Через черту

— Мне тут менеджер шепнул, что на вас обратных билетов не брали. Вы не планируете возвращаться в Берлин? Удивленный, Рихард замер поблизости с полотенцем в руках. Он неспешно вытирал черные, топорщащиеся во все стороны вихры, сверкая голым торсом, и его внимательный, странно обиженный взгляд ощущался вовсе не метафорически. Скорее, горячим пятном солнца, что падает сквозь лобовое стекло на колени и превращает кожу в расплавленный воск. Пауль многозначительно хмыкнул и не спешил отвечать. Он действительно уболтал Шнайдера провести пару недель в Италии в качестве небольшого отпуска, раз уж предстоящие концерты отменялись из-за колена Тилля. Только они вдвоем, жаркое итальянское солнце и узкие древние улочки, хранящие едва слышное эхо древних цивилизаций. Взглянув на Шнайдера, сидевшего позади у гримерного столика, покрасневшего до кончиков ушей и преувеличенно выискивающего нечто в концертной косметичке, Пауль понял, что об этом Рихарду знать не стоит. — Или понравилось мариноваться в собственном соку в запертом пространстве? Как всегда, нутром почуяв чужие, вероятнее всего постыдные, тайны, Рихард понятливо отступал. Он вообще умел быть удивительно чутким, странно только, что вся его чуткость редко распространялась на самого Пауля. Иногда Паулю казалось, что так происходит из-за него самого, будто он сам делал что-то не то, но он спешил отбросить эти мысли, как глупые и необоснованные. Все-таки претензий напрямую ему никто не предъявлял. — Завидуешь? Что не позвали в обмен соками? — он уставился Рихарду в глаза и поиграл бровями в попытке вызвать жгучее смущение у собеседника. На того закономерно не подействовало, зато позади раздался грохот — Шнайдер уронил косметичку. Когда Пауль обернулся, то в поле видимости маячила только задница и длинные ноги — остальной Шнайдер прятался под столом и пытался выудить откатившиеся к самой стене баночки и тюбики. — Боже меня упаси, — ухмыльнулся Рихард. — Даже в устройстве атомной электростанции разобраться проще, чем в ваших отношениях. Я совершенно точно уверен только в том, что не хочу в это никак вникать. Он стряхнул с себя последние капли воды, забросил полотенце на плечо, а затем задержался взглядом на пятой точке Шнайдера. Тот, видимо, собирался прятаться под столом, пока Рихард не уйдет. — Шнайдера только жалко, — добавил Рихард, и Паулю показалось, что даже поясница Шнайдера стыдливо покраснела. — Не переживай, я буду с ним предельно нежен.

***

— «Не переживай, я буду с ним нежен», — спустя полчаса передразнивал его Шнайдер, с гневом запихивая в свою сумку вещи неосторожными руками. На его лице играло недовольство, суровые, сведенные к переносице брови и искривленные губы обещали долгую трапезу, которая называлась «поедание мозга Пауля чайной ложечкой», но, вопреки этому, в груди теплилось удовлетворение. Было что-то невероятно очаровательное в том, как сильно Шнайдер смущался каждый раз, когда Пауль делал что-то, его смущающее. Этот факт только лишний раз подтверждал, что все происходящее было не выдумкой, не сном и не наркотическим трипом. Что он и Шнайдер были вместе, были одним целым, и что Пауль по праву мог называть Шнайдера своим, а тому только и оставалось, что ерепениться в присутствии других, а наедине довольно щуриться, когда Пауль нежно касался его лопаток ладонью и невесомо поглаживал кожу. А еще — называть своим в ответ. Конечно, прошел уже год с момента, как они хоть немного прояснили свои отношения, но запись и сведение альбома, промо-кампания в его поддержку, да еще и мировой тур, в качестве последнего гвоздя в крышку гроба свободного времени, похоронили возможность основательно взяться за отношения. Или даже проводить хоть сколько-нибудь времени вместе. Мешали то усталость, то злость друг на друга, то бесконечные споры по поводу примерно всего чего угодно: от музыкальных партий до выбора того несчастного, кто пойдет отдуваться на очередное интервью; то необходимость разгребать дела, не связанные с группой, которые множились как кролики в неволе, стоило только перестать уделять им внимание. Сейчас же, наслаждаясь редким свободным моментом, они вдвоем собирали чемоданы в отельном номере Шнайдера. Ну… Шнайдер собирал, а Пауль валялся в кровати и всячески мешал, отвлекал то разговорами, то пальцами, когда щекотал то и дело мелькавшие перед носом крепкие бедра. — Предельно нежен, — уточнил Пауль, наблюдая за мельтешением… Кого? Любовника? Партнера? Парня? Все эти определения звучали слащаво, наивно и глупо, смешили его, но одновременно и взращивали в груди чванливое удовлетворение, как будто Пауль обладал самой драгоценной вещью во всем мире. Хотя нет, не «как будто» — так и было на самом деле, да и в каких-либо ярлыках Шнайдер тоже не нуждался. Это был просто Шнайдер, лишь с одной небольшой поправкой — теперь это был Шнайдер целиком и всецело Пауля. Тот остановился, впился возмущенным взглядом Паулю в лицо, чем заставил рассмеяться. И почти не издевательски. — Это очень важное уточнение, спасибо, — едко ответил Шнайдер, сорвавшись в высокие ноты. — А самое главное — очень подходит к моей просьбе… Он умолк, стыдливо проглотив окончание фразы, затем резко дернул рукой, словно желал отмахнуться от Пауля, как от назойливой мухи, и по возможности размазать бедняжку об оконное стекло, чтобы больше никогда не докучала. — К твоей просьбе? Какой? Не припомню, чтобы ты озвучивал что-то конкретное. Пауль демонстративно потянулся, задрал рукой футболку и почесал живот, чтобы насладиться взглядом Шнайдера, упавшим на его ширинку. Естественно, Пауль понял, о чем шла речь. Собственно, это было понятно и без лишних напоминаний — не афишировать ничего и не позволять себе каких-либо вольностей при посторонних. Для фанатов, друзей, знакомых и всего мира они все еще были просто коллегами, максимум — друзьями, определенно тевтонскими рыцарями и самыми мужицкими мужиками. В их отношениях не было и не могло быть места для удушливой нежности, о которой хотелось кричать, прилюдных поцелуев, горевших на коже несмываемыми следами. Это все Пауль понимал, но, следуя своей натуре, не мог не подначивать Шнайдера, не мог удержаться от маленьких, незаметных для остальных, но обжигающих Шнайдера жестов, клеймящих, как собственность. Пауль одновременно понимал его осторожность, где-то глубоко в душе соглашался со Шнайдером в том, что никто не готов еще к двум голубым, как небо, «раммштайновцам», и одновременно возмущался тому, что не получится хвастаться добычей и потешить свое эго этим избитым, типично мужским способом. Шнайдер с бритвой в руках замер посреди комнаты, в молчании раздул ноздри от недовольства и буравил Пауля взглядом — забавное и в чем-то умилительное зрелище. По-настоящему умилительного, конечно, в этом было мало, но Пауль чувствовал, что болен от любви, что его мозг плавится, как при лихорадке, и позволял себе вольности. Где-то на краю сознания ему до сих пор не верилось, что все сложилось именно так, как сложилось. Тот поцелуй под шквалистыми порывами ветра грозы над Гаруччей до сих всплывал в памяти: горячая кожа Шнайдера, к которой он прикасался ладонями, тело, трепещущее одновременно силой и покорностью в его руках, взаимность, полная ярости, и мокрые от первых дождевых капель губы, скользящие по его собственным — все это вызывало вполне отчетливую реакцию организма. Пауль хотел шагнуть дальше, через черту — и прямо в пропасть, но даже намека на что-либо подобное Шнайдеру было достаточно, чтобы задрожать и вскинуть на Пауля одновременно возмущенный и самую каплю поплывший взгляд. Не меньше, чем Пауля, его интересовало логичное завершение их странного танца длиной в десяток лет, но пока что уровень любопытства Шнайдера не перевесил его же уровень осторожности и замшелых предрассудков, вынуждая осторожничать. А завершение ли? Италия казалась только началом. Будто этот самый десяток лет был лишь предварительными ласками, закуской перед основным блюдом. Так что Пауль был готов подождать. Лишь только надеялся, что горячее солнце Италии расплавит эти самые предрассудки у Шнайдера в голове, а легкий морской бриз выдует их остатки. В голове периодически возникали картины голого Шнайдера, развалившегося на белоснежном песке, или Шнайдера, удобно устроившегося в гамаке или на шезлонге, Шнайдера с бокалом вина в руке, чтобы обязательно пролил себе на грудь несколько крупных капель и дал слизать, или Шнайдера в легкой рубашке, окутанного полутенью маленького семейного кафе в каком-нибудь полузабытом итальянском городишке… Голова Пауля, откровенно говоря, была забита самыми разными образами, неизменным центром которых был Шнайдер разной степени одетости, и иногда Паулю начинало казаться, что он вернулся в пубертат. Черт, ему даже мокрые сны снились! В них он бесконечно прикасался к Шнайдеру везде, где хотел и как хотел и даже чем хотел, ненасытно целовал, сминая мягкие губы, лизал и щекотал, а тот только требовал еще и еще, томно вытягивал шею и вздыхал от удовольствия. Эти сны никогда не приходили к логическому завершению, и Пауль просыпался в своей постели один на один с ноющим членом, прекрасно зная, что за тонкой стеной отельного номера преспокойно сопит в две дырки объект его сексуальных фантазий и даже не подозревает, какие страдания одолевают Пауля. А после он торопливо дрочил, чувствуя, как имя Шнайдера почти срывается с губ в моменты, когда подкатывал оргазм, и он раз за разом воскрешал в памяти увиденные во сне сцены. — Я не озвучивал… — тихо обронил Шнайдер. Потоптался нерешительно на месте, но затем, все же собравшись с мыслями, подошел к кровати, на которой Пауль развалился, сел на краешек — так близко, что ощущалось тепло его кожи. Место, где их тела соприкоснулись, немедленно запылало от притока крови, и Пауль даже сглотнул, пока жадно рассматривал видимые в вырезе футболки ключицы Шнайдера и то, как серьезно он поджимает губы. — Но озвучу сейчас, — продолжил Шнайдер. — Пожалуйста, не давай другим понять, что у нас отношения… — он снова запнулся, будто бы слова застряли у него в горле, причиняли невыносимую боль. Но, помимо многих других вещей, Пауль любил в Шнайдере еще одно, пожалуй, самое главное его качество — умение без страха идти вперед при любых обстоятельства, если он хотел чего-то по-настоящему. Как сейчас. — Двух влюбленных, — твердо закончил Шнайдер, без утайки смотрел Паулю в глаза и сбивал одним этим дыхание. — Я пока не готов… — он опустил ресницы, вновь спрятался и вновь заставил Пауля умирать от вида темных длинных стрелок, но справился с собой и в этот раз, восстановил зрительный контакт. — Ну, наверное даже самому себе сказать, что люблю мужчину. А уж другим и подавно. Ты мне правда нравишься, и я правда заинтересован в том, чтобы все, что сейчас между нами происходит, продолжалось. Я не сбегу, не передумаю и не отступлю. Просто дай мне немного времени и ради Бога… — Шнайдер фыркнул, прикрыв на мгновение глаза, пока Пауль шарил рукой по покрывалу в поисках его пальцев, чтобы сжать их с нежностью и приободрить. — Перестань шутить, что позвонишь моему отцу и пригласишь его на нашу свадьбу. Пауль рассмеялся. Бешеным потоком в груди расползалось чувство, подозрительно похожее на счастье, и стирало со своего пути горькое послевкусие от чужого стеснения, что по сути было стыдом и временным тактическим отступлением. Схватив Шнайдера покрепче, чтобы показать этому отступлению и стыду, что Шнайдер им не достанется, пока Пауль на посту, он потянул того на себя, а Шнайдер покорно поддался, улегся сверху и замер в неловкой позе. — Обещаю перестать, если повторишь, что любишь. Любишь же? — понизил Пауль голос, рассматривая лицо Шнайдера, оказавшееся так близко. Голубые глаза в обрамлении густых ресниц, длинный ровный нос и чувственные губы, манящие его так сильно день ото дня. Усилием воли он заставлял себя смотреть Шнайдеру в глаза, но неизменно возвращался к ним, к губам, — таким влекущим, розовым и изогнутым в забавной форме, что сопротивляться их очарованию не моглось и не хотелось. — Тебя? — прекрасно понимая, какое он оказывает влияние, Шнайдер самодовольно усмехнулся, а затем подтянулся на руках выше, навис над Паулем, придавив к кровати собственным весом. Внезапно или нет, но это ощущалась до крайности интимно и до безумия горячо — понимать, что пошевелиться получится только если приложить усилия. Пауль сглотнул, снова впился взглядом в губы Шнайдера, отрывисто кивнул, нерешительно протянул руку и ласковыми пальцами коснулся мягкой кожи, обвел крутые изгибы. — Да. Люблю. Тебя. Пауль. Ландерс, — чеканя и игриво растягивая слова, ответил его персональный демон-искуситель Пауля, а затем на мгновение вытянул губы, оставляя на подушечках невесомый поцелуй и ощущение теплого дыхания. — Тебя — невыносимого, заносчивого критикана и балабола, превращающего мою жизнь в феерию из самых разных эмоций вот уже почти двадцать лет. Просто дай мне немного времени и пространства сродниться с мыслью, что я больше не хочу от тебя избавиться и прикопать где-нибудь у обочины дороги. Пауль в ответ только рассмеялся, до отвращения влюбленный и бесконечно счастливый.