Эти пять дней

Я не знаю, как назывался тот уголок, где мы занимались. Он похож на школу, но никак не может ассоциироваться с орущими учителями и плохими оценками. Находится он прямо над столовой, стоит только подняться по лестнице — она за противоположной от столовой дверью — и ты окажешься в коридоре. По всему коридору стоят диванчики с подушками, а если пройти дальше, то попадёшь туда, где мы проводили большую часть наших перерывов между мастер-классами: по правую руку будут «ступеньки» с подушками, простилающиеся аж до потолка. Там обычно занимались поэты. По левую же — творческая комната. Как же мы обожали эту комнату! Было там практически всё, чтобы можно было заниматься хобби, не таща с собой лишнего (хотя, конечно, никто заранее об этом не знал, и лишнее всё-таки оказалось привезено): принадлежности для рисования всех мастей, чтобы было комфортно рисовать всем, кому хочется рисовать; множество настольных игр от шахмат до дурака, несколько гитар и синтезатор. К синтезатору внимание было особое: оно и ясно, дорогая штука. И всё-таки, не было среди всех ста тридцати участников плюс около десяти кураторов плюс уж неизвестно скольки вожатых человека, который совсем бы не дотронулся до его клавиш. Чаще это делали те, кто готовился к самодельному шоу: хоть гвоздём программы и была сценка про разные жанры, остальные номера вышли ничуть не хуже и репетировались всё в той же творческой комнате. Чаще всего к синтезатору подходили младшие мальчишки. Их было четверо: Хасан, Арнольд, Даник и Шурик. В концерте учавствовали все четверо — сперва показывали постановочные фокусы, даже не скрывая постанову — так ведь смешнее! — а затем Хасан с гитарой пел песни Цоя, и его голос, конечно, сливался с голосом публики, ведь, как выяснилось, абсолютно каждый знает строки про белый снег и серый лёд… На синтезаторе мальчишки играли вразнобой и не всегда попадая по нотам, лишь к концу пятидневки благодаря какому-то старшаку научившись играть простенькую мелодию. Ещё была Анютка — десятилетняя девочка-скрипачка, про которую чаще думали, что она чья-то младшая сестра, увязавшаяся, как чьи-то родители. На сцене она играла мелодию вроде бы Чайковского, прерываясь на то, чтобы рассказать строки из своего стиха. Ей аплодировали чуть ли не больше, чем гитаристу Хасану: скрипка очень сложный инструмент, который иногда не осилит даже взрослый. А на момент концерта, когда все в лагере знали друг друга от силы три дня, многие всё ещё не понимали, что здесь забыла первоклашка, если конкурс от десяти лет. Анютка занималась в музыкалке и на пианино играла, конечно, не так хорошо, как на скрипке, но весьма мелодично. Среди старших пианистов было больше. Вечерами, когда я шла туда общаться с мамой — это было единственное место, где был вай-фай — я могла слышать то весёлую польку, то рождественскую мелодию, сыгранную в августе, конечно, шутки ради, и просто быстрое перебирание пальцев по клавишам. Что же до меня… Не умею я играть на пианино. Конечно, у моего педагога по вокалу есть какой-то рояль, на котором он даже разрешает мне поиграть иногда. Но я никогда не хотела прям углубляться. Впрочем, я не была бы собой, если бы тоже не сыграла что-то на том синтезаторе. Этим чем-то оказалась совсем простенькая мелодия из «Игры в Кальмара», которую я узнала из тиктоковских нарезок — сама я этот сериал не смотрела из-за боязни жестокости. Прекратила я играть, как только услышала шаги — я в тот момент чудом оказалась в творческой комнате одна. Я тут же попыталась сделать вид, что играю не я: схватила телефон, начала набирать текст в рандомном поисковике, не попадая по клавишам. Зашёл парень на пару лет старше меня. Посмотрел. Увидел, что кроме меня никого нету. Хмыкнул, взял одну из гитар и ушёл. Я, сгорая со стыда, уж не знаю почему, быстрым шагом убежала в свою комнату — вдруг понадобилось срочно дописать рассказ про то, как южноамериканские аборигены принесли в жертву девочку-альбиноса…