Предел веры

В мире потухшего солнца, при тусклом свете свеч, епископ Лукий перебирал бумаги. Пахло воском, чем-то горелым и старой бумагой. Свет далеких звезд пробивался сквозь не плотно закрытые шторы, добираясь своими лучами туда, куда не могли достать свечи. Движения Лукия были нервными, чересчур резкими, а лицо исказила мрачная гримаса. Бормоча что-то себе под нос, он водил глазами по текстам разложенных на дубовом столе свитков, но все никак не мог сосредоточиться на смысле написанного — мысли были заполнены совсем не тем. Перечитывая одно и то же из раза в раз, запоминались лишь отдельные слова. — Как она могла… Еретичка… Предательница… — разговор с самим собой, еле слышимый, но ощутимо напряженный. Его шепот утонул в громком грохоте, раздавшемся из соседней комнаты. Что-то увесистое рухнуло на пол, заставив Лукия вздрогнуть от неожиданности. Шум не утих: за ударом послышался женский голос, выкрикивавший что-то бессвязное, потом — хрипы, непонятный писк, перешедший в настоящий вой, пробирающий до глубины души и заставляя тело покрыться мурашками. — Да чтоб тебя, проклятая девчонка! — его пальцы впились в переносицу, но тут же, словно в попытке откинуть все это от себя, он со всей силы ударил кулаком по столу. Свет свечи дрогнул, на мгновение погружая комнату в кромешную тьму, а после снова заплясал своим тревожным танцем, подсвечивая текста древних свитков. Удар отразился неприятной болью в руке, и он потер её, в попытке успокоить неприятные ощущения. Его взгляд упал на свиток, лежавший поверх других. «И уста пророка изрекут истину, даже если сам Отец будет тому противиться». Строчка, которую он всегда толковал как торжество веры, теперь читалась как зловещее предзнаменование. Руки епископа затряслись — то ли от бессилия, то ли от гнева. Но в глазах, прикованных к двери, был один лишь страх. Страх перед будущим, которое она предрекла. Еще один грохот за стеной и последняя струна терпения Лукия лопнула. В смешанных чувствах он вскочил со стула, быстрым шагом направился к двери, ведущей в коридор, по пути роняя проклятья. Переступив за порог собственных покоев Лукий, прошел до следующей двери и замер перед ней, не решаясь войти. За ней слышались тихие всхлипы и снова глухой удар. Епископ рывком открыл дверь и застыл в проходе. В глаза бросились перевернутый стол, разбросанные по полу книги, какие-то бумаги и сломанный стул. Разбросанные подушки, простыни, в одну из которых, укутавшись, на полу сидела девушка. Спиной к проходу, на коленях она качалась назад и вперед, руками сжимая голову. Пальцы были в крови, ободранные ногти, следы царапин на полу, растрепанные грязные волосы. Она выглядела так, будто потеряла рассудок в борьбе с преследующими её видениями. Девушка снова закричала, проклиная церковь и её последователей, в отчаянии сжимая собственную голову, будто бы это ей чем-то поможет. Крик плавно перешел в беззвучные рыдания. Со спины было не видно, но по тому, как трясется её тело было понятно. Оглушенный её криком Лукий застыл на мгновенье, а после, словно беспощадный вихрь подлетел к девушке, схватив ту за руки. А та, будто ничего не замечая вокруг себя, продолжала трястись, склонив голову к полу. Епископ рывком заставил её встать на ноги, но она тут же безвольно упала на колени, не в силах стоять самостоятельно. Но удар о пол заставил девушку поднять голову и взглянуть на Лукия. Её взгляд был полон ненависти. Красные, от слез глаза в едком прищуре смотрели прямиком в душу человека, что стоял перед ней. Её губы затряслись, расплываясь в мерзкой ухмылке. ­– Твой конец близок, Лукий, они здесь, они уже здесь. — надрывисто шептала девушка, будто змея, не иначе. Епископ отшатнулся в сторону, но её руки не отпустил, лишь сжал сильнее. Удивление сменилось злостью, а после пришел гнев. — Хватит! Ты не знаешь, что говоришь. — прокричал Лукий. Он замахнулся и ударил девушку по лицу настолько сильно, что голова её мотнулась в другую сторону. — Хватит твоей лжи, еретичка! — он оттолкнул её, и та упала на пол, приземляясь на бок, больно ударившись бедром, но не издала ни звука, бессильно развалившись на холодном, деревянном полу. Её глаза закрылись, руками девушка обняла себя, сворачиваясь в калачик и снова затряслась в истерике. Безмолвной и пугающей. Лукий смотрел на неё, возвышаясь, чувствуя превосходство над бестолковой еретичкой, что посмела усомниться в вере, после всего, что он для неё сделал. Глупая, заплутавшая душа, у которой больше не было шанса на помилование. Во всем этом сумасшествии епископ чувствовал и свою вину. Но настоящая вера никогда не пошатнется от каких-то глупых галлюцинаций! — Ты предала Отца. — холодно произнес Лукий и медленным шагом вышел из комнаты, заперев дверь за собой, оставив девушку валяться на полу среди разбросанных вещей и хлама. На её щеке расцветал синим цветом большой синяк от ладони, но боль — последнее, что волновало девушку. Металлический привкус крови и пульсирующая боль только помогли прийти в себя после туманных видений. Ей стало ясно как свет солнечный, которого в Архее не видели уже очень давно — он её боится. До ужаса напуган предсказаниями, точными до мельчайших подробностей. Будто бы она решала его судьбу и её слово определяет то, что случится завтра. Но нет, все давно было предрешено и без её участия в этой истории. Но мысль об этом отозвалась не злорадством, а холодным пониманием, в котором её вера в Отца, очищение умерла окончательно. А значит терять больше было нечего, ведь все, что у неё оставалось было ложью. Осознанность вернулась не яркой вспышкой, а медленным рассветом правды, после долгих лет заточения во лжи. Сквозь крупицы боли — то в щеке, то под ногтями — она цеплялась за реальность, как за прочный канат. Её тело болело, горло першило от громких криков, но внутри воцарилась звенящая пустота. Та самая, что приходит тогда, когда кричать больше не можешь, а все слезы давно уже были пролиты. Мысль возникла не как отчаянный порыв, а как холодный, неопровержимый факт. Словно она прочитала его, написанным на потолке комнаты. Всё, что было до этого — вера, страх, преданность, боль — сгорело в горниле последнего приступа, оставляя после себя лишь факты. Лукий напуган. Её жизнь ничего не стоит и единственный, кто может ей помочь это она сама. Из этих трех фактов, как из ледяных валунов и сложилось решение — нужно бежать. На мгновение ей показалось, что она уже чувствует вкус свободы, холод ночного воздуха за стенами этого дома. Но тело, не слушаясь разума, было куском мёртвого мяса. Каждая мышца горела. Кости ныли от усталости и побоев. «Сейчас, — приказала она себе. — Подняться сейчас же». Но веки уже слипались, а в висках стучало, приглушая все мысли. Девушка чувствовала, как по полу ползет холод — сквозняк из-под двери кусал её за босые ноги. Она поежилась, сжавшись ещё сильнее, пытаясь сохранить остатки тепла. Этот холод стал последней соломинкой. Не сила воли, а инстинкт — желание выжить, согреться заставило её пошевелиться. Она поползла. Не поднялась — именно поползла, по-звериному, цепляясь руками за шершавые половицы. До кровати было всего несколько шагов, но они казались марш-броском через всю пустошь. Доползши, она с трудом влезла на постель и рухнула на прохладную ткань, не в силах даже укрыться. Сознание отключилось мгновенно, словно провалилось в тёмный, бездонный колодец. Ни снов, ни видений — только пустота и блаженное небытие.

***

Очнулась она от того же, от чего и уснула — от леденящего холода, ползущего по полу. Сон не принес сил, лишь притупил острую боль, превратив её в разбитость и тяжесть во всём теле. Но теперь этой тяжестью можно было управлять. Её руки скользнули по собственному ослабшему телу, проведя по плечам, ребрам, она переместила их на кровать, упираясь и приподнимаясь на ней. В комнате было темно, но глаза уже давно привыкли к полу мраку. Тратить на неё свечи Лукий не захотел. Взглядом она медленно осмотрела всю комнату, в поисках чего-то, что помогло бы покинуть сначала дом, а после и из этого города куда подальше. Вокруг валялись обломки стула, простыни, бумага, книги. Дверь заперта и вряд ли в её истощенном состоянии представляется возможным выбить её или хотя бы сломать замок. Взгляд метнулся к окну. Второй этаж, решетки, через которые девушка не пролезет при всем желании. Рассчитывать на физическую силу было нельзя, её попросту не было. Нужно было что-то придумать. Девушка попыталась встать, но ноги тут же подкосились, в глазах потемнело, и она медленно села обратно, схватившись за край кровати. Не сдаться. Ещё одна попытка. Медленнее. На этот раз она поднялась, поймав хрупкое равновесие, и заставила себя снова окинуть комнату взглядом. Сломанный стул, бумага, простыни… Взгляд зацепился за острый обломок ножки стула. «Подойдет». План складывался в голове сам собой, простой и оттого — единственно возможный. Ненадёжный? Да. Но ждать казни было ещё ненадёжнее. Сколько карасов она бы протянула тут ещё? Из еды мелкие крохи, а свежим воздухом она не дышала уже черт знает сколько. Он делал все, чтобы её не хватило ни сил, ни решимости выбраться из-под его контроля, считая её заразой. Эпицентром распространения предателей церкви. Страха не было. Была лишь холодная, как пол под ногами, решимость. И сыграть на его вере, этой его самой сильной и самой слабой стороне, было единственным вариантом. Девушка медленно подошла к отломанной ножке стула. Пальцы сомкнулись на шершавой деревянной ножке. Холодное, твёрдое, реальное. Единственная точка опоры в этом безумии. Теперь оставалось только ждать. Она опустилась на пол, спиной к двери, и замерла, вжимая обломок в складки платья. Не представление. Засада. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всему дому. Она заглушила его внутренним приказом: «Молчать. Дышать тише». И начала. — Отец… — её голос сорвался на шепот, хриплый и надломленный, каким он и должен был быть после истерики. — Отец… я слышу… Он… он обманывает нас… Лукий… Она вставила его имя, как отравленную иглу, и замолчала, прислушиваясь. Тишина. — Он ведёт их не к тебе… а к погибели… — выдохнула она чуть громче, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь и ярость. Это была не ложь. Это была вывернутая наизнанку правда. И это сработало. За дверью скрипнула половица. Тишина затаилась на мгновение, а потом её нарушили тихие, осторожные шаги. Сквозь щель под дверью проползла узкая полоска света от его свечи. Он был здесь. Слушал. — Лжец… — прошипела она уже почти беззвучно, обращаясь в пустоту. — Ты лжешь им… Замок с лязгом повернулся. Дверь со скрипом отворилась, но он не вошёл сразу. — Лирель… — его голос прозвучал с порога, властно и напряжённо. — С кем ты говоришь? Он сделал шаг внутрь. Ещё один. Она чувствовала его взгляд у себя в затылке. — Отец… прости его… — это был шёпот, полный мнимого отчаяния. Шаги замерли прямо за её спиной. Он наклонился. — Что Отец велел передать?! Говори! Вот сейчас. Она резко развернулась, встав на колени. Её глаза поплыли от мнимого транса, встретились с его горящими фанатичным огнём. Рука с ножкой уже была на взводе. Короткий, сильный удар. Глухой щелчок, отдавшийся в кости. Шок. Она рванулась с места, но ноги подкосились, и она чуть не грохнулась обратно на пол. Руки Лукия ухватили её за голень, сердце чуть не выпрыгнуло из груди и Лирель из последних сил ударила его ногой, сама не зная куда. Хватка ослабла и инстинктивно цепляясь руками за воздух, девушка нащупала косяк двери. «Двигаться!» — единственная мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцу. Выкатившись в коридор, она не побежала, поплелась, почти падая, опираясь о стену. Каждый шаг отзывался болью в ушибленном бедре, в рёбрах. Сзади доносился хриплый вопль Лукия и грохот — он поднимался. Лестница. Головокружительная пропасть. Она не перескакивала ступеньки — девушка сползала по ним, цепляясь руками за перила, срываясь и ударяясь коленями о грубые края. Первый этаж. В глазах стоял туман от боли и нехватки воздуха. Окно. Руки дрожали, когда она с трудом отодвинула засов. Распахнула. Запрыгнуть не получилось — она перевалилась через подоконник, больно шлёпнувшись на мокрую землю снаружи. И тогда, оттолкнувшись от земли окровавленными руками, она попыталась бежать. Не стремительный бег, а ковыляющая, спотыкающаяся рысь. Ноги не слушались, в груди кололо, но она двигалась вперёд, уходя в спасительный мрак, подальше от этого дома.

***

Пока Лирель искала убежище в непроглядных тенях городских переулков, в старой хижине охотников на отшибе царила гнетущая тишина. На грубых подстилках из пыльной соломы, почти не чувствуя её колючих уколов, лежали двое: юный охотник Альфред, успевший похоронить товарищей, и Лололошка — междумирец, затерявшийся в чужом мире. Костер давно потух, оставив после себя лишь горстку пепла да слабый запах гари. Холод, подбирающийся с каменного пола, пробирался под одежду, и солома от него не спасала. Снаружи доносился шелест листьев — ровный, монотонный, нагоняющий дремоту, но сон не шёл. Альфред ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, но мешала поврежденная нога. За стеной слышалось мирное пофыркивание лошади — единственное, что напоминало о жизни за этими стенами. Прошло пару скифосов с тех пор, как они разорили логово зараженного крокодила, но тяжесть в конечностях никуда не уходила. Лололошка лежал с открытыми глазами, погруженный в себя. Его Сонное измерение было рядом, на расстоянии мысли, но и там сейчас не находилось ответов. Лишь тишина. Такая же беспокойная, как и здесь. Тяжелое дыхание Альфреда и скрип соломы под его телом напоминали: ты не один, а значит, привязан к месту. Ему не хотелось оставлять охотника одного, хромого, не способного защититься в случае нападения, но и оставаться здесь, пока Джон мог быть в беде, было пыткой. «Надо предложить ему… Плевать на Марка», — почти решился он, но мысль о предстоящем походе в город заставила замешкаться. Вместо этого Ло поднялся, отряхивая с плаща солому. — Лололошка, ты куда? — послышался сонный, но настороженный голос Альфреда. Охотник приподнялся на локте, и в его взгляде читался немой вопрос. Мироходец, застигнутый врасплох, на мгновение замер, потом махнул рукой в сторону двери. — Размяться. Не могу сидеть на месте. Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть правдой. Альфред не стал спорить, лишь молча проследил за ним взглядом, прежде чем снова уткнуться в подстилку. Дверь, со скрипом подавшись, захлопнулась за его спиной. Свежий ночной воздух обжег легкие прохладой. Мурашки пробежали по коже, но Лололошка тут же потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины и плеч благодарно отзываются на движение. Долгий отдых в душной хижине сменился бодрящей ясностью. Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, он решил прогуляться по округе. Неподалеку виднелись величественные стены города. Мрачные, освещенные трепещущим светом факелов, они казались надежной защитой от зараженных. Было странно: большинство обитателей этого «островка надежды», судя по словам охотников, искренне верили в Очищение, но от самого «блага» прятались за толщей холодного камня. Мысли сами вернулись к тому дню в заброшенной деревне. К развоплощенной матери, сраженной горем от осознания, что собственными руками погубила свою маленькую дочь. Воспоминание встало перед глазами яркой картиной, а в нос снова ударил призрачный запах крови — будто он перенесся в тот миг, когда женщина бросилась на его меч, пытаясь сбежать от мук совести и всепоглощающего ужаса. Лицо мироходца исказила гримаса, кожа побледнела. Было ужасно, — пронеслось в голове, и от одной этой мысли затошнило. Увлеченный мрачными раздумьями, Ло не заметил, как обошел городские стены и снова оказался у одинокой хижины. «Пора возвращаться к Альфреду и выдвигаться в город». Распахнув дверь, он впустил внутрь струю свежего воздуха. Альфред уже не спал и смотрел на буханку хлеба в своих руках, не решаясь откусить. — Что, аппетита нет? — обратился к нему Ло, привлекая внимание. Их взгляды встретились. Немного похудевшее и бледное лицо Альфреда в тени казалось грустным, но через мгновение в глазах блеснула непонятная Ло радость. — Да, не могу… Но надо, — пробормотал охотник, отводя взгляд на свою ногу. — Я должен теперь жить за троих, а нога ноет уже несколько скифосов подряд. Понимаю, что это к лучшему, но как же больно. — Альфред поморщился, вновь глядя на Лололошку. — Было бы здорово, если бы раны сами как-нибудь… ну, затягивались после еды. — наконец, он откусил кусок от черствой буханки. — Вот поел, и они взяли бы да прошли. Жаль, что так не бывает. Но есть всё равно надо, без этого будет только хуже. — он говорил, не переставая жевать. Ло молча слушал, наблюдая, как буханка медленно исчезает. Альфред выглядел лучше, чем пару скифосов назад, хотя тоска по товарищам всё ещё читалась в нём. Казалось, охотник учился переживать потерю буквально на ходу. — О, кстати… — охотник порылся в сумке и извлёк оттуда плоский, потемневший по краям ломоть. — Вот. Это тебе. За помощь. — он протянул мясо, не глядя в глаза. — Больше ничего нет, прости. Ло взял. Благодарность была искренней, а подарок — последним, что мог позволить себе человек, потерявший всё. Отказаться значило бы плюнуть в эту искренность. Он кивнул, уже отправляя неприметный свёрток в глубину рюкзака. — Ты главное поешь, — вдруг сказал Альфред, и в его обычно простодушном голосе проступила чужая, взрослая усталость. — Поешь. Неизвестно, как всё пойдёт. Слова прозвучали не как совет, а как заклинание. Оберег от голода, который здесь был страшнее любого монстра. И сразу за ними, незваной тенью, в сознании Ло встал другой образ: не заражённые чудовища или фанатики в рясах, а маленькая девочка. Единственная, кто в этом мире смотрел на него не со страхом или ненавистью. Она верила. Верила в маму, в добро, в то, что завтра будет лучше. И эта вера оказалась ядом, который убил её медленнее и мучительнее, чем любой коготь. Мысли вернулись к делам насущным. Город. Они же собирались в город. — Альфред, мы идём? — спросил Ло, отряхивая ладони. — Да, — охотник с усилием проглотил последний кусок. — Дай мне пару капель. Идём. Он поднялся с соломенной подстилки, смахнув с одежды пыль и травинки. Зашагал к столу, где валялась его потрёпанная сумка. Прихрамывал, но двигался упрямо и быстро — привычка, выученная в походах. Подхватив снаряжение, Альфред кивнул в сторону выхода. Ло последовал за ним. — Очень надеюсь, что мы надолго не задержимся, — бросил Альфред, шагая впереди. Странно. Казалось бы, за крепкими стенами должно быть безопаснее. Но нет — охотник явно предпочитал им болотную сырость и риск встречи с тварями. — Иногда жителям нужно выместить на ком-то гнев… — Альфред не обернулся, но голос его стал тише, будто слова были адресованы скорее ветру, чем спутнику. — Раз уж ты со мной, то и тебе попасть может. Так что постарайся не встревать в конфликты. Ло ничего не ответил. Мысль казалась абсурдной: охотник, ежедневно рискующий жизнью против существ втрое больше и сильнее его, — боится людей? Своих же? Остальной путь до ворот прошёл в тишине. Ло так и не нашёл, что сказать, погружённый в размышления. «Не встревать» — это одно. Но позволять вытирать о себя ноги тем, кого защищаешь от настоящей угрозы? Такое равновесие казалось хрупким и несправедливым. Стены города окружали пустующие лагеря с догорающими кострами. Кто-то следил за периметром? Или это просто знак, что место занято? Удивительно, что огонь не привлекал нечисть. Насколько далеко простиралась «зачищенная» зона? И главное — какой ценой её удерживали В своих размышлениях Лололошка даже не заметил, как они остановились у массивных врат. Альфред что-то пробормотал себе под нос, затем поднял голову к стене и крикнул вверх, чтобы голос разнёсся эхом по каменной кладке. — Эй, там, на посту! Открывай! Голос Альфреда, хриплый от ночного воздуха, разнёсся эхом по каменной кладке и утонул в темноте. Сверху послышались тяжёлые, неспешные шаги, а затем в их сторону, с противным чмоканьем, полетел харчок. Он шлёпнулся в грязь в двух шагах от Ло, разбрызгивая комки застывшей земли. Ло даже не пошевелился. Он лишь перевёл взгляд с грязного пятна на расплывчатый тёмный силуэт на стене. Его молчание в ответ на эту мелкую гадость казалось тяжелее и громче любой ругани. Так смотрят на ядовитого жука под ногами, — мелькнуло у него. Без страха. С холодным, аналитическим интересом. Ещё один плод «очищения». — Ха-ха, твари! — прогремел сверху голос, намеренно громкий, чтобы оскорбление не пролетело мимо. — И тебе не хворать, Реджи, — отозвался Альфред, и в его обычно спокойном голосе зазвучала знакомая, уставшая раздражённость. — Пропусти, а? Будь добр. — Рад видеть, что из вашей компашки вернулось только двое, — с мерзкой, сладострастной радостью прозвучало сверху. Слово повисло в воздухе, липкое и гадкое, как та самая плевá. Губы Альфреда тонко сжались. Шутки про Годфри и Эрнальда были уже слишком. «Компашка». Словно они и впрямь были не охотниками, а сворой беспризорных псов. — Когда-нибудь вы все передохнете, и Кардинал сможет вздохнуть спокойно. — Очень рад, что ты не теряешь своего оптимизма, Реджи, — Альфред выдавил сквозь зубы. — Слышь, ты чой-та, шутить со мной вздумал, тварь? Наверное, легко храбриться, когда между тобой и оппонентом — десять локтей камня, — подумал Ло. Со стены действительно не получишь по носу. Пока что. — Никогда бы не пошёл на такой риск! — сарказм Альфреда был настолько густым, что его можно было резать ножом. — То-то же! Я бы вообще на месте Кардинала не стал бы с вами, тварями, договариваться. «Именно поэтому ты страж, а не кардинал», — холодно констатировал про себя Лололошка. — Я бы вас… всех вас просто… того! — яростно, но бессвязно рявкнул Реджи, исчерпав запас «умных» слов. — И что бы ты тогда делал, — голос Альфреда внезапно стал устало-деловитым, — с теми тварями, с которыми договориться нельзя? Сверху наступила пауза, заполненная лишь задумчивым сопением. Попал в точку, — отметил Ло. — Воплощение — воплощением, — Альфред будто разговаривал сам с собой, глядя поверх стены в чёрную пустоту неба. — А посевы-то спасать кто будет? Деревни от набегов? Ответом стал ещё один харчок — точный, брезгливый, словно финальная точка в споре того, у кого не осталось аргументов. — Плевать я на вас хотел, богохульников, — бросил Реджи, и его голос, и шаги быстро растворились в тишине. Массивные ворота с глухим скрежетом начали медленно расходиться. — Знал бы ты, как я ненавижу этих придурков, — сквозь зубы, так, чтобы слышал только Ло, выдохнул Альфред. Он шагнул вперёд, в зияющую черноту прохода. — Сидят за стенами, ни одного серьёзного боя в глазах, а языки чешут, будто от них мир держится. Если бы не мы, они бы уже давно в земле тухли. Или сами в тварей превратились. Ло молча последовал за ним, разделяя каждое слово. Холодный воздух городских улиц встретил их запахом дыма, гнили и страха, въевшегося в самые камни. Казалось, сам город выдохнул на них спёртое, мёртвое дыхание. Улицы были пусты. Не просто безлюдны — застывши в немом ожидании. Альфред внезапно развернулся к уже закрывающимся воротам, нервно прокашлялся и крикнул с преувеличенной, ядовитой вежливостью: — Хорошего тебе дня, Реджи! Из-за стены, словно эхо их несостоявшейся драки, донёсся закушенный, злой выкрик: — Чтоб вы все сдохли! Альфред лишь фыркнул, поворачиваясь обратно. — И тебе того же, — буркнул он себе под нос, уже не для чужих ушей, а чтобы сбросить оставшееся напряжение. Они двинулись вглубь города, и жизнь — точнее, её жалкое подобие — начала проступать сквозь каменную немоту. Из-за притворённых дверей мелькали испуганные лица. Где-то резко захлопнулось ставень. Люди не просто не выходили — они прятались. И прятались явно от них. — Эй, Альфред, — тихо спросил Ло, понизив голос, будто в церкви. — Они… нас боятся? — Угу, — охотник кивнул, не глядя по сторонам, привычно. — Тут в целом из дома-то без дела не высовываются. Но да, в основном — из-за нас. — Он сделал короткую паузу, будто собираясь что-то добавить, но лишь махнул рукой. — Пойдём. Ло вёл наблюдение. Грязные, немощёные улицы. Брошенная телега с поломанным колесом, ржавеющая под чёрным небом. Мелькнувшая в переулке тень, которая тут же растворилась в темноте подворотни. Единственные, кто не спешил скрыться, — городская стража. Стояли неподвижно, как истуканы, и смотрели. Их взгляды были тяжелее и молчаливее любой брани Реджи. Альфред остановился у двери одного из бесчисленных серых зданий — такого же неприметного и угрюмого, как и весь остальной город. — Ну, вот и оно, — бросил он, не поясняя, что именно. Он постучал. Дверь отворилась мгновенно, будто за ней ждали. И едва они переступили порог, на них наставили оружие. Двое стражей в полной амуниции, их лица искажены плохо скрываемой агрессией. А между ними, в полумраке приёмной, возвышался антропоморфный ворон в расшитых рясах. Альфред даже не вздрогнул, лишь его плечи слегка напряглись. Ло же инстинктивно замер, оценивая расстояние до выхода и до ближайшего клинка. Его рука непроизвольно потянулась к мечу у пояса. — Скажи своим прихвостням, чтобы опустили эти погремушки, — проговорил Альфред, и в его голосе не осталось и следа уставшей иронии. Терпение лопнуло. — Ты же сам знаешь, что любой из нас справится с ними, даже не вспотев. Охотник сделал шаг вперёд. Стражи, колеблясь, опустили оружие, но не отступили. Альфред подошёл почти вплотную к кардиналу, задирая голову, чтобы встретиться с его чёрными, блестящими бусинами-глазами. — Не игнорируй меня. Заказ выполнен. Деньги. — Он говорил чётко и медленно, как с неразумным ребёнком. Кардинал скрестил перед собой серые, потрёпанные крылья, издав сухой, скрипучий звук. — Где доказательства? — его голос был высоким, пронзительным и лишённым всякой теплоты, словно скрип несмазанных петель. — На нас напали и... — начал Альфред, но кардинал резко развернулся, отлетев к массивному дубовому столу. — Меня не интересуют оправдания! — Он хлопнул крылом по столешнице, и в воздух взметнулось облачко древней пыли. — Я ещё раз спрашиваю: где доказательства? — Мы потеряли весь отряд! — голос Альфреда сорвался, в нём зазвенела надрывная, сдерживаемая годами ярость. — Я потерял своих... единственных близких... Кардинал снова ударил по столу. Глухой удар отозвался по каменным стенам. — За дурака меня держишь? Думаешь, я вам, богохульникам, поверю на слово? — Он ринулся вперёд, вновь нависая над Альфредом. Несмотря на то, что птица была почти вдвое выше, от неё не веяло настоящей угрозой — лишь истеричной, напыщенной злобой. — Как бы не так! Я с вами работаю давно. И плевать мне, скольких вы потеряли. По мне, так лучше бы все вы уже давно передохли! «Интересно, — холодно подумал Ло, всё так же не двигаясь с места, — справились бы твои отважные стражи, если бы им пришлось выйти за стены? Или их удел — только пугать тех, кто их кормит?» Его спокойное, аналитическое присутствие привлекло внимание кардинала. Чёрный, блестящий взгляд медленно скользнул с разгневанного охотника на молчаливого мироходца. Его спокойное, аналитическое присутствие привлекло внимание кардинала. Чёрный, блестящий взгляд медленно скользнул с разгневанного охотника на молчаливого мироходца. — А этот кто? — Кардинал снова скрестил крылья, обращаясь к Альфреду, но не сводя глаз с Ло. — Не припоминаю его в отряде Годфри. — Его тон стал сладковато-ядовитым. — Как так вышло, что ты вернулся, а твой главный — нет? Вопрос повис в спёртом воздухе комнаты, острый и отточенный, как нож. Альфред, будто получив физический удар, отступил на шаг. Вина, которую он старался задавить злостью, всплыла наружу и застыла у него на лице. — Разве вы, охотники, не клянётесь защищать своего главного до последнего вздоха? — кардинал продолжил, наслаждаясь эффектом. — А впрочем, не рассказывай. Мне плевать. Это не мои проблемы. — Не дав и слова вставить, он махнул крылом в сторону двери, будто отгоняя назойливых мух. — А теперь проваливайте! И без доказательств — не возвращайтесь! Но эта вопиющая несправедливость, это унизительное шельмование переполнило чашу. Лололошка не смог молчать. — Эй, стойте! — его голос, обычно ровный, прозвучал резко, нарушая заведённый порядок издевательства. — Куда это? Вы оставляете человека без заслуженной награды? По мгновенно побелевшему лицу Альфреда было ясно — Ло сказал лишнее. Слишком лишнее. — А ты — не лезь не в своё дело! — прошипел кардинал, и его пронзительный голос наполнился неподдельной, опасной злобой. — Если ты новенький, научись сперва манерам. Или научат тебя здесь, раз и навсегда. — Вы просто эксплуатируете чужой труд, — не отступал Ло, не понимая, что в этом мире прямая правда — опаснее клинка. — Экспу... Чего? — Кардинал наклонил голову набок, и в его чёрных глазах мелькнуло сначала искреннее непонимание, а затем — ещё более глубокое презрение. — Ты свои умные словечки при себе оставь. Выметайтесь! Даю вам две капли, чтобы убраться с моих глаз долой! Альфред не стал ждать, пока истекут даже эти две капли. Он резко развернулся, толкнул дверь плечом и выскочил в переулок. Ло, на миг озадаченный этой внезапной поспешностью, бросил последний взгляд на фигуру ворона, застывшую в aureole пыльного света, и последовал за ним. За дверью их охватил тот же спёртый, враждебный воздух. Альфред, не оглядываясь, почти побежал, петляя по узким подворотням и грязным проходам, словно за ним гнались не призраки стыда и гнева, а самые настоящие стражи. Ло шёл следом, ловя его плечо взглядом, и в голове у него роились вопросы. Что он сделал не так? Разве справедливость — это ошибка? Или здесь, в этом прогнившем насквозь городе, само её упоминание — уже преступление? Через лабиринт немых улиц Альфред вёл его к выходу из города — прочь от этого места, где за помощь платили не монетами, а новыми порциями унижения. Бежали они недолго, но достаточно, чтобы запыхаться и чтобы гнев уступил место адреналиновой дрожи. Остановившись в грязном, слепом переулке, Ло открыл рот, но Альфред опередил его. — Нас могли прямо там прикончить! Их же больше! Ты что, непуганный? — слова вырывались у охотника нервной, сбивчивой скороговоркой. Его глаза бегали, не находя фокуса. — С тобой поступили несправедливо, — твёрдо, но тихо сказал Ло. — Я хотел помочь. И ты сам говорил, что справишься с ними. Альфред резко махнул рукой, и вдруг — словно по щелчку — его настроение переломилось. Напряжённая маска спала, и его охватил странный, истерический смешок. — Этот мир, дружище, вообще несправедлив, — он фыркнул, и смех стал громче, нервический. — Ну и ну! У меня там аж поджилки тряслись, когда я ему хамил, думал, кость на ноге опять разойдётся. Представляешь картину? — Он сделал шаг к Ло, широко жестикулируя. — Мы там такая парочка: я — хромой, еле на ногах стою, а ты — вообще не из этого мира, не понимаешь, кто перед тобой. И вот мы оба пытаемся выбить деньги у самого Кардинала! Ха-ха! Альфред схватился за живот, смеясь уже почти беззвучно, судорожными всхлипами. Затем, вытирая ладонью слезу, подошёл и грубовато хлопнул Ло по плечу. — Я вообще-то чуть не обмочился, когда он слова «эксплуатация» не понял! Ладно, ладно... пойдём уже отсюда, пока нас не приметили. Они снова зашагали, но уже медленнее. Груз унижения немного свалился с плеч, сменившись горечью и усталостью. — Почему они так делают? — спросил Ло после паузы. Вопрос висел в воздухе простой и неудобный. — Им денег жалко? Альфред бросил на него искоса долгий, оценивающий взгляд. Уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки. — Ты и вправду мироходец, раз такие вещи тебя удивляют, — произнёс он наконец, и в его голосе появились нотки не то чтобы теплоты, а... признания. Признания в том, что они теперь, по крайней мере, в одной лодке. — Ладно, слушай. Пока идём — расскажу. Через узкие, немые улочки они двигались обратно к воротам. Альфред говорил отрывисто, с горькой усмешкой. — Кардинал нас нанял сам, да. Но это не мешает ему нас люто ненавидеть. — А зачем тогда нанимать, если вы для них — богохульники? — не унимался Ло. — Так уж вышло, — Альфред пнул пустую бочку, и та с грохотом покатилась по камням. — Мы грешники, нарушаем «естественный ход». А церковь живёт на налоги. Им совсем не с руки, чтоб все разом «очистились». Вот и приходится грешников терпеть. Цинично, да? Путь их лежал сквозь тёмные переулки — Альфред не хотел лишних глаз. Он свернул в особенно узкий проход между облупившимися амбарами, короткую дорогу, известную лишь тем, кому нечего терять. Воздух здесь пах плесенью и мочой. — Короче, круг замкнут, — бросил Альфред через плечо. — Мы им нужны, пока есть монстры. Они нам — пока платят. Всё честно. Он сделал шаг и вдруг замер, задев плечом за выступ стены. Ло, шедший следом, едва не наткнулся на него. В двух шагах вперёд, в глубокой тени, где сходились стены, сидела девушка. Она съёжилась в комок, будто стараясь занять как можно меньше места. Тёмные спутанные волосы падали на лицо. Платье, когда-то дорогое, теперь было грязной тряпкой в бурых пятнах. Она не спала. Её глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь них, в какую-то свою пустоту. Пальцы впились в плечи так, что суставы побелели. От неё не шёл звук. Но шло ощущение — тяжёлое, липкое, как дурной сон наяву. Ло почувствовал знакомый холодок у основания черепа — так же он чувствовал приближение чего-то чужеродного, вроде заражённого скинта. Но здесь было меньше магии и больше... боли. — Что за чёрт... — прошептал Альфред. Вся его усталая злость сменилась мгновенной, профессиональной собранностью. Он бросил быстрый взгляд по переулку — пусто — и снова уставился на девушку. В его глазах мелькнула не только бдительность, но и узнавание. Он видел таких — сломленных, доведённых до края. — Эй, ты... — начал он осторожно. Девушка вздрогнула. Её остекленевший взгляд сфокусировался. Увидела их. И в её глазах не было паники — был чистый, бездонный ужас, и в нём — странная, отчаянная ясность. — Он... — её голос был хриплым шёпотом, будто после долгого крика. — Он везде... Бежать некуда... Всё равно... Её тело дёрнулось в немой судороге. Глаза закатились. Она не кричала, но казалось, будто внутри у неё рвётся на части чья-то душа. Это не была истерика. Это было оно — то, от чего она бежала. Альфред и Ло переглянулись. Все разговоры о деньгах, церкви и несправедливости вмиг улетучились. Перед ними была просто жертва церкви очищения. И в этот раз её можно было помочь. И решение было принято мгновенно.