально ровное. И это было новое. Это было… много. Она провела языком по губам, и в этом движении было слишком много признаков того, что она чувствует, — он поймал это глазами. — Правда в том, что это… взаимно. Он выдохнул. Тяжело. Громче. Она видела, как у него дрогнула челюсть, как на секунду вздулась вена на шее. Он от этого стал выглядеть более живым, чем любое утро. Смешно, но правда. Минсо усмехнулась чуть-чуть, нервно. — Ты вообще понимаешь, как на меня смотришь? Потому что если ты продолжишь, я… Она не закончила. Он закончил за неё, но не словами. Движением. Он двинулся. Он не наклонился к ней рывком. Не схватил резко. Всё случилось мягко, как будто он влился в то расстояние между ними, которое и так уже горело. Одна ладонь легла ей на талию. Уверенно. Без вопроса. Не давя, но держа. Вторая — поднялась, раскрылась на её шее, большим пальцем коснулась линии челюсти. И он просто вытащил её ближе. Минсо вдохнула — и не успела выдохнуть. Его лицо оказалось прямо перед её лицом. Настолько близко, что она чувствовала вкус его дыхания. Настолько близко, что любой шорох её ресниц должен был касаться его кожи. Чонгук говорил тихо. Голосом, от которого у неё по спине побежали мурашки. — Ещё шаг — и я не остановлюсь. Она услышала не угрозу. Не предупреждение. Обещание. Она ответила почти шёпотом, но уверенно: — Я не просила тебя останавливаться. Его пальцы на её талии дёрнулись. Он закрыл глаза, как будто это было ударом — и в этом движении было столько сдержанного напряжения, что у неё в груди всё просто вспыхнуло. И он поцеловал её. Не аккуратно. Не пробуя почву. Не “можно?” Так, как будто больше нельзя было не поцеловать. Губы накрыли её губы жадно и честно. На этот раз без осторожности. Не хрупко. Не вежливо. Сразу глубоко. Сразу так, что у неё в ногах стало мягко, как в вате. Она ответила мгновенно. Рефлексы тела быстрее мыслей. Её пальцы схватили его за рубашку в районе груди, сжимая ткань, будто она держится за него, чтобы не провалиться в пол. Она прижалась ближе. Грудью к нему, бёдрами — почти. Почти. Он издал звук. Низкий, глубокий, рваный. Его рот стал ещё настойчивее. И это не было грубо. Это было… голодно по ней. По ней. Не по крови. Не по пульсу. По её. Как будто он наконец получил доступ к чему-то, чего не имел столетиями. Она почувствовала, как это отзывается внизу живота. Теплом, давящим, по-настоящему физическим желанием. Его рука на её талии сжала крепче, притягивая. Второй рукой он держал её за шею, большим пальцем едва касаясь линии её нижней губы, как будто хотел почувствовать, как она раскрывается для него. Её дыхание сбилось. Его — тоже. Поцелуй стал глубже, чуть медленнее, но от этого только тяжелее. Его язык скользнул по её губам, и у неё вырвался тихий, почти невольный, уязвимо-честный звук в его рот. Он ответил так, будто этот звук сорвал последнее ограничение. Теперь он целовал её так, будто это уже не только «хочу», а «мне нужно». Рука на её талии опустилась чуть ниже. Всего на пару сантиметров. Достаточно, чтобы его пальцы легли на её бедро, чтобы чуть потянуть её к себе, чтобы её тело, само по себе, без её согласия, натурально встало ближе к нему. Давление между их животами стало ощутимее. Теплее. Гораздo ближе к опасной границе. Замок отреагировал. По стенам прошёл глухой, едва слышный треск — как будто где-то очень далеко каменная кладка дала микротрещину. Воздух вокруг них стал гуще. Холоднее. Почти злой. Но не ударил. Минсо в полсекунды поняла, что происходит. Замок ревнует. Сейчас. Его ревность не абстрактная. Это не просто “мне не нравится, что она здесь”. Это “мне не нравится, что он сейчас тебе принадлежит”. Давление в воздухе было не на неё, не на него. На них вместе. И с этой мыслью пришло странное, бешеное чувство — смесь адреналина с чем-то похожим на гордость. Она оторвалась от его губ ровно настолько, чтобы успеть прошептать против них следующее: — Тогда у замка сегодня будет тяжёлый вечер. Он рассмеялся в её рот. Низко. Глухо. Его лоб прижался к её лбу, дыхание тяжёлое, глаза всё ещё закрыты. И этот смех был как едва удерживаемый рык. — Да, — сказал он, почти касаясь её губ. — Будет. Она смотрела на него. В таком расстоянии, что видела каждую дрожь его ресниц. Каждую тень на скулах. Его губы были покрасневшие от поцелуя, влажные. Лицо — напряжённое, но не от злости. От желания. У неё внутри всё сжималось. Она чувствовала, как тело толкает вперёд, ближе, ближе, ещё ближе, просится к нему, как будто это естественное продолжение их разговора. Пульс стучал так, что казалось — весь коридор его слышит. Он дышал резко. Уже не ровно. Не идеально. Рвано. По-человечески. — Минсо, — сказал он хрипло, прямо ей в губы, не отстраняясь ни на миллиметр. — Я хочу тебя так сильно, что это пугает даже меня. У неё в животе всё просто рухнуло. Потому что вот оно. Это уже не игра. Это не красивая фраза. Не попытка произвести впечатление. Это было признание, которое он, похоже, никогда до этого никому не говорил. Слова ударили, и вместе с ними пришло тепло, которое залило всё от горла до низа живота. Она шепнула: — Это не пугает меня. Он резко вдохнул. Его рука снова сжала её бедро, чуть поднялась по боку, медленно, но уверенно, оставляя за собой ощущение тепла, которое пробегало по коже, даже сквозь ткань. Другой рукой он всё ещё держал её за шею, его пальцы легли чуть ниже уха, большой палец остался у линии её нижней губы, как будто он до сих пор удерживал этот поцелуй. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. И они оба знали, что они стоят на грани. Ещё один шаг — и это уже не просто поцелуй. Это уже ночь. Он склонился ближе, так, что его губы почти касались её рта, и прошептал ей, тихо, почти не издавая звука, так, как будто это не для замка, не для стен, не для прошлого — только для неё: — Ещё шаг — и я не остановлюсь. Она улыбнулась. Маленько. Грешно. Совершенно осознанно. — Я не просила тебя останавливаться. Он зажмурился на секунду. И у неё мелькнуло: всё. Он сорвётся. Он возьмёт её прямо здесь, при этих камнях, под этим гулом замка, и ей будет плевать, слышат ли стены. Но он не двинулся дальше. Не потому что не хотел. Потому что он в последний момент поднял голову на полсантиметра, прижал лоб к её лбу, и выдохнул так, будто вытолкнул из себя зверя. — Замок, — сказал он глухо, не открывая глаз, будто борясь не с ней, а с домом. — Уже сейчас думает, что ты забираешь меня у него. Она сглотнула, голос почти сорвался в шёпот: — Может, так и есть. Он открыл глаза. Медленно. Посмотрел прямо в неё. На секунду в его взгляде сверкнуло что-то острое, опасное, что-то, что могло бы напугать любого другого живого. Вечность. Сила. Голод. Право. Но потом это резкое ушло, и осталось другое. Тёплое. Человеческое. Для неё. — Это уже неважно, — сказал он. Она моргнула. — Почему? — Потому что я не отдам тебя ни ему, ни тьме, ни никому. Понимаешь? Она дышала часто. Горячо. Губы всё ещё горели от его рта. Спина ломила от того, как он держал её. Голова гудела от его слов. Понимала ли она? Да. И это было страшно. И это было прекрасно. Она кивнула. Он провёл большим пальцем по её нижней губе. Медленно. Почти ласково. Как будто запоминал. Глаза не отрывая. И это было таким интимным, что у неё по коже пробежало электричество. — Сегодня ночью, — сказал он тихо. Не обещание. Констатация. Решение. — Ты будешь со мной. У неё перехватило дыхание. Он сказал это так, как будто это естественно. Не вопрос. Не «можно?» Не «если хочешь». Как «ты дышишь» или «ты здесь». Она почувствовала, как живот сжался приятно и резко. — А замок? — прошептала она, едва успевая думать. Он чуть усмехнулся. Медленно. Опасно красиво. — Пусть привыкает. Она выдохнула, и вместе с выдохом из неё ушло всё сопротивление. Всё «надо подумать», всё «это слишком быстро», всё «нельзя позволять себе чувствовать». Всё осталось на холодном каменном полу этого коридора. Теперь было только тело к телу, дыхание в дыхание, его рука на её бедре, её пальцы, всё ещё сжимающие ткань его рубашки, и знание — да. Она остаётся. И не просто остаётся в замке. Остаётся с ним. Замок вокруг них снова низко загудел. Протяжно. Ревниво. Как если бы сдавленный голос прошипел: моё. Но он уже не толкал её прочь. Не пытался выбраться между ними. Он просто наблюдал. Злился. Сжимал стены. Дрожал. Но не разрывал их. И это было самой честной победой, которую она могла представить. Чонгук наклонился ещё раз. Очень медленно, давая ей время отступить, если она передумает. Она не отступила. И он поцеловал её снова — не так яростно, как в первый раз, но глубже. Дольше. Теплее. С той тягучей, тёмной нежностью, от которой у неё внутри всё просто плавилось. Этот поцелуй уже не спрашивал «можно?». Этот поцелуй говорил «будет». И она ответила ему всем телом: «да». Когда он оторвался наконец, он не ушёл далеко. Остался близко. Лоб к лбу. Губы к губам. Дыхание в одно дыхание. Его голос — хриплый, низкий, чужой даже ему самому. — Ночь будет длинной. У неё дрогнули губы. — Хорошо. — И дом будет против. — Пусть наблюдает, — прошептала она. Он выдохнул коротко. Почти с улыбкой. Пальцы на её бедре чуть сжались, как обещание. Другой рукой он провёл по линии её шеи и затылка, оставляя после себя электричество. — Тогда, — сказал он, — пускай учится терпеть. И замок, как будто в ответ, низко, обиженно застонал в глубине камня. Но не посмел разжать его рук.