Bound by blood

Подхватив девушку за бёдра, Чонгук понёс её в свою комнату, не отрываясь от её таких желанных губ. Минсо, крепко вцепившись в его плечи, с тем же жгучим желанием отвечала на каждое прикосновение — такие приятные, такие нужные ласки. Они не замечали ничего вокруг. Для него существовала только она. Для неё — только он. Положив девушку на кровать, Чонгук навис над ней. Несмотря на холод его кожи, Минсо всем телом ощущала исходящий от него жар. И от этого чувства внутри зарождалось что-то новое — странное, сильное, живое. Комната была наполнена мягким светом свечи и запахом старых книг; девушка была так возбуждена, что меньше всего ей хотелось видеть Чонгука в одежде. Не отрываясь от его губ, она нетерпеливо начала расстёгивать его рубашку. — Ты так сильно меня хочешь? — прошёлся тихий, вкрадчивый голос. — Да... — выдохнула она, ничего не отрывая от его губ. Его глаза блеснули ярким, гипнотическим красным; это не пугало её — наоборот, заводило ещё сильнее. Он схватил её за бёдра; Пытаясь сдерживать себя, он всё сильнее прижимал её к себе. Когда рубашка уже лежала на полу, он приподнялся и заметил её взгляд. Ей хотелось смотреть, трогать, чувствовать. Он уловил эти мысли и, взяв её ладонь в свою, приложил её горячую руку к своему торсу. Только от этой картины узел возбуждения у Минсо сжимался всё сильнее. Он нервно проглотил слюну. — Тебе приятно? — спросила она, глядя прямо в его лицо. — Не можешь себе представить, как. — тихо ответил он и снова наклонился за поцелуем. Она, став смелее, блуждала руками по его телу; свет из оконной щели играл на его мышцах, которые напрягались при каждом её прикосновении. Он был слишком красив, слишком манящ, и дыхание её всё сильнее перехватывало. — У тебя сейчас так быстро бьётся сердце. — произнёс он, почти не отрываяся от её губ. — Тебя это удивляет? — прошептала она, и в её животе будто встрепенулись бабочки. — Нет, меня это радует. — его взгляд стал мягче, нос коснулся её шеи. Он зарывается носом в её шею; боже, как же она пахнет. Первый поцелуй был лёгким, почти невесомым, и тут же прорвался её первый стон. Он на минуту остановился, думая, не показалось ли ему — разве стоны могут звучать так прекрасно? Ещё поцелуй, ещё стон; он впился в её шею поцелуями, лишь бы она не прекращала. — Чонгук... — вырвалось одно слово, словно ключ, который снял последние преграды. Слово было достаточным: глаза потемнели, он оставил последний поцелуй на её шее и встал. Рубашка девушки отлетела в сторону, пуговицы глухо звякнули о пол. — Ты так пахнешь. Боже, как же вкусно ты пахнешь. — прошептал он, почти безумно. Лифчик оказался там же, где и рубашка — на полу среди рассыпавшихся пуговиц. Его глаза были тёмно-красные, клыки чуть виднелись; губы опухли от поцелуев, но ему было мало — мало её тела, мало звуков, мало поцелуев. Он поймал губами её правый сосок; её стон почти сразу отвечал. Языком играя с бусиной, он помогал ей избавиться от оставшейся одежды. — Ты так прелестно стонешь, боже, я не хочу, чтобы ты прекращала. — шептал он, будто боясь потерять каждое её дыхание. — Тогда не останавливайся, прошу. — её просьба была лёгкой и вместе с тем требовательной. Её «прошу» сработало сильнее всяких действий. Штаны слетели так же быстро, как и оставшееся бельё. — Я хочу полностью тобой насладиться. — и он начинал спускаться по её телу поцелуями, шепча слова, которые казались заклинанием. Руки раздвинули её ноги; он поднял на неё глаза, и тишина комнаты стала плотнее, стены подслушивали. — Чонгук... что ты... — прошептала она, пытаясь понять, куда они оба попали. — Тише, молчи. — он лишь прикрыл ей рот поцелуем и занялся тем, что знaл лучше. Его язык прошёл по её влажному клитору; спина её выгнулась, стон вырвался почти с криком. Он ухмыльнулся и повторил движение. — Боже, какая ты вкусная. — произнёс он, наслаждаясь каждой нотой её звуков. — Ты... Чонгук... — она едва могла связать слова; его действия забирали у неё язык. Он не просто ласкал — он выпивал её, будто жажда пожирала его многие годы. Как он мог делать это настолько восхитительно, что воздух переставал быть приоритетом? Он мягко подхватил её под коленями, приподнял таз и снова стал пить, вылизывать; она терялась, стонала, почти хныча, сжимая простыню. Потом она почувствовала два пальца внутри себя; хотела просить остановиться — она была близка, — но сил на слова не осталось. Пальцы двигались быстрее, язык проникал глубже, её стон становился всё громче. — Чонгук... подожди... — ей хотелось кричать, но он слышал только её стоны. Она обхватила его лицо бедрами, прижимая к себе; он слегка причмокивал, слизывая всё. Минсо тяжело дышала, терялась; её сердце стучало так громко, что она сама слышала ритм. — Ты прекрасна. — сказал он, поднимаясь. Она дрожащими пальцами расстегнула ему брюки и сама вынула его член; он откинул голову назад, и первый стон сорвался с его губ. — Ты слишком медлишь. — прошептала она, подтянулась и направила его, сама насаживаясь на его член. Стон их двоих заполнил комнату. Он начал медленно двигаться, привыкая к тому, какая она тесная и влажная внутри; впервые ему было так хорошо. — Что же ты... творишь? — пробормотал он сквозь стон, теряясь в ощущениях. — Быстрее. — сквозь стоны её голос был требованием и подарком одновременно. Он ускорился. Резко перевернув её на живот, он поднял её бедра и резко вошёл; она вскрикнула от неожиданности и удовольствия. Левой рукой он наматывал её волосы, правой хватал за шею — ближе, глубже. Он наращивал темп и сам стонал от наслаждения. — Так? Тебе нравится? — произнёс он, ритм его движений становился всё плотнее. — Боже... да, Чонгук. — её голос ломался, и каждое слово было словно благословение. Он чувствовал, что её вторая волна близка; ускорился, и Минсо начала сжимать его ещё сильнее. Несколько толчков — и она вновь дрожит от экстаза. Дав ей чуть отдохнуть, он притянул её за шею и снова почувствовал её запах; мысль про укус мелькнула и тут же отступила, но она тихо произнесла: — Укуси меня. — голос был почти умоляющий и вместе с тем дерзкий. — Нет. — сперва отказал он, оберегая её. — Ты же хочешь, укуси. — настояла она, боль и желание смешались в её тоне. Наращивая темп, он сопротивлялся, но соблазн оказался сильнее: в момент их оргазма он впился в её шею и укусил. Он пил её кровь; она слегка зашипела, но затем этот укус принес ей такое удовольствие, что третий оргазм накрыл её с головой. Оторвавшись от неё, они одновременно рухнули на кровать. Он гладил её по спине и закрывал глаза на миг. — Ты как? — спросила она тихо, ловя перебои дыхания. Он посмотрел на неё и в её взгляде увидел нечто новое — любовь, ясную и тихую. — Теперь я будто снова живой. — улыбнулся он, прижимаясь сильнее. — Кажется, простыни придётся менять. У тебя есть запасные? — слабо усмехнулась она, уставшая и счастливая. — Есть, отдыхай. — рассмеялся он и прижался к ней, не переставая гладить волосы. Она уснула на его груди, а дом вокруг будто слушал и хранил их тёплые стоны. Утро не пришло — оно тихо легло поверх ночи, как лёгкая дымка. В замке не бывает настоящего рассвета, но свет всё равно просочился в щели между шторами, мягко подсветил резные края мебели, прохладный камень пола и две переплетённые фигуры на широком ложе. Минсо проснулась первой. На секунду не поняла, где находится, — а потом почувствовала. Рука на её талии. Холодная по коже, тёплая по ощущению. Вес, который нельзя перепутать. Его дыхание у затылка — ровное, глубокое, не совсем человеческое, но сейчас удивительно живое. Она улыбнулась почти неслышно, так, чтобы улыбка коснулась только её губ и ладони, которой она удерживала его пальцы. Чонгук не спал. — Ты улыбаешься, — сказал он без привычной иронии, как факт. — А ты чувствуешь, — так же просто ответила она. — Иногда, — признался он. Они лежали молча, в той редкой тишине, которая не давит. Замок вокруг будто тоже прислушивался, но без прежней злости. Ревнивый зверь не ушёл — он просто притих, положил голову на лапы и косился из темноты. — Мне снилось, — сказала Минсо, когда хватило смелости нарушить покой. — Зал с зеркалами. И круг на полу, выложенный тёмным камнем. Там была печать. И слова, которых я не знаю, но понимаю. Он чуть напрягся, и эта едва заметная волна прошла по его руке. — Продолжай. — Печать держит дом на границе мира, — произнесла она медленно, подбирая слова, как если бы произносила чужую молитву. — Она связана с твоей кровью, твоей волей и… тем, что ты когда-то отверг. Теперь её можно снять только добровольно. Не жертвой. Связью. Кровь — как символ «я выбираю»: не смерть, а жизнь. Не оковы — клятву. Он молчал. Она чувствовала, как он слушает не только её речь — её сердце. Он, кажется, отсчитывал каждый удар, пока слова ложились между ними. — Кем ты была до того, как пришла сюда? — спросил он неожиданно. — Тем, кто не верит в сказки, — честно ответила она. — А сейчас… кажется, верю только в них. Он повернул её к себе, чтобы видеть. Свет из окна распластался на его скуле. В глазах — глухое море, и где-то в глубине — тонкая полоса света, появившаяся только рядом с ней. — Что ты поняла из своего сна, Минсо? — Что печать сломается, если я отдам кровь по своей воле, — спокойно сказала она. — Не как жертва замку. Как выбор — тебе. А ты… — она кивнула, и в этом кивке была страшная простота, — свободу оплачивают. Всегда. Иногда — собственной вечностью. — Нет, — ответил он сразу, слишком резко. — Я не позволю. Я не свяжу тебя с этим местом так, как меня связали однажды. Ты уйдёшь — когда захочешь. Ты останешься — если захочешь. Но я не возьму твою кровь, чтобы дом держал тебя за неё. Он сказал «нет» дому. И ещё — страху, который шевельнулся в нём самом. Он отказался от самой мысли поставить печать её же кровью — даже ради того, чтобы разрушить другую печать. Минсо слушала — и в горле у неё поднималась тёплая волна. — Ты всё ещё думаешь, что выбираешь ты, — ответила она мягко. — А выбираю — я. Он почти усмехнулся, но не вышло. Тень на губах не удержалась. — Ты не понимаешь, что значит связать себя с тем, кто живёт слишком долго. Это как выйти на лёд, который никогда не тает. Красиво. Мёрзло. Не для человеческих шагов. — Возможно, — сказала она. — Но ты забываешь, что лёд — это тоже вода. А вода умеет менять форму. Кажется, этот дом уже начал учиться. Тонкая усмешка дотронулась до его взгляда, и тут же исчезла. — Если ты думаешь, что я позволю тебе… — Я не просила разрешения, Чонгук, — перебила она его тихо. — Я пришла к тебе не по чьей-то воле. И уйду — тоже своей. Или останусь. Выбор — принадлежит мне. Его рука на её талии крепче легла, но не удержала. Просто признала: она — не вещь. — Даже если в конце пути ты потеряешь солнце? — спросил он негромко. — Солнце — переоценено, — отозвалась она с тем самым полусмехом, от которого у него дрогнула грудь. — У меня есть ты. И… очень капризный дом. Кажется, у нас и без солнца достаточно света. Где-то в стенах дрогнул почти одобрительный шорох, будто дом не удержался — отреагировал, сам того не желая. Минсо перевела взгляд туда, где висело старое зеркало. Его поверхность была чуть мутной, но в глубине то и дело вспыхивали крошечные отражения пламен — как будто кто-то внизу, в залах, уже зажёг свечи. — Он зовёт, — сказала она. — В галерею. Туда, где печать. Чонгук поднялся. Движения — по-прежнему мягкие, невесомые, как у ночного зверя. Он протянул ей руку, и в этом было всё: «я рядом», «я не отпущу», «но я не остановлю твой шаг». — Не делай этого, — повторил он, когда они стояли у двери, уже на границе света и тени. — Если ты отдашь кровь дому, даже как символ, он запомнит тебя как часть себя. Он отпустит нас — да. Исчезнет с глаз мира — тоже да. Но память замка… она цепкая. Он будет помнить твоё дыхание. — Пускай привыкает, — сказала она. Это «пусть привыкает» стало у них шуткой и оберегом сразу. Замок низко, недовольно вздохнул. Она улыбнулась — не к дому, к нему. — Я люблю тебя, — сказала она очень просто. В его глазах побежали тени — и исчезли. Осталась одна. Тень улыбки. — Поздно учиться новым словам, — сказал он почти шёпотом. — Но если ты их принесла — я их держу. Они шли по коридорам, и замок уступал дорогу с неохотой, но уступал. Портреты смотрели, отражения в стекле дрожали, как если бы с той стороны стекла проходили люди, которых здесь давно нет. Лестницы казались длиннее — и опять принимали прежнюю длину, едва ли не под ногами. Большой зал с зеркалами встретил их тише, чем прежде. Ни единого голоса, только шорох пыли, которая не садится, а будто зависла в воздухе. В полу — круг, выложенный тёмным камнем, привычная геометрия, та, что одновременно успокаивает и пугает: всё на своём месте, а значит, здесь будет происходить то, что всегда происходит. В центре круга — углубление в форме капли. — Это твоё, — сказала Минсо, и не было вопроса. — Это — цена, — ответил он. — Цена за свободу, — поправила она. — Иногда самое правильное — самое страшное. Он кивнул: спорить бесполезно, и он бы не спорил. Она шагнула в круг. Воздух сразу стал другим: плотным, вязким, как густой мёд. Она стояла и чувствовала, как дом «распознаёт» её — шевелит её имя в своих стенах, примеряет к архитравам и ступеням, как ювелир примеряет драгоценный камень к оправе. Не чтобы посадить. Чтобы запомнить. Чонгук остался у границы круга, как положено тому, кто знает правила. Если он войдёт — круг загудит, печать отпрянет, обернётся против них обоих. Дом не простит ему нарушения форм. — Мне потребуется… — начала она и не договорила. Он уже протянул ей нож. Нож был простым. Совсем. Рукоять — чёрное дерево, лезвие — старое серебро. На лезвии — ни засохших пятен, ни украшений. Инструмент, а не реликвия. — Слишком драматично, — попыталась отшутиться она, но в голосе дрогнуло. — Это просто металл, — ответил он мягко. — Важно — не он. Она улыбнулась краем губ. — Я знаю. Минсо подняла нож. Никакой позы. Никакой театральности. Просто повернула ладонь и провела лезвием по коже там, где тоньше всего, — коротко, точно, почти беззвучно. Боль обожгла — ярко и быстро, как удар спички по коробку. Кровь выступила мгновенно — густая, тёмная, живая. Она дрогнула, но не отступила. Капли падали в углубление. Одна, другая. Казалось, их недостаточно — но камень начал пить их так, будто ждал только их, — потянулся внутрь, вниз. Вся поверхность круга чуть дрогнула, как если бы он был мембраной, а не полом. Запах железа подхватил холодный воздух, и замок вздрогнул. Где-то наверху — там, где она никогда не была, — ударил колокол, глухо, один раз, будто обозначил момент. — Хватит, — сказал Чонгук резко, когда увидел, что она не останавливается. — Нет, — ответила она и ещё раз наклонила ладонь, позволяя крови упасть. — Это моя воля. Его взгляд стал опасно тёмным, но не к ней — к дому. — Довольно. Печать выбора часто похожа на упрямство. Они оба знали: «довольно» скажет замок, не он. И замок сказал. Камень внутри круга разошёлся тонкими трещинами — не наружу, а внутрь, как паутина инея на стекле, когда окно открывают в холодное утро. Сначала — почти до невидимости. Потом — шире. Воздух завибрировал, всё вокруг будто поплыло, как в жаркий день над дорогой. Гул шёл снизу, из-под пола, из тех мест, где, казалось, вечность завела своё сердце. Зал стал светлее — не от солнца, которого здесь не было, — от света, похожего на лунный, только внутри. Зеркала дрожали. В каждом из них, по краю, тянулась сияющая трещинка — не разрушение, а шов, который наконец можно снять. — Сейчас, — сказал Чонгук. — Шаг назад. Она осталась. — Я с тобой. — Шаг назад, Минсо, — повторил он, на этот раз тем самым тоном, от которого стены послушно отходили. — Дом не любит, когда у него забирают власть. — Мы не забираем, — корректно уточнила она. — Мы меняем. И всё же послушалась. На один вдох, на одну линию пола. Шаг назад. Круг вспыхнул. Не огнём. Звуком. Это был свет, который можно было услышать. Он прошёл через них, как холодная волна, не раня, но отбирая воздух на вдохе. Резал привычное — чтобы собрать заново непривычное. Камень под их ногами был тем же камнем — но теперь он перестал принадлежать миру. — Он уходит, — сказал Чонгук. И правда: стены вокруг размывались, как акварель под дождём. Тяжёлые ткани на окнах рассыпались в пыль, пыль — в свет, свет — в тонкую тень, исчезающую на полпути. Портреты на стенах почти улыбнулись — на мгновение — и растворились, будто сгорели в пламени, которого не было. Зеркала гудели. Разом. Все. И отражения уходили одно за другим, как корабли в туман: ты ещё видишь мачты — и уже нет. — Мы сейчас… — начала Минсо. — Исчезнем, — закончил он. — Для них. Для мира. Но не друг для друга. — И для дома? Он посмотрел в самую глубину зала, туда, где когда-то был вход, а сейчас — море света. — Дом не забудет, — сказал он. — Дом будет помнить твой шаг, твой запах, твой голос. Но больше не сможет ни удержать тебя, ни оттолкнуть. Ему придётся… — он даже позволил себе это слово, — привыкнуть. Гул внизу стал глубже. Печать треснула — слышно. Воздух пах железом, старым деревом и свободой. Минсо прижала порезанную ладонь к груди — не потому, что больно, — чтобы чувствовать, как сердце бьётся в пальцы. Живое. Её. Чонгук сделал шаг к ней — настоящий шаг. Граница круга больше не била его в грудь, не просила остановиться. Он подошёл и встал так близко, что любой шёпот теперь принадлежал им двоим, а не дому. — Теперь — мы, — сказал он. — Теперь — да, — ответила она. Его взгляд стал внимательным и серьёзным — не к залу, к ней. — Это последняя черта, Минсо. Твой сон — это была правда наполовину. Кровь как выбор — чтобы снять печать. Но есть ещё одна печать, которую можем наложить только мы. Не дом. Не круг. Мы. Ты спрашивала, что значит «навсегда» для таких, как я. Это — обмен. Не власть. Не покорность. Связь. Она знала. Или, может быть, всегда знала и просто боялась назвать. — Я готова, — сказала она. — Скажи это тише, — попросил он, и в голосе была нежность, которая не похожа на него прежнего. — Не для дома. Для меня. Она вдохнула глубже, как перед прыжком, и повторила: — Я готова. Он поднял её порезанную руку к своим губам — не как к сосуду, не как к источнику, — как к письму, которое читают, не позволяя пальцам дрожать. Крови оставалось мало; порез уже стягивался, как тонкая нитка. Он коснулся её кожей губ, закрыв глаза, и тёплая волна прошла по залу: дом услышал клятву. — Я не возьму у тебя больше, чем ты дашь, — сказал он, — и отдам тебе больше, чем могу. — Это нечестно, — улыбнулась она. — Тогда я тоже отдам тебе больше, чем могу. — Придётся делить, — отозвался он. Она кивнула: «давай». Он сомкнул ладонью её запястье — крепко, но без боли — и дотронулся губами до пореза ещё раз. На мгновение — остро и страшно — в нём поднялась та тьма, которую она видела в нём на пороге голода. Но тут же отступила: не зверь пил её кровь, — он. Тот, кто трижды сказал «нет» дому и себе. Пальцы Минсо дрогнули. Не от страха. От того, как глубоко этот момент вошёл в неё, как струна. — Теперь ты, — сказал он тихо. Он поднёс к её губам свою ладонь и, не сводя с неё взгляда, выше запястья провёл ногтем, тонко, как царапина. Кровь выступила быстро — тёмная, глубокая, не похожая на человеческую, пахнущая ночью и чем-то сладко-горьким. Её охватил дрожащий жар, неприятный только тем, что был слишком новый. — Не бойся, — сказал он, хотя она не боялась. — Мы делим тьму и свет. Поровну. Она коснулась его ранки губами так же осторожно. Не пила, — принимала. Слово «навсегда» не прозвучало, но они оба услышали его. Свет в зале становился всё ярче, и в этом свете было что-то, похожее на рассвет — только не солнечный. Скорее это было начало. Зеркала в последний раз дрогнули и погасли. Портал мира закрылся. Печать распалась. Замок сложил свои стены — как крылья — и спрятался, невидимый и всё равно живой, где-то между. Они стояли посреди круга — двое, которые выбрали друг друга сильнее, чем страх. Он всё ещё держал её за запястье, она — его. В их дыхании не было ровности — и теперь это было правильно. — Больно? — спросил он. — Жарко, — честно ответила она. — Но это… светлое жарко. Он чуть улыбнулся. — Это — ты. Она рассмеялась тихо, и замок не возмутился — принял смех, как принимает дом звук ложек в кухне, когда кто-то живёт в нём по-настоящему. — Мы… теперь… — начала она и не нашла слово. — Вместе, — сказал он. — Да, — сказала она, — вместе. Где-то далеко, на тех этажах, которых теперь не было, дважды, осторожно ударил колокол. Прощаясь с миром или благословляя их — кто знает. Они смотрели друг на друга, и всё остальное — растворилось. — Пойдём, — сказал он. — Дом изменился. Мир — тоже. Но у нас есть ночь. Долгая. И утро — когда захочет. — И запасные простыни, — серьёзно напомнила она. Он рассмеялся так, как будто до этого не смеялся настоящим смехом сто лет. — Есть, — ответил он. — Много. Придётся менять часто. — Тогда у нас большие планы. Он наклонился — не как в первый раз, не жадно, — мягко. Поцеловал её не как обещание, а как факт, который уже состоялся. И от этого поцелуя у неё задрожали колени куда сильнее, чем от любой магии. — Люблю тебя, — сказал он после. Слово легло на язык, как ключ в ладонь. Свой. Наконец-то. — Я знаю, — ответила она. — И я — тебя.