save a horse, ride a cowboy !

Канзас, 1967-ой. Воздух был густым и сладким, пахло пылью, навозом и спелой пшеницей. Солнце, почти спускавшееся к горизонту, растягивало длинные, ленивые тени от сарая и одинокого дуба. Хисын стоял у забора, наблюдая, как багровый шар медленно тонет в золотых полях. Он был здесь проездом, городской парень, заброшенный судьбой в эту глушь, и эта пасторальная идиллия вызывала в нём странную смесь тоски и умиротворения. Внезапно, откуда ни возьмись, перед ним выросла высокая, узкая тень, перекрывая заходящее солнце. Ли вздрогнул и поднял взгляд. На нём была потёртая ковбойская шляпа, отбрасывающая тень на скулы, которые, казалось, были высечены из камня. Его рубашка с закатанными до локтей рукавами обтягивала упругие мышцы плеч, а узкие джинсы были заправлены в потрёпанные, но добротные сапоги. Он не просто стоял — он был воплощением этой земли, её пыли, её солнца, её молчаливой силы. И он смотрел на Хисына с глубоким интересом, от которого у него перехватило дыхание. Незнакомец медленно, почти церемонно, протянул ему сложенный листок бумаги. Пальцы, коснувшиеся его, были грубыми, в царапинах и мозолях. Хисын, не отводя взгляда от карих глаз под полями шляпы, взял его и развернул. Надпись была выведена неровным, самодельным шрифтом: «Берегите лошадей, вместо этого катайтесь на ковбоях!» Ли почувствовал, как жар разливается по его щекам и шее. Он прочитал слова вслух, его голос прозвучал хрипло и неуверенно: — Берегите лошадей, вместо этого катайтесь на ковбоях?.. В ответ ковбой мягко улыбнулся. Это не была глупая или наглая ухмылка. Это была медленная, уверенная улыбка человека, который знает цену своим словам и своей силе. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до нуля. Хисын почувствовал запах кожи, пота, лошадей и чего-то чистого, мужского — запах тяжелой работы на открытом воздухе. Ковбой наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Хисына. Его дыхание было горячим, а голос — низким, бархатным, как шелест сухой травы под сапогами. — Именно так, городской парень, — прошептал он, и его слова показались Хисыну самым непристойным и самым желанным предложением в его жизни. — Лошади устают. А я — нет. Ли замер. Он слышал, как где-то вдалеке кричат петухи, мычат коровы, но все это казалось таким далеким, нереальным. Весь мир сузился до этого забора, до заходящего солнца и до этого мужчины, чьё молчаливое присутствие было весомее любых слов. Он смотрел на плакат, потом в эти карие, обещающие глаза. Это было безумием. Это было дико. И это было именно то, ради чего, как ему вдруг показалось, он и приехал в эту богом забытую глушь. Он не нашёл слов. Вместо этого он медленно, почти не дыша, кивнул. Один раз. Коротко. *** Ковбой — Кортес Сонхун, как он позже представился — улыбнулся снова, и в этот раз в его глазах вспыхнул огонь, дикий и неукротимый. Он взял Хисына за руку, его пальцы сомкнулись вокруг его запястья с такой силой, что не оставляли сомнений — пути назад нет. — Тогда пойдём, — сказал он просто, и его голос звучал уже не как предложение, а как приказ. Приказ, который Ли был готов выполнить без малейших сомнений. Они обогнули старый сарай, и открывшийся вид на уединенную загонку и крошечный домик, притулившийся вдали от дороги, на мгновение вернул Хисыну дар речи. — Куда? — выдохнул он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным. Сонхун не ответил. Он лишь бросил на него через плечо взгляд, от которого по телу Хисына пробежала горячая дрожь. В этих глазах читалось знание. Знание о нём, о его тайных мыслях, о той пустоте, которую он, сам того не понимая, привёз с собой из шумного города. Они вошли в дом. Воздух внутри был густой, прохладный и пахнул старым деревом, кожей и дымом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав последнюю ниточку, связывающую его с прежним миром. Прежде чем глаза Хисына привыкли к полумраку, Сонхун развернулся и прижал его спиной к грубой деревянной поверхности двери. Вес его тела, твёрдый и неумолимый, придавил Ли, лишив его и без того слабых сил. — Хисын-а, ты понял, что я тебе предложил, там, у забора? — прошептал Кортес, его губы вновь оказались в сантиметре от уха Ли. Голос был низким, вибрирующим, он входил прямо в мозг. Хисын попытался кивнуть, но не смог. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как по его лицу разливается жар, как живот сжимается от предвкушения и страха, как между его ног начинает назойливо и требовательно пульсировать кровь. — Я… понял, — сумел выдавить он. Сонхун медленно, с намеренной театральностью, отстранился. Его пальцы потянулись к пряжке своего ремня. Металл со скрежетом расстегнулся. — Слова — это одно, — сказал он, не сводя с Хисына пламенеющего взгляда. — Дело — другое, городской парень. Его руки двинулись к поясу Хисына. Пальцы, грубые и умелые, расстегнули пуговицу, молния сползла вниз с шипящим звуком. Ли зажмурился, его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал прохладу воздуха на обнаженной коже, стыдливость и порочное возбуждение одновременно. Потом эти же пальцы, уже тёплые и влажные, скользнули внутрь, обхватывая его, уже твёрдого и готового члена. Стон, тихий и предательский, вырвался из груди Хисына. Он откинул голову назад, ударившись затылком о дверь. Он больше не пытался сопротивляться, не пытался думать. Мир сузился до прикосновений этих рук, до тяжелого дыхания мужчины перед ним, до запаха его кожи, который теперь казался единственным настоящим запахом в мире. Сонхун вёл себя как хозяин, исследующий свою собственность. Его движения были неторопливыми, методичными, почти бесстрастными, и от этого каждое прикосновение жгло в тысячу раз сильнее. Он доводил Хисына до края, почти до кульминации, а затем останавливался, заставляя его скулить от разочарования и молить о продолжении взглядом. — Нет, — тихо сказал Кортес, отвечая на его немую мольбу. — Не так быстро. Он оттащил Хисына от двери и, не отпуская его запястья, повёл через комнату к низкому дивану, застеленному потрепанным одеялом. В следующее мгновение Ли почувствовал на своей спине тяжесть этого мужчины. Вес его был пьянящим. Грубая ткань джинсов тёрлась о его оголенные бёдра, а жёсткая рабочая рубашка — о его спину. Губы Сонхуна прижались к его шее, зубы слегка сжали кожу, и Хисын взвыл, впиваясь пальцами в ткань одеяла. Он чувствовал, как что-то твёрдое давит ему в промежность через слои одежды. — Пожалуйста… — простонал он, уже не зная, чего именно он просит. Освобождения? Или, наоборот, того, чтобы это никогда не заканчивалось? Кортес перевернул его на спину с одной лёгким движением. Теперь Хисын видел его лицо — разгоряченное, с капельками пота на висках, с глазами, в которых плясали чёрные дьяволы. Он стоял на коленях между его ног, скидывая с себя рубашку, и Ли смог, наконец, увидеть то тело, о котором только догадывался. Рельефные мышцы пресса, покрытые тонким слоем пота, мощная грудь, шрамы и царапины как свидетельства тяжёлой жизни. Это было тело, созданное для труда. И, как выяснилось, для чего-то ещё. Хисын видел всё. Видел, как Сонхун освобождает себя от последних оков одежды, и его взору открывается нечто, что заставило его сердце на мгновение остановиться — напряженный, готовый к член. В нём не было ничего утонченного, только грубая, животная сила и невиданное доселе наслаждение. Кортес увидел его испуганный взгляд и усмехнулся, коротко и глухо. — Испугался? — он наклонился, взяв в руку и свой член, и всё ещё трепещущее от возбуждения достоинство Ли, прижимая их друг к другу. Кожа к коже, жар к жару. — Слишком поздно отступать. Ты согласился, знаешь ли? Он выпрямился, и его руки грубо раздвинули ноги Хисына еще шире, обнажая его самым уязвимым и постыдным образом. Ли зажмурился, готовясь к боли, но вместо этого он почувствовал тёплое, влажное прикосновение языка. Грубый, шершавый язык Сонхуна скользнул между его ягодиц, заставляя все его тело выгнуться в немом крике. Это было так интимно, так грязно и так невыносимо хорошо, что слёзы выступили на его глазах. Он не знал, сколько это длилось — может, минуту, может, вечность. Пока волны судорожного удовольствия не стали угрожать выплеснуться через край. И только тогда Сонхун остановился. Хисын лежал, обессиленный, дрожащий, полностью во власти этого человека. Он слышал, как тот сплёвывает, как поправляет джинсы. Потом над ним вновь нависла его тень. — Открывай глаза, — скомандовал Кортес. — Смотри. Ли повиновался. Он увидел его лицо, искаженное похотью, и его член, налитый кровью и зловеще блестящий на фоне заходящего за окном солнца. Сонхун плюнул себе в ладонь, смазал себя толчок за толчком, медленно, с наслаждением входя в его тело. Боль была острой, режущей, заставляющей его взвыть и попытаться вырваться. Но железная хватка на его бедрах удерживала его на месте. — Не напрягайся, — прошипел Сонхун, его голос был хриплым от напряжения. И он вошёл до конца. Боль смешалась с чувством невероятной наполненности, с чувством, что его разрывают на части и собирают заново. Хисын плакал, тихо, беззвучно, впиваясь пальцами в одеяло, пока Сонхун начинал двигаться. Сначала медленно, давая ему привыкнуть. А потом все быстрее и жёстче. Ритм его движений был как удар молота о наковальню — неумолимый, первобытный. Каждый толчок вгонял Хисына в диван, каждый уход заставлял скулить от пустоты. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается и перестраивается. Его стыд, его страх, его городская утонченность — все это стиралось, уничтожалось этой грубой мужской силой. Он слышал только тяжёлое дыхание Кортеса, хлюпающие звуки их тел, свои собственные прерывистые стоны. Сонхун наклонился над ним, его потное тело прилипло к спине Хисына. — Нравится, городской парень? — прошептал он ему в ухо, не сбавляя темпа. — Нравится, когда с тобой обращаются как со проституткой? Слова были грязными, унизительными, и от них возбуждение Хисына достигло пика. Он закричал, когда его тело взорвалось оргазмом, таким мощным, что у него потемнело в глазах. Его мышцы сжались вокруг члена Сонхуна, и это стало последней каплей. С глухим рыком ковбой вогнал его в себя до упора и замер, изливаясь внутрь него горячими, пульсирующими потоками. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием. Ли лежал лицом в одеяло, полностью разбитый, опустошенный и рождённый заново. Он чувствовал жгучую боль между ног, липкость на животе и тепло, медленно вытекающее из него. Не успел Хисын опомниться, как Сонхун резко поднял его, чтобы усадить на свои колени. Острая боль пронзила его насквозь, заставив вскрикнуть, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный стон. Он сидел лицом к лицу ковбоя. Эта новая позиция была неожиданной и невероятно интимной. Он чувствовал каждую мышцу бедер Кортеса, напряженных под ним, ощущал своё собственное тело, пронзенное и заполненное им до предела. Острая, жгучая боль от резкого движения медленно отступала, сменяясь глубокой, пульсирующей полнотой. Он не мог оторвать взгляд от карих глаз перед собой, в которых теперь плясали отсветы угасающего за окном солнца и тлеющие угли только что пережитой страсти. — Смотри на меня, — приказал Сонхун, его голос был низким и властным, но теперь в нём слышалась хриплая усталость. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты это чувствуешь. Его руки, все те же грубые, мозолистые ладони, легли на бёдра Хисына, властно направляя его. Он заставил Ли приподняться, почти до того момента, когда их тела готовы были разъединиться, а затем резко опустил его обратно, вогнав себя еще глубже. Хисын вскрикнул, его пальцы впились в сильные плечи ковбоя. Мир закружился, смешав боль и наслаждение в один плотный, невыносимый клубок. — Двигайся, — прошептал Кортес, и его губы снова нашли ухо Хисына, кусая мочку. И Ли начал двигаться. Сначала неуверенно, скованно, каждое движение отзывалось новым взрывом чувств. Но постепенно, подчиняясь ритму, который задавали сильные руки на его бедрах, он нашел свой собственный темп. Он поднимался и опускался, чувствуя, как внутри него трение рождает новый, нарастающий огонь. Стыд и нерешительность растворились. Он видел, как лицо Сонхуна искажается гримасой наслаждения, как его глаза закрываются на мгновение, прежде чем снова впиться в него своим испепеляющим взглядом. Это зрелище — вид того, как этот сильный, контролирующий мужчина теряет самообладание под его телом, — придало Хисыну новую, дикую смелость. Он ускорился, двигаясь теперь быстрее, глубже, отчаяннее. Его собственное возбуждение, которое он считал угасшим, вспыхнуло с новой силой, и он почувствовал, как его член, зажатый между их животами, снова наливается кровью, требуя внимания. Кортес, казалось, читал его мысли. Одна из его рук скользнула между их тел, и его пальцы снова сомкнулись вокруг члена Хисына. Прикосновение было твёрдым, уверенным, идеально синхронизированным с ритмом их движений. — Вот так, ты большой молодец, — рычал Сонхун, его дыхание сбивалось. Его слова, грубые и прямые, стали тем спусковым крючком, которого не хватало. Волна нарастала от самых пяток, сжимая живот, выжимая из легких воздух. Тело Хисына выгнулось в немой судороге, и он излился горячими потоками на руку ковбоя и на свой собственный живот. Спазмы его внутренних мышц, судорожно сжимавшихся вокруг члена Сонхуна, стали последним толчком. С глухим, сдавленным стоном ковбой вонзил себя в него в последний, яростный толчок и замер, его тело напряглось. Ли чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждую струю горячего семени, заполнявшего его. Они сидели так еще несколько минут, тяжело дыша, оба покрытые потом, дрожащие от пережитого. Хисын обмяк, уронив голову на плечо Кортеса, опустошенный донельзя. Ковбой не отталкивал его. Его руки всё ещё лежали на его бёдрах, но теперь их хватка была не властной, а просто держащей. Наконец, Сонхун медленно, почти нежно, приподнял его, позволив их телам разъединиться. Хисын вздрогнул от нового приступа чувствительности и боли. Он едва мог стоять, его ноги подкашивались. Не говоря ни слова, Кортес подхватил его на руки как ребёнка — легко, несмотря на свою усталость. Он отнёс его к узкой железной кровати в углу комнаты и опустил на прохладные, грубые простыни. Ли лежал, глядя в потолок, ощущая, как по его внутренней стороне бедер медленно стекает семя, смешанное с его собственной спермой. Он должен был чувствовать отвращение, стыд, раскаяние. Но всё, что он мог ощущать, — это оглушительную, всепоглощающую пустоту и странное, глубокое умиротворение. Сонхун подошёл к умывальнику, намочил тряпку и вернулся к кровати. Тщательностью он начал вытирать его живот, его бёдра, аккуратно промокая липкую влагу между ног. Его прикосновения были теперь практичными, лишенными страсти, но от этого не менее интенсивными. Он закончил и отшвырнул тряпку, затем лег рядом с Хисыном на узкую кровать, повернувшись к нему на бок. Его тело занимало почти все пространство, и Хисын почувствовал себя в ловушке, но в ловушке, из которой он не хотел вырываться. Кортес смотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Его карие глаза, теперь когда страсть улеглась, казались ещё более проницательными. — Ну что, городской парень, — наконец произнес он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Была лишь усталая констатация факта. — Понравилось кататься на ковбое? Хисын закрыл глаза. Он думал о пыльных дорогах, о золотых полях, о тоске, которая грызла его все эти годы в городе. Он думал о той пустоте, которую он носил в себе и которая теперь, после этой бури, казалось, была наконец-то заполнена. Заполнена болью, грязью, грубой силой и чем-то настоящим. Он открыл глаза и встретился взглядом с ковбоем. — Да, — тихо, но чётко сказал он. И в этом одном слове был целый мир. Мир, который только что родился в полумраке этого домика, вдали от всего, что он когда-либо знал. Сонхун молча кивнул, как будто этого и ожидал. Он протянул руку и грубо, по-хозяйски, провел большим пальцем по щеке Хисына, стирая след засохших слёз. — Спи, — просто сказал он. — Утро будет не легче. И повернувшись на спину, он через несколько мгновений заснул тяжёлым, ровным сном человека, который сделал своё дело и ни о чём не сожалеет. Хисын лежал и слушал его дыхание, смешанное с ночными звуками Канзаса за окном. Он чувствовал боль в каждом мускуле, странную пульсацию в самых сокровенных местах и тепло тела спящего рядом мужчины. И впервые за долгие годы он чувствовал себя не потерянным, а именно там, где должен был быть. Пусть это было безумием. Пусть это было дико. Но это было его.