Через черту

Спустя сутки они приземлились в аэропорте Бриндизи. Весь перелет Шнайдер преспокойно продрых, в какой-то момент окончательно расплылся на сиденье и забавно сопел длинным носом, привалившись к плечу Пауля головой. Рассматривая его лицо, на котором уже успела проступить легкая щетина, и буйные завитки кудрей, падающие Шнайдеру на лоб, Пауль ощущал привычное жгучее желание запустить в густые пряди пальцы. Шнайдер, наслушавшись шуток про рак, спид, сифилис и прочие термины из медицинского учебника, которыми одарили его коллеги после неудачной стрижки, в какой-то момент твердо вознамерился отрастить волосы, чему Пауль был рад и о чем не признался бы Шнайдеру даже под страхом расстрела. По его мнению было что-то уязвимое в том, чтобы признаться, пусть даже и самому себе, что волосы Шнайдера имели над ним такую власть. К ним хотелось прикасаться, перебирать, накручивать на палец, бесконечно закопаться в теплых гладких прядях, обнимающих кожу забавными пружинками. Кажется, Шнайдер начал что-то подозревать — Пауль слишком часто дергал его за отдельные завитки, когда они оставались наедине. Но сам Пауль неиронично считал, что пока ничего не озвучено — ничего не произошло. Он бы не выдержал самодовольной ухмылки, которая расцветала у Шнайдера на лице каждый раз, когда тот понимал, как сильно привлекает Пауля в физическом плане, и немедленно бы потащил поганца в постель. Такая их возня, происходившая достаточно часто, неизменно заканчивалась одним и тем же: Шнайдер замирал, внимательно рассматривая лицо Пауля, гипнотизировал голубыми глазищами, в которых плескалась дикая смесь смятения, жажды и опаски, а затем укладывался ему под бок и какое-то время они вдвоем лежали вместе, мягко поглаживая друг друга по рукам, и молчали, пока напряжение, электризующее воздух, не пропадало. Положа руку на сердце — Пауль понимал Шнайдера, сам испытывая похожие чувства. Как бы ему ни хотелось затащить Шнайдера в постель по-настоящему, не ограничиваясь поцелуями и прикосновениям к крепким руками — было тревожно переступать эту черту. Он боялся причинить боль, боялся, что что-то может пойти не так. Черт, он боялся того, что всем сразу все станет ясно, переживал далеко не о себе, о чем тоже никогда бы не признался Шнайдеру. Чувства окрыляли, но одновременно были и слабостью, а слабым Пауль ощущать себя не любил. Вновь он посмотрел на спящего Шнайдера, смахнул волосы тому со лба, утопая в удушливой нежности, а затем стал легонько его тормошить — близилась посадка, и улыбчивая красивая девушка уже начала свое шествие по салону с просьбами пассажирам пристегнуться. Когда они вышли из здания аэропорта, то сразу же попали под палящие лучи солнца, что отражались и дробились в панорамных окнах здания. Вблизи аэропорта почти не было растительности, под которой можно было спрятаться от яркого света, а все островки тени вроде остановок были заняты другими пассажирами, ожидающими автобус. — Италия… Я и забыл, как тут все… Неспешно, — Шнайдер запнулся, но все же закончил фразу достаточно мягко, и Пауль усмехнулся, наконец-то почувствовав, что его отпускает напряжение, чему немало способствовал Шнайдер в светлых льняных шортах, нацепивший на длинный нос очки и осматривающий окрестности с видом головореза, вышедшего на охоту. Пауль порядком набесился, пока молодой итальянец, по виду явно гей, усиленно флиртовал со Шнайдером, допытывался, какая у них цель поездки таким тоном, будто уже оставил свой адрес с предложением поселиться у него вместо отеля. Благо, Шнайдер уловил смысл лишь самых формальных вопросов, остальное благополучно пропустил мимо ушей, и вежливо улыбался в ответ на все ужимки, чем еще сильнее вогнал итальянца в раж. Только акулья улыбка самого Пауля остудила пыл молодого человека и тот, уже без ненужных уточнений, вернул им документы и пожелал счастливого отдыха. И посвящать Шнайдера в детали несостоявшегося свидания Пауль не планировал. — Детка, запрыгивай, прокачу с ветерком, — он кивнул на стоянку, где можно было арендовать автомобиль, полюбовался с улыбкой брезгливой гримасой у Шнайдера на лице. — Почему не такси? — Почему не аренда? — Потому что я смотрю на эти машины и у меня плохие ассоциации. С тем корытом, которое мы долго выбирали в Америке, а по итогу оказалось, что там воняет протухшим трупом, — уточнил Шнайдер, когда Пауль непонимающе нахмурился. — Мой ты нежный. То есть, против «детки» и «прокачу с ветерком» ты ничего не имеешь? — со смешком произнес он, поудобнее перехватил сумку с вещами и все же подошел к дежурившему на парковке работнику в униформе. Шнайдер, помедлив, поплелся следом, пока парочка местных провожали его бледные ноги жалостливыми взглядами — с какой-то «непонятной» стати теперь Пауль остро ощущал любые взгляды, направленные на Шнайдера. Его самого все целиком и полностью устраивало помимо того факта, что он предпочел бы любоваться ногами Шнайдера у себя на плечах, а не топчущими итальянскую землю старыми шлепанцами. Что ответить на подъебку тот не нашелся и лишь возмущенно поджал губы, плелся позади и обиженно сопел, что Пауль ощущал шестым чувством и обжигающей дырой у себя между лопаток. Воровато оглянувшись по сторонам, он остановился и прижал на мгновение два пальца Шнайдеру к губам, без слов прося улыбнуться. Шнайдер послушался — и внутри снова стало тепло так, что распирало до непроизвольных движений руками, и Пауль самому себе начинал напоминать сумасшедшего. — Все же, уже не девяностые, а мы больше не похожи на дикарей и оборванцев, чтобы нам попытались втюхать какое-то дерьмо. И лицо у тебя попроще стало — это располагает людей к нам, — не удержался Пауль от шпильки, за что немедленно получил удар по бедру сумкой, которую Шнайдер нес в руках. Жест заставил улыбнуться почти бешено — раньше бы Пауль не позволил Шнайдеру оставить за собой последнее слово, сейчас же искренне наслаждался тем, что проявил великодушие, а не начал потасовку. На скованном английском объяснившись с едва понимающим их парковщиком и получив ключи, Пауль кивнул на выглядящий очень раритетным и очень красным «Фиат». Формой кузова он чем-то напоминал американскую «Импалу». С видом фокусника, готовящегося к своему последнему и самому легендарному выступлению, Пауль сгрузил их вещи в багажное отделение, затем — нажал неприметную кнопку в салоне, отчего крыша автомобиля отползла назад и сложилась. — Вот эту хочу, — Шнайдер ткнул пальцем в еще один «Фиат» — не менее раритетный, но в противовес продолговатому кабриолету короткий и пузатый, напоминающий воздушный шарик, к которому шутки ради приделали четыре колеса. Машина выглядело странно, но при этом удивительно привлекательно, чем-то напоминала неповоротливого и громко жужжащего огромного жука, по нелепой случайности угодившего в желтую краску. — Что, уже соскучился по Германии и родному автопрому? — ухмыльнулся Пауль, а затем покачал головой. — Пожалей свои ноги и мои нервы — ты же мне всю плешь проешь, как в этом итальянском корыте все сделано не так, как надо, нелогично и вообще неудобно, — принялся он передразнивать голос и мимику Шнайдера. — Да и я думал, тебе понравится эта красавица. — Ни по чему я не соскучился — Германии мне хватает в лице и так уже плешивого тебя, — Шнайдер гадко осклабился, а затем и расхохотался, когда Пауль приложил к груди руку в картинном обиженном жесте. — Просто эта выглядит куда более ухоженной, чем та, — он кивнул подбородком на уже заведенный автомобиль, ожидавший, когда можно будет покатить пассажиров навстречу маленьким ухоженным садикам из апельсиновых и оливковых деревьев и домикам с белыми стенами. — И звук такой, как будто на полпути у нее отвалится коробка передач. И учитывая это, мне все равно, насколько этот Паук крутой, если он не сможет выполнить свою основную функцию. Для убедительности Шнайдер даже поднял на лоб очки, заломив вьющиеся пряди, из-за чего немедленно начал Паулю напоминать изнеженного и избалованного отпрыска богатеньких родителей. Сходство дополнительно усиливалось из-за совершенно пижонской рубашки в яркий сложный узор, которую Шнайдер на себя нацепил и которая просто потрясающе не сочеталась со светлыми шортами. В целом же, не смотря на сочетание несочетаемого и тотальную безвкусицу Пауль вновь прощал это Шнайдеру только за то, что тот был Шнайдером. — Ты опять? В этой поездке позволь вести мне, мистер Душнила. Давай, садись. Все будет хорошо. Если нет — значит, будет еще лучше, — Пауль нахмурился, впился в Шнайдер глазами, и после нескольких секунд игры в гляделки тот сдался. Пожал плечами так, будто ему все равно, а затем уселся на пассажирское сиденье с видом оскорбленного королевского достоинства. Пауль же шмыгнул за руль и, вопреки опасениям Шнайдера, от салона пахло древесиной и пахучкой с ненавязчивым ароматом. Пощелкав переключатели и поймав первую попавшуюся радиоволну, Пауль несколько раз выжал педаль газа, прислушался к рокоту автомобиля. Закономерно не услышал ничего подозрительного или странного, из-за чего стоило бы переживать — просто Шнайдер как обычно наговаривал и нервничал там, где не стоило. — Следующая остановка — Лечче! Приготовься наслаждаться видами и мной! Только заедем воды купим где-нибудь. Шнайдер лишь покачал головой, окончательно смирившись с неизбежным. Он развалился в кожаном кресле поудобнее, подставил лицо яркому солнцу и жмурился, как сонный кот. Шнайдер наверняка уговаривал себя примириться с мыслью, что проще уступить, чем затевать свару. От этой картины в голове у Пауля поневоле всплыли воспоминания о том, как они ехали в Малагу: тоже в автомобиле, тоже вдвоем, тоже, по большей части, под солнечным светом, но тогда все было не в пример напряженнее, а по губам Шнайдера не гуляла такая расслабленная, почти нежная улыбка, наполненная довольством. Почувствовав, что на него смотрят, Шнайдер бросил ответный короткий взгляд: неожиданно серьезный и от того обжигающий. Пауль замер — он не знал, что ему делать, когда Шнайдер смотрел так, как сейчас. А затем теплые мягкие губы на мгновение прижались к его губам, и Пауль утонул в ощущении поцелуя, бывшего настолько мимолетным, что становилось невыносимо, до кома в горле сладко. — Поехали. Обещал с ветерком прокатить, а сам уже маринуешь минут десять. Губы Пауля горели, губы Шнайдера — манили. Тот снова самодовольно усмехнулся, рубашка с расстегнутым воротом открывала взгляду острые ключицы, и Паулю понадобилось несколько бесконечных мгновений, чтобы собраться с мыслями и выехать с парковки так, чтобы оставить остальные автомобили в целости и сохранности. И чтобы выбросить из головы мысли о том, как он рвет на Шнайдере одежду и лезет рукой в штаны в желании поскорее сжать член прямо в этой чертовой машине.

***

— Не хочу говорить «я же говорил»… Пауль закатил глаза и шумно фыркнул, утерев со лба пот. Конечно же, ему не могло так повезти, не могло вдруг случиться так, чтобы Шнайдер промолчал, не стал ехидничать, едко критиковать Паулеву беспечность и самоутверждаться, поэтому мысленно он был готов ко всему, что Шнайдер ему приготовил. Вполне заслуженно, наверное… — Но я же тебе говорил, — закончил Шнайдер веским тоном. Они были где-то на половине пути между Бриндизи и Лечче, проезжали бесконечные возделанные поля и редкие островки пожухлых кустов. Моря видно не было, но Паулю казалось, что его аромат уже витает в воздухе, смешивается с солнцем в неповторимый коктейль, которым хотелось дышать полной грудью или быть может даже восторженно кричать, всех поблизости оповещая о том, сколько разных эмоций его одолевали. Из динамиков громыхала музыка, свистел в ушах ветер, Шнайдер, вновь нацепив на нос очки, напоминал довольного пса, которого везли в отдаленный, но очень крутой парк на прогулку — разве что высунутого от восторга языка не хватало. Они молчали, до Лечче оставалось каких-то двадцать минут, когда в какой-то момент Шнайдер, перестав подставлять солнцу лицо, неуверенно протянул: — Тебе не кажется, что из-под капота идет дым?.. Пауль, до этого момента занятый тем, что следил за дорогой и иногда — за Шнайдером, который уже как будто успел покрыться легким золотистым загаром и манил видом кусочка груди в вырезе рубашки, сфокусировал зрение и покрепче вцепился в руль — от переда автомобиля действительно исходил легкий, пока еще едва видимый дымок, который усилился до плотного серого смога, вытекающего из всех щелей моторного отсека, когда они наконец нашли место, где можно было остановиться. — Закипела твоя расчудесная малышка, — сказал тогда Шнайдер, с умным видом рассматривая все еще идущий из-под капота дым. Затем хлопнул дверцей и вылез из машины. Потянулся, разминая длинные ноги. — Не трогай пока, пусть успокоится. — Ты — моя расчудесная малышка, а это — неисправное итальянское корыто с маленьким багажным отделением и шумным салоном, и надо было послушать тебя и выбрать другое. Я все правильно сказал? Пауль тоже вышел из машины, остановился рядом с передним бампером, с опаской рассматривал дым, который все никак не желал рассеиваться. Тревога, что автомобиль вот-вот загорится, никак не отпускала, и Пауль высматривал возможные языки пламени. Шнайдер лишь хмыкнул в ответ, картинно привалившись жопой к крылу. Странно, но рассерженным он не выглядел — наоборот, удивительно расслабленным. И безумно красивым в свете яркого солнца. Потоптавшись немного на одном месте, он уселся прямо на землю в тени, отбрасываемой автомобилем, и принялся раздирать на кусочки сорванную с обочины травинку, подтянув к груди колени. Пауль же, выждав для верности еще пару минут, все же откинул крышку капота, и с облегчением отметил, что ничего сгоревшего и проплавленного — по крайней мере при беглом осмотре — не было, хотя жар от двигателя исходил нешуточный. Именно за внимательным осмотром и размышлениями о том, что же делать дальше, его и настигло замечание Шнайдера, и, плюнув изображать опытного автомеханика, он уселся рядом. На плече отпечаталось касание горячей кожи Шнайдера, а взгляд уперся в его острые коленки. Рассматривать их было несравнимо приятнее, чем замысловатое переплетение резиновых трубок и металла в раскаленном нутре машины. — Есть надежда, что просто забыли долить антифриза и все это, — Шнайдер неопределенно махнул рукой за спину, — легко исправить. Оглушительно трещали кузнечики. За все то время, что они сидели, прячась в тени, не проехало ни единого автомобиля. Пока они с ветерком летели по трассе, солнце приятно согревало. Теперь же оно немилосердно пекло макушку и плавило кожу. Невыносимо сильно манили прикоснуться к ним высокие и острые, маслянисто поблескивающие скулы Шнайдера. — Но у нас нет антифриза, — вкрадчиво обронил Пауль, удерживая взгляд в одной точке. Шнайдер не мог не чувствовать его. Так и оказалось — голубые глаза впились в ответ, темные завитки кудрей обрамляли высокий лоб, играя контрастами: светлые, как небо над головой, радужки — черное облако волос, а губы, которые Шнайдер от невыносимой духоты постоянно облизывал, покраснели и привлекали внимание даже сильнее, чем обычно. — Но у нас нет антифриза, — эхом откликнулся Шнайдер, улыбнулся едва заметно, не разрывая зрительный контакт. Чем дольше они смотрели друг другу в глаза, тем, по ощущениям Пауля, жарче становилось вокруг. — Тогда… Что будем делать? Пауль поиграл бровями, чем развеселил Шнайдера окончательно. — Как ты правильно сказал: это итальянское корыто с маленьким багажным отделением, а заднего сиденья нет вообще, так что придется тебе поумерить свой пыл. — Ну-у-у… — протянул Пауль преувеличенно обиженно, будто бы только сейчас обнаружил, что в машине было всего лишь два кресла, обитых мягкой кожей. — Признаю — крайне неудачный выбор. — Наконец-то ты научился это делать — признавать свои ошибки, — покивал Шнайдер головой, затем вскочил на ноги одним рывком, посмотрел на Пауля свысока, вновь маня видом голых коленей. — Можно было бы долить воды из бутылки… — задумчиво протянул он, поглаживая подбородок рукой. — Но в этом нет никакого смысла — непонятно, где тут ближайшая СТО, да и машину испортим. Так что предлагаю найти тенек и подождать попутку. — Обещаешь задрать шорты повыше и манить водителей своими ногами? Пауль сладко улыбнулся в ответ на сведенные к переносице от возмущения брови Шнайдера. Тот помолчал, раздумывая, что бы ответить, а затем протянул руку и помог подняться уже Паулю. — А ты согласен, чтобы кто-то еще смотрел на мои ноги? — вкрадчиво и с вызовом шепнул он, опасно понизив голос, когда Пауль оказался на своих двоих — и так близко, что дыхание Шнайдера щекотало ему губы, а крепкие бедра прижали к нагретому кузову. Одна из ног Шнайдера оказались у Пауля прямо напротив паха и он мягко сдавил член, выбив тем самым из легких воздух. Снова взглядом Пауль перебегал с голубых глаз на яркие маленькие губы, не зная, чем любоваться в первую очередь, снова в мире были только они вдвоем, и даже проблема застопорившегося путешествия отошла на второй план — важно было только то, как Шнайдер к нему жался и как сдавливал в руках, отчего вскипала кровь. — Черт, конечно же нет. Можешь меня бросить под колеса, как шипастую ленту, но не вздумай вытворить что-нибудь похожее на то, что я сказал, — ответил Пауль, поняв, что так и не смог оторвать взгляда от манящих губ, и его собственный голос прозвучал как предсмертный хрип. — Хорошо, — неожиданно легко ответил Шнайдер. И отодвинулся, чем дал возможность дышать свободно, а не жадно хватать раскаленный воздух ртом в предвкушении продолжения. — Идем? Пауль лишь коротко кивнул. Забрав из багажника сумки, они двинулись обратно к мосту, где, по воспоминаниям Шнайдера, тот видел деревья или как минимум высокие зеленые кусты, под которыми можно было укрыться. Кусты и правда были — почти скрытые от глаз тем, что росли в небольшом овраге, к которому вел крутой спуск из каменистой насыпи и редких травинок. Оказалось даже, что под мостом мимо этих самых кустов протекал узкий ручеек, местами заросший и почти обмелевший. Тянуло затхлым запахом, на берегах то тут, то там виднелся мусор, но то ли измученный мозг Пауля обманывал его, то ли от воды действительно тянуло легкой прохладой, и место показалось ему идеальным для ожидания. — Хорошо, — протянул он и почти упал на землю там, где трава была относительно мягкой и зеленой. Вытянул ноги с довольным кряхтением. Видимо, это все было влияние жары — недолгая прогулка совершенно измотала, Пауль чувствовал мокрые пятна у себя под мышками и то, какое липкое и соленое у него лицо. Он похлопал ладонью рядом с собой и призвал Шнайдера сесть рядом. Тот не отводил глаз от дороги, но, поколебавшись, последовал совету, сел, а затем и лег на землю. Какое-то время они молчали, настороженно прислушиваясь к звукам, доносящимся со стороны трассы. Вот только в почти белоснежном раскаленном мареве лишь трещали кузнечики да едва слышно плескалась вода в ровные берега ручья, скорее всего, бывшего старым оросительным каналом. Напряженное ожидание медленно рассеивалось, и Пауль снова обратил взгляд на Шнайдера. Тот моргал все медленнее, кажется, разморенный жарой, и похоже засыпал в тени дерева. — Почти романтика, да? — хмыкнул он и склонился над Шнайдером, привычно утонув в голубых радужках. — Ты, я, плеск воды, сень деревьев… — Безумная, — протянул тот насмешливо, тем не менее внимательно рассматривая Пауля в ответ. — Речка-вонючка, в которой наверняка утонул не один пьяница, обосанный со всех сторон мост и слабая надежда на то, что я сегодня приму душ и усну в чистой постели. — Могу предложить себя в качестве постели, — промурлыкал Пауль. Хотелось дразниться и играться, хотелось поцеловать Шнайдера — так сильно, как еще ни разу не хотелось за этот день. Чувствуя, что ему позволяют, Пауль подался ближе, а Шнайдер посерьезнел, нерешительно приоткрыл губы, когда Пауль замер точно напротив его лица. Он с жадностью впивался взглядом в точеные черты, на которых в догонялки играли пятна света и тени от едва шевелящихся на легком ветру листьев. Стрекот кузнечиков стал совсем оглушительным, кожа на шее у Шнайдера блестела нестерпимо ярко, покрытая пряно пахнущей испариной, сам он молчал, хлопая глазами. Не захотел или не успел ответить — это было не важно, потому что Пауль его уже целовал, чувствуя, как мягкие губы скользят по его собственным в ответных прикосновениях, как Шнайдер подается ласке навстречу, ерзает под ним, шумно вздыхает, а затем мягко кладет пальцы Паулю на шею, поглаживает и притягивает ближе к себе. Они завозились, Пауль лег на широкую грудь Шнайдера, переплел их ноги. Его ладонь скользила по выпирающим ребрам и крепкому бедру, которое хотелось стиснуть пальцами до болезненного вздоха человека, что сейчас сводил его с ума. — Такая себе постель, — в какой-то момент шепнул Шнайдер, ненадолго прервав поцелуй. Он бешено улыбнулся, и Пауль мог чувствовать, как, вторя его собственному, сердце Шнайдера стучит быстро и мощно. — Возможно, немного доработав… Не закончив, он снова прильнул в поцелуе к губам Пауля, довольно вздохнул. Захлебнулся воздухом, стоило только нагло проникнуть ладонью под его рубашку и приласкать живот с боками. Ощущение гладкой бархатной кожи кружило голову, Пауль задыхался в поцелуе от волны эмоций, захлестывающей его по самую макушку. Хотелось сделать так, чтобы Шнайдеру было хорошо, чтобы он без остановки дрожал в ответ от удовольствия на каждое прикосновение и каждое движение губ, хотелось попробовать его кожу на вкус, хотелось, чтобы на талии в крепкий замок сцепились сильные стройные ноги… Голова кружилась и Пауль давно бы упал, не удерживай его Шнайдер в своих руках, не позволь опираться на себя так, будто бы он был стеной, а Пауль — пьяницей, захмелевшим от поцелуев и сильных пальцев, сжимающих ему плечи. — Ты мне крышу сносишь. Хочу тебя, — шепнул теперь уже он, разорвав поцелуй, но продолжая прикосновения губ — легкие и невесомые. В глазах Шнайдера плескалось то же опьянение, что сейчас одолевало и Пауля, нестерпимое желание, помноженное на трепет перед тем, что они оба жаждали получить и чего так отчаянно избегали уже непростительно долго. Открыв рот, Шнайдер уже хотел что-то ответить, как внезапно совсем близко раздалась торопливая и громкая итальянская речь. Наваждение рассеялось, купол из жары и стрекота насекомых треснул, заставив их обоих вспомнить, что они вообще-то терпят бедствие на обочине дороги. Они переглянулись, захрюкали от прорывающегося наружу нервного смеха, засучили руками и ногами, пытаясь расцепиться и встать с травы, на которой с таким удовольствием валялись еще секунду назад. Наконец, у Пауля получилось подняться. Напряженный член ныл, что было очень некстати, Шнайдер выглядел помятым и раскрасневшимся — и очень красивым, но Пауль усилием воли заставил себя отвести взгляд и сосредоточиться на главном — вновь зазвучавшем голосе и громких незнакомых словах. — Да! Да, мы здесь! Помогите! — отозвался он, для верности повторив еще и на английском, пока Шнайдер безрезультатно пытался отряхнуть одежду от прилипших травинок и мелкого мусора, пока неловко прикрывал рукой стояк. На пригорке, с которого чуть ранее Пауль и Шнайдер спустились, едва не переломав себе ноги, показался пожилой мужчина в выгоревшем джинсовом комбинезоне и рубашке с закатанными, заскорузлыми рукавами. Он явно обрадовался, увидев двух оборванцев, на которых сейчас, по мнению Пауля, походили они со Шнайдером — дикие и всклоченные, занятые явно чем-то более неприличным, чем поиском помощи. Мужчина торопливо заговорил, без конца всплескивая руками, и далеко не сразу уловил по растерянным лицам собеседников, что его ни черта не понимают. После осознания этого факта жестикуляция мужчины, очень похожего на фермера — немного карикатурного, каких показывают в мультиках, — только усилилась, зато стало понятно, что их активно зазывают на дорогу. Неловко пошатываясь и оскальзываясь со своими сумками на мелком щебне, они, полагаясь на длинные ноги Шнайдера, все же смогли оказаться на вершине. Сразу же в глаза бросилась пыльная и удивительно маленькая грузовая машинка, в кузове которой, отделанном низкими металлическими бортиками, равнодушно пережевывая клочок сена паслась небольшая, совсем еще молодая козочка. Итальянец приветливо улыбнулся и вновь заговорил, протянул крепкие, горчичного цвета от загара руки сначала к Шнайдеру, затем к Паулю, чтобы тоже попытаться придать им опрятный вид. Говорил он громко и торопливо, так что бесполезно было даже пытаться вычленить отдельные знакомые слова, и Пауль просто кивал, бесконечное количество раз открывая рот и тут же вновь его захлопывая. Шнайдер, стоящий рядом, растерянно и глуповато улыбался, впрочем, Пауль подозревал, что выглядел не лучше. Наконец итальянец, поняв всю бесполезность попыток общения с иностранцами, схватил их за руки и потащил к машине. Жестами он показывал забираться в кузов. — Класс… — протянул Шнайдер в растерянности. Он разглядывал пыльный, выложенный сеном дощатый пол, но тем не менее покорно подтянулся на руках, втащил себя внутрь, затем закинул их сумки и помог Паулю. Несмело он уселся на пол рядом с флегматично смотрящим куда-то вдаль животным. Опасливо покосился на козу, но та не проявляла к внезапным пассажирам никакого интереса, и лицо Шнайдера немного расслабилось. Итальянец завел автомобиль. Тот принялся реветь и тарахтеть так, что заложило уши. Несмотря на это, итальянец снова заговорил, без конца оборачиваясь на них через маленькое окошко в задней стене кабины и улыбаясь. Похоже, он интересовался, как можно было докатиться до такой жизни, но уверенным Пауль быть не мог. Они тронулись с места. Из-за плохой амортизации старого автомобиля они подпрыгивали на небольших кочках, как на американских горках. Шнайдер рядом посмеивался от нервов, то и дело врезался в козу на каждой кочке. Пауля начал разбирать громкий смех от вида растерянного лица, которое вытягивалось все сильнее с каждой секундой от происходящего. Мимо проплыл их «Фиат», сиротливо стоящий на обочине, и Пауль закричал, привлек внимание итальянца и стал тыкать в машину пальцем: — Наша! Наша!.. Он запнулся, вспомнив, что не может объяснить причину поломки, затем всплеснул руками, пальцами постарался показать всплывающие пузырьки. Всю эту пантомиму Пауль сопровождал соответствующим пердящим звуком губ. Шнайдер засмеялся громче, почти в истерике. Выглядел Пауль как сумасшедший, но его самого это никогда бы не смутило. Они свернули на проселочную ухабистую дорогу, отчего машина завиляла и затарахтела еще сильнее. Пауль и Шнайдер теперь подпрыгивали в кузове, как чурбаны, коза истошно блеяла, а итальянец, возможно, верно истолковав странные жесты, заговорил активнее, без конца показывая жест «окей». — Мы нихера не понимаем, уважаемый, но спасибо вам! — вновь прокричал Пауль. Он старался перекрыть звук надрывающегося двигателя и надрывал живот от хохота. Он и не помнил, когда в последний раз ему было так же смешно. — Мы мало того, что нихера не понимаем, мы еще и нихера не слышим! — заорал Шнайдер рядом, и они загоготали уже вдвоем, чем распугали птиц и вогнали итальянца в какой-то совершенно неописуемый эмоциональный раж.