Пепел на зелёном

После этого их начали бояться. Не всерьёз, не на уровне испуга. Но в том, как на них смотрели другие слизеринцы, появилось что-то осторожное. Никто не спешил садиться рядом. Никто не заговаривал первым. Люди опасались тех, кто молчит слишком спокойно, слишком правильно, слишком вместе. Аделина не возражала. Она была рождена в мире, где одиночество — валюта. Но рядом с Регулусом одиночие становилось чуть тише, чуть привычнее. Как сигарета на морозе. Как стекло между тобой и озером. Они выработали собственные правила. Молча. Без договоров. Первое: не задавать лишних вопросов. Второе: не трогать чужие страхи. Третье: если кто-то начинает войну — стоять плечом к плечу. Даже если не хочется. Особенно если не хочется. В один из вечеров они сидели в старой аудитории, заброшенной, пыльной, с окнами, затянутыми зелёным светом воды. Никто туда не ходил. Это стало их местом. — Ты никогда не думала уйти? — спросил он вдруг. — Уйти куда? — Из этой войны. Из этой школы. Из этой фамилии. Она усмехнулась. — Уходят только те, у кого есть куда. Я рождена там, где двери закрывают навсегда. — А я думал, ты из тех, кто двери выламывает. Аделина достала сигарету. Закурила. Дым лёг тонкой лентой на ладонь. — Я из тех, кто делает вид, что двери не существует. — Это тоже выход. Они сидели рядом. Не касаясь. Не перебивая. Её мятный запах впитался в его мантии, в его пальцы, в его ночные сны. Его тишина стала частью её привычек. Они не нуждались в объяснениях. — Думаешь, я слабый? — спросил он вдруг. — Ты? Нет. — Все думают иначе. — Все дураки. Он усмехнулся. Не удивился. Просто запомнил. Это было сказано не в шутку. У Грин-де-Вальдов слов на ветер не бывает. — Слабые не выживают здесь, Блэк, — продолжила она. — Слабые сдаются. А ты всё ещё держишься. Всё ещё идёшь вперёд. Даже если никому не нужно знать, куда. Он посмотрел на неё. Долго. Молча. Так, как смотрят только те, кто привык терять. — Мне всё равно, кто ты на самом деле, — сказал он тихо. — Я не буду спрашивать. Но знай: мне нравится твоя тишина. Она чище, чем чужие крики. — Тогда оставайся рядом. — Я не собирался уходить. С этого вечера в коридорах начали шептаться иначе. Уже не про неё одну. Уже не про его странности. Теперь они шептались о том, что между ними. О пустоте, в которой никто не решался сделать первый шаг. Но эта пустота была теплее, чем любая ложь.