Последний лепесток дхармы

      Минуты, проведённые во дворце Хастинапура, превращались сначала в часы, затем в дни и недели, растягиваясь в однообразную вереницу унылых рассветов и безрадостных закатов. Ровно тридцать дней Драупади пыталась привыкнуть к этому месту и назвать его своим домом.       Первая неделя прошла в жалких попытках освоиться в новых покоях, где каждая роскошная деталь интерьера напоминала ей о вынужденном плене. По утрам Драупади зачастую составляла компанию либо Гандхари, либо Духшале, равнодушно отвечая на подобострастные вопросы и чувствуя, как в горле с каждой фальшивой улыбкой нарастало знакомое першение. Лепестки ханахаки она прятала в складках одежды, сжигая их поздно ночью в саду, когда дворец погружался в сон. Опыт первой такой попытки, когда Драупади привлекла внимание Бхишмы, научил её действовать скрытно и тихо. Если бы великий увидел её за этим занятием снова, то отвертеться, как в прошлый раз, уже не вышло бы.       К концу второй недели установился мучительный ритм: утренние пуджи в дворцовом храме, где язык Драупади самовольно шептал молитвы не за благополучие мужа, а за здравие Арджуны, вынужденные трапезы с семьёй Кауравов, где она сидела рядом с Дурьодханой, ощущая на себе его собственнический взгляд, долгие часы в своих покоях, когда она часами могла смотреть в окно. Иногда ей казалось, будто она видела вдали фигуру Арджуны, которого там, разумеется, не могло быть, и тогда приступы кашля становились особенно жестокими, оставляя на её платке целые соцветия алых лепестков. В это же время Драупади начала тайком вышивать его портрет на шёлковой ткани.       Только на третьей неделе пребывания Драупади в Хастинапуре Дурьодхана внезапно начал настаивать на её присутствии на тех царских приёмах, где было разрешено присутствовать женщинам. С тех пор она исправно была там с Гандхари и Духшалой, а периодически стояла рядом с мужем, улыбаясь незнакомым людям и подавляя внутреннее отчаяние. По ночам же Дурьодхана приходил в её покои, где его прикосновения так и оставляли на её коже невидимые шрамы, от которых не помогали избавиться ни вода, ни ароматные масла. На душе после каждой такой ночи становилось всё больше неизгладимых рубцов. Он не каждую ночь оставался спать с ней и чаще всего сразу же уходил, а когда его запах превращался лишь в болезненное воспоминание, Драупади позволяла себе горько плакать в подушку и задыхаться от рвущихся наружу лепестков.       К концу месяца Драупади наконец выработала защитную тактику, чтобы избавляться от навязчивых мыслей: она всё больше времени проводила с Духшалой, свадьба которой пока что была лишь в процессе организации, но в любой момент царь Джаядратха мог приехать за своей невестой. Искренняя привязанность Духшалы стала для Драупади настоящей отдушиной в этом дворце и единственным утешением. Конечно, в памяти девушки ещё были свежи слова Бхишмы о том, что ей не стоило считать хоть кого-то здесь своим другом, но сестра мужа относилась к ней лучше всех, и Драупади попросту не могла сопротивляться. Они вместе занимались музыкой и гуляли в садах, и на эти часы болезнь словно ненадолго отступала, но стоило Драупади вновь остаться одной, как она возвращалась с новой силой, причиняя всё большую боль.       Недавно Драупади заметила, что лепестки, которые она постоянно откашливала, стали темнее и из алых превратились в багровые. Слуги за её спиной уже понемногу начали шептаться, отмечая её нездоровую бледность и частый кашель. Главная служанка пыталась затащить её к царскому лекарю, но Драупади упиралась с такой силой, что та быстро отстала, но такое поведение девушки, скорее всего, вызвало лишь больше подозрений. Однажды, во время одного из наиболее сильных приступов кашля, настигшего её прямо в коридоре, Драупади столкнулась с Карной. На секунду оба замерли, и Драупади показалось, что в его тёмных глазах она разглядела понимание, будто он один во всём дворце догадывался об истинной природе её болезни. Однако его взгляд был жёсток, и в нём не было ни малейшего сострадания.       Этот день начался несколько иначе, чем все предыдущие. Спала Драупади весь месяц крайне плохо и очень мало, поэтому рассвет только начинал золотить восточные башни Хастинапура, а она уже была на ногах и стояла на балконе в простом сари для сна, наблюдая, как сад постепенно расцветал под лучами солнца. Позади раздались знакомые шаги, и Дурьодхана без предупреждения вошёл в её покои, как хозяин в конюшни. Он уже был одет в парадные одежды, и его лицо сияло торжествующей решимостью. Увидев её простую ночную одежду, он скривился, хотя его глаза с интересом скользнули по её фигуре. Драупади резко развернулась, инстинктивно прикрывшись руками.       — Кто позволил тебе входить сюда без спроса? — её голос дрожал от гнева и унижения. — Выйди немедленно!       За этот месяц она так и не стала обращаться к нему более уважительно, как он того хотел. И если Дурьодхана злился и не ничего не мог сделать с ней, то в какой-то момент ему словно начала нравиться эта её неприступность. Драупади не стремилась к этому, но он перестал настаивать, чтобы она использовала в разговорах «вы», а ей от этого было только проще.       — Разве я не владею всем в этом дворце? — Дурьодхана нагло прошёл ещё дальше. — И разве ты не часть моих владений, Драупади? Я пришёл посмотреть, как одевается утренняя заря моей империи.       Он приблизился, и его взгляд с нескрываемым вожделением заскользил по её плечам, изгибу шеи и заметно дрожащим рукам.       — Продолжай делать, что ты там делала. Не стесняйся моего присутствия.       — Твое поведение недостойно будущего царя, — прошипела Драупади.       — Царь имеет право любоваться своим достоянием, когда пожелает, — усмехнулся Дурьодхана, мысленно явно раздевая её. — Я заметил, что ты всё ещё носишь цвета Панчалы, словно лебедь, тоскующий по покинутому озеру. В моём дворце ты будешь одеваться как царица Хастинапура. Подобно реке Ганге, что несёт свои воды в океан, ты должна принять свои новые берега. Одевайся, сегодня важный день.       Когда он бросил на её ложе груду парчовых тканей пурпурного и золотого цветов, Драупади впервые поняла, что даже не заметила, что он пришёл не с пустыми руками. Он внимательно следил за каждым её движением, и Драупади пришлось приблизиться к ложу и взять в руки дорогие одежды. Она ожидала, что Дурьодхана удовлетворённо кивнёт и покинет её, но он так и продолжал стоять.       — Меня учили, что переодевание — это таинство, совершаемое в уединении, — незаметно сглотнула Драупади. — Даже рабыне даровано это право уединения перед богами.       — Но ты не рабыня, — недобро сощурился Дурьодхана. — Или ты предпочитаешь, чтобы я помог тебе переодеться? Ты часть моей собственности, и я хочу видеть, как моя собственность облачается в мои цвета.       Он подошёл совсем вплотную, и его пальцы сжали рукав её простого сари. Драупади замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Дурьодхана надменно смотрел на неё сверху вниз, усмехаясь.       — Если ты действительно царь, а не разбойник, то дашь женщине совершить обряд перерождения в уединении, — Драупади смотрела ему прямо в глаза, пытаясь придать голосу уверенности, хотя понимала, насколько напуганной сейчас выглядела. — Даже палач не лишает осуждённого последнего достоинства.       — Я твой муж, а жена должна исполнять приказы мужа, — Дурьодхана наклонился к её шее, обдавая нежную кожу своим горячим дыханием и слегка касаясь её губами, отчего по телу Драупади прошла дрожь. — И сейчас мой приказ переодеться. Или же мне действительно раздеть тебя самостоятельно?       — Я сама, — сквозь зубы процедила Панчали.       Её пальцы дрожали ещё заметнее, чем раньше, пока она раздевалась. Драупади повернулась спиной к нему, пытаясь сохранить хоть каплю скромности, но его пристальный взгляд жёг спину. Белое сари упало к её ногам, и на мгновение Драупади почувствовала себя совершенно беззащитной. Впрочем, так оно и было, ведь ничто не мешало Дурьодхане прямо сейчас подойти и грубо взять её при свете солнца.       — Вот так лучше, — удовлетворённо промурлыкал Дурьодхана. — Теперь надень то, что положено твоему статусу.       Пурпурное платье смотрелось на ней идеально, но если бы раньше Драупади с восторгом начала бы любоваться собой перед зеркалом, то сейчас ей было всё равно. Она выполнила приказ мужа и надеялась, что он наконец-то оставит её в покое после этого унижения, однако у Дурьодханы были другие планы на неё. Он направился на выход и кивком приказал следовать за собой. Поняв, что вынужденная прогулка могла затянуться, Драупади быстро избавилась от забивших горло лепестков и стремительно спрятала их под ложу. Дурьодхана, услышавший странные и подозрительные звуки, повернулся, но Драупади уже следовала за ним, незаметно вытерев капельки крови с губ.       — Сегодня ты станешь свидетельницей того, как твоему мужу воздаются почести, которых он достоин, — с гордостью сказал Дурьодхана, ускоряя шаг.       — Какие почести может желать сын Дхритараштры, коих он уже не получил? — холодно спросила Драупади, толком не отошедшая от недавнего унижения. — Разве ты не обладаешь всем, чего желала твоя душа?       — Всё? Нет, Драупади, — его рука резко сжалась на её запястье, и он буквально силой потащил её по пустым галереям дворца. — До сего дня я правил тенью. Сегодня же я воссяду на сам источник света. Смотри!       Дурьодхана распахнул тяжёлые двери, и они оказались в тронном зале, где, словно ожидая его, возвышался золотой трон. Мужчина указал на него, и его голос дрогнул от напряжения и предвкушения.       — Сегодня мой отец, слепой старец, наконец-то сложит с себя бремя правления. И это бремя… Эта честь лягут на мои плечи. Я стану полноправным царём Хастинапура! Как же долго я ждал этого момента, и наконец-то отец согласился отдать мне трон добровольно! — Дурьодхана повернулся к Драупади, и его глаза горели мрачным всепоглощающим огнём. — Всё это я делаю и для тебя. Рядом со мной ты будешь настоящей царицей.       — Ты даришь мне трон, муж мой, но разве ты не отнял у меня землю, по которой можно ступить свободно? — в отличие от Дурьодханы, в глазах Драупади не было ни капли радости, а лишь бездонная ледяная пустота. — Ты обещаешь мне корону, но разве ты не заковал мою волю в цепи, тяжелее золота? Ты зовёшь меня царицей, но что значит титул для той, чья душа стала обитать в темнице? Эта корона лишь новое, самое прочное звено в моих оковах, и каждый драгоценный камень в ней будет напоминать мне о цене, которую заплатила моя свобода.       Горло сжалось знакомым болезненным спазмом, и Драупади, резко вырвав свою руку, почти побежала прочь от Дурьодханы, по пути доставая платок и пытаясь подавить кашель. Когда она взглянула на белоснежную ткань, то увидела на ней багровый лепесток лотоса, окружённый кровью. Её жизнь угасала всё стремительнее, и не было никого, кто мог бы поддержать её несчастье.

***

      Полуденное солнце стояло в зените, когда у главных ворот Хастинапура поднялась пыль от множества колесниц. Весть о возвращении Пандавов, которых до этого момента все считали погибшими, пронеслась по дворцу. Дурьодхана, уже облачённый в церемониальные одежды, встретил эту новость с холодной улыбкой, а Драупади, стоявшая рядом с ним на парадной галерее, почувствовала, как сердце её замерло, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах.              Всего через несколько минут после этой новости пять братьев вошли в тронный зал. Первым шёл Юдхиштхира: его лицо было спокойным и невозмутимым. Рядом с ним был Бхима, чья чья мощная фигура казалась воплощением сдерживаемой ярости, а его взгляд, подобный взгляду разъярённого тигра, скользнул по Дурьодхане. От этого взгляда даже Драупади, которая не имела ничего против второго Пандава, почувствовала себя неуютно. За старшими братьями следовали близнецы Накула и Сахадева, прекрасные и безмолвные, как статуи.       А потом Драупади увидела его. Арджуну. Те самые глаза, что снились ей по ночам, встретились с её, и на этом мгновении мир вокруг остановился. Вечный шум дворца исчез, поглощённый оглушительной тишиной. Драупади видела свою несбывшуюся судьбу и того, чей образ недавно тайком начала вышивать на шёлковой ткани, что тщательно прятала в своей комнате, не рассказывая о нём даже Духшале. Арджуна тоже смотрел на неё. Он видел её, стоящую рядом с Дурьодханой, облачённую в роскошные одежды царицы Кауравов, а Драупади всего лишь хотелось крикнуть, что она хотела, чтобы на сваямваре победил он. Он не мог не видеть, какой бледной она была, какая глубокая тень залегла под её глазами. Только по этому зрительному контакту Драупади пыталась понять, были ли её чувства взаимны, но безмолвный диалог кончился так же быстро, как и начался.       — Братья мои! — с притворной радостью воскликнул Дурьодхана, разрывая тишину. — Наконец-то вы вернулись под отчий кров! Огромное счастье знать, что вы в добром здравии. Да будут врата Хастинапура всегда открыты для вас!       Юдхиштхира выступил вперёд и почтительно поклонился Дхритараштре и мрачному Бхишме.       — Мы вернулись, о дядя, — с голосом, полным достоинства, проговорил старший из Пандавов. — Мы вернулись и надеемся, что в стенах этого города восторжествуют мир и дхарма.       — Мир и дхарма всегда будут моей главной заботой, сын мой, — остановил его Дхритараштра. Его слепые глаза были обращены в пустоту, а на губах играла счастливая улыбка, — и в знак укрепления мира и стабильности в нашем царстве, я, Дхритараштра, отрёкся от престола в пользу своего первенца, Дурьодханы. Отныне и навеки он законный царь Хастинапура. Да благословят его боги на правление долгое и мудрое.       В зале повисло изумлённое молчание, и Пандавы застыли, поняв, что их опередили, а трон, на который имел полное право Юдхиштхира, был занят незадолго до их возвращения. Они опоздали всего на какую-то пару часов, когда ещё можно было попытаться что-либо оспорить. Для Драупади эти жестокие слова слепого царя неожиданно стали самым сильным ударом. Сначала это был лишь тихий сдавленный звук, потом её плечи содрогнулись. Драупади судорожно и беспомощно закашлялась, прижимая обе руки ко рту, стараясь заглушить приступ, но это было невозможно. Если раньше она старательно скрывала болезнь и кашель от окружающих, то теперь её скрытность была сломана. Это был самый сильный и мучительный приступ за всё время. Он выворачивал её изнутри, разрывая горло в клочья, и что-то колючее застряло у неё в гортани, мешая дышать. Из глаз брызнули слёзы, и Драупади чуть не упала, но на ногах её из последних сил удержала собственная гордость.       — Драупади! — с ужасом выдохнула Духшала и уже дёрнулась в её сторону, но взгляд старшего брата остановил девушку.       Все взгляды устремились на Драупади. Дурьодхана сжал её локоть, и его пальцы впились в её плоть с нескрываемым раздражением. Тихо, чтобы услышала только она, мужчина процедил:       — Возьми себя в руки, женщина!       Драупади и сама хотела сделать это, но не могла. Наконец, с последним надрывным кашлем она выплюнула в сжатый в кулаке платок то, что так неистово душило её. Она не посмотрела туда, уже зная, что это был не лепесток, а целый маленький, уродливо скрученный бутон розы с почерневшими, обожжёнными краями. Ничего не говоря и не глядя на других, особенно на Дурьодхану, Драупади встала и, пошатываясь, быстрым шагом покинула тронный зал.       В считанные минуты Драупади добралась до покоев, замирая на пороге и тяжело дыша. Горло болело так сильно, словно в нём напрочь содрало всю кожу. Ей было очень больно и хотелось плакать от осознания, что дальше будет только хуже. В покои, словно ураган, влетел Дурьодхана. Вряд ли он покинул собрание прямо на глазах Пандавов и всех остальных. Скорее всего, Драупади даже не заметила, как прошло минут двадцать. Парадные одежды Дурьодханы были скомканы, а на лице застыла маска ярости и униженного тщеславия.       — Что это был за спектакль?! — выкрикнул он ей в лицо. — Ты, царица Хастинапура, чуть не падаешь в обморок, словно какая-то дворцовая служанка, при виде этих оборванцев, оставшихся ни с чем! Ты выставила меня на посмешище перед всем двором!       — Разве твой триумф был не полон, муж мой? — хрипло и с большим трудом спросила Драупади. — Что значат для тебя слёзы женщины, когда вся власть у твоих ног? Разве трон не твой?       Дурьодхана грубо схватил её за руку с зажатым в ней платком и, не обратив внимания на возмущённый возглас, развернул платок, из которого на пол выпал тот самый окровавленный бутон и ещё несколько багровых лепестков. Теперь в глазах Дурьодханы читалась не просто злость, а жажда разгадать её, сломать ледяную стену, что возвела Драупади.       — Не уходи от ответа, Драупади! — он оттеснил Панчали к стене, не давая шанса на побег. — Я требую ответа! Что за болезнь вынуждает тебя кашлять лепестками? Что ты скрываешь? Говори!       — Разве царю подобает входить в покои царицы с такими вопросами? — поджала губы Драупади, и горло начало понемногу приходить в норму. — Ты говоришь о лепестках… Может, это пыльца с тех цветов, что ты так щедро даришь мне, чтобы украсить мою клетку? Или дыхание богов, что не выносят лжи, на которой возведён твой трон?       — Не смей говорить со мной загадками! — Дурьодхана с силой сжал её плечи, и Драупади чуть не вскрикнула от боли. — Я видел, как ты смотрела на него! На этого Арджуну. Твоё лицо стало белее мрамора! Это он? Он причина этой болезни? Эта… Эта дьявольская хворь, что пожирает тебя изнутри?       — Разве хозяин допрашивает свою вазу о том, почему на ней появилась трещина? — сердце Драупади сжалось от имени, что произнёс Дурьодхана, а на языке появилась знакомая горечь. — Он либо выбрасывает её, либо ставит на полку, чтобы больше не видеть. Поступи так, если осмелишься, но не требуй от трещины объяснений.       — Ты думаешь, что можешь играть со мной? — с шипящей яростью спросил Дурьодхана. — Ты думаешь, твоё молчание — это щит? Я царь! Я могу приказать, и лекари вскроют твою грудь, чтобы найти корень этой болезни! Я могу приказать, и стража обыщет каждую щель в этих покоях!       — Приказывай, вскрывай, ищи, — спокойно ответила Драупади, вжимаясь в стену ещё сильнее и вспоминая про спрятанную в постели вышивку. — Ты найдёшь лишь прах увядших цветов и тишину. Тишину, которую не сможешь разбить никаким приказом. Моя душа не трофей, муж мой. Её нельзя завоевать, как царство, потому что её можно лишь уничтожить, и ты уже почти добился своего.       — Через несколько часов состоится пир в честь приезда Пандавов, — хмуро сказал Дурьодхана, отстраняясь, — и я надеюсь увидеть на нём свою жену.       Повернувшись к ней спиной, побеждённый её молчанием, Дурьодхана вышел из покоев. Драупади шумно выдохнула, и с её губ сорвался один-единственный лепесток.

***

      Вечер подступил слишком быстро. Настолько, что Драупади была совершенно не готова, когда Духшасана, не менее наглый, чем его старший брат, посмел зайти к ней в покои и сообщить, что муж уже ждал её на празднике, а она заставляла его ждать. Драупади попыталась огрызнуться и потребовать, чтобы он вышел, но чуть не зашлась в приступе кашля. Когда горло перестало скрести, Духшасана уже ушёл, оставив её, оскорблённую его поведением. И вот это Драупади забыть и простить не могла, уже зная, как поступит.       Сейчас Дурьодхана восседал на высоком троне, и его новая корона отбрасывала длинные искажённые тени. Рядом, на менее высоком, но столь же богатом месте, сидела Драупади. Она была облачена в платье из пурпурного шёлка, а в волосах её сверкала диадема с рубинами, горящими, как капли крови. Она была воплощением царственного достоинства, статуей из горного хрусталя. Прекрасная и безжизненная царица, что хранила страшную тайну. Взгляд Драупади проскользил по гостям и наткнулся на самый дальний угол, где в тени, дальше всего от царя, сидели Пандавы. Их одежды, ранее богатые и прекрасные, сейчас были помяты, а позы — смиренны. Юдхиштхира сидел недвижимо, словно ещё одна статуя, и его лицо было маской спокойствия. Бхима, сжимая кубок так, что костяшки его пальцев побелели, смотрел прямо перед собой, избегая любых взглядов. Арджуна же отрешённо глядел на вино в своей чаше, но каждый мускул его лица был напряжён. Накула и Сахадева были не менее молчаливы и лишь иногда переглядывались друг с другом, словно вели мысленный разговор.       От этого зрелища настроение Драупади упало ещё сильнее, и она хотела даже уйти, но потом вспомнила про вломившегося к ней Духшасану и, позволив себе ненадолго забыть про гордость и неприязнь, слегка коснулась пальцами руки Дурьодханы, чтобы тот обратил на неё внимание, хотя Панчали подозревала, что он всё ещё мог злиться на неё после утреннего происшествия. Он почувствовал её прикосновение и скосил взгляд, а когда понял, что она что-то хотела ему сказать, то заметно закатил глаза и слегка наклонился. Тихо, чтобы это слышали только они двое, Драупади произнесла голосом, в котором задрожала внезапно появившаяся и едва сдерживаемая ярость:       — Муж мой, прежде, чем я пришла на праздник, ваш брат Духшасана, словно дикий слон, ворвавшийся в храмовый сад, вошёл в мои покои без предупреждения, — в этот момент Драупади даже решила обратиться к нему иначе. Во-первых, они были на публике, и кто-то всё же мог их услышать, во-вторых, после сцены днём Дурьодхана мог оценить такой ход и пойти ей навстречу.       Дурьодхана медленно повернул к ней голову, и его глаза сузились. Шум пира продолжался вокруг, но между ними возникло напряжённое молчание, как будто он пытался понять, врала ему Драупади или же говорила правду. Её взгляд был прямым и честным, поэтому мужчина, подумав, кивнул.       — И что же хотел мой брат, потревожив уединение царицы? — тихим и опасным голосом спросил Дурьодхана.       — Он заявил, что пришёл удостовериться, что я ношу цвета Кауравов, и сообщил, что мой муж уже дожидается меня в зале, — ответила Драупади. — Однако, муж мой, неужели для этого нельзя было послать ко мне служанку? Его глаза, как у голодного шакала, обшаривали мои покои, оскверняя их своим присутствием. Разве подобает брату царя вести себя таким образом в женских покоях? Прошу вас, не допустите повторения подобного.       — Ты носишь мои цвета, значит, находишься под моей защитой, — Дурьодхана, больше не глядя на неё, взял золотой кубок с вином, и его пальцы с силой сжали металл. — Если Духшасана переступил дозволенные границы, он узнает гнев старшего брата. Ничьи глаза, кроме моих, не будут осквернять твоё уединение без твоего согласия.       Разговор был закончен, и Дурьодхана мгновенно потерял к ней всякий интерес. По крайней мере, на какое-то время, за которое мимо них успел пройти Духшасана. Драупади не слышала их тихий разговор, и до неё долетали только стальные нотки в голосе мужа. Духшасана слегка побледнел, затем поклонился старшему брату и тут же испарился с его глаз. Незаметно для Дурьодханы Панчали удовлетворённо улыбнулась, а он поднял кубок, громогласно сказав:       — За здравие моего царства! За здравие Хастинапура, который отныне вступил в новую эру силы и процветания под моей твердой рукой! И за здравие моих дорогих… Кузенов, — на последней фразе Дурьодхана сделал ощутимую паузу, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка над теми, кто ничего больше не мог сделать. — Они нашли в себе смирение вернуться под сень нашего гостеприимства. Живые и здоровые, вопреки всему. Всем горестям, что легли на их плечи.       Подданные и, в особенности, младшие братья нового царя, разразились подобострастными возгласами. Драупади чувствовала, как каждый смех и взгляд, брошенный в сторону Пандавов, ранил её острее ножа. Её тянуло только к Арджуне, однако это не мешало всей душой ощущать несправедливость, с которой были вынуждены столкнуться все дети Панду. Драупади стала женой Дурьодханы и молодой царицей Хастинапура, сменяя Гандхари, но сердце в груди кололо, а в горле першило: ей не хотелось даже чуть-чуть радоваться тому статусу, который был подарен ей мужем. Она понимала, что Арджуна, будучи третьим по старшинству после Юдхиштхиры и Бхимы, вряд ли когда-либо стал бы царём, но ей было бы достаточно быть просто женой одного из принцев. Дрожащей рукой Драупади подняла свой кубок, чтобы сделать глоток, но вино показалось ей ужасно горьким, и Панчали с трудом удержала его в себе. Может, проблема была в острых цветах, что царапали её изнутри и вызывали кровотечение?       — Взгляни, мой дорогой, как прекрасно твоё новое царство, — внезапно сказал Шакуни, сидевший по другую сторону от Дурьодханы. — Сильные наверху, где им и положено быть, а те, кто не сумел удержать своё… Находят своё место внизу. Вся вселенная радуется такой гармонии.       — Ты прав, дядя, — кивнул Дурьодхана, с наслаждением окидывая взглядом зал. — Вся вселенная действительно радуется, когда каждый занимает своё место. Дерево не может расти без крепких корней, и Хастинапур наконец обрёл свои истинные корни.       — Ты и так был слишком милосерден, милый Дурьодхана, — усмехнулся царь Гандхары, не спуская глаз с Пандавов. — Ты дал этим… Бывшим принцам кров и пищу. Разве это не величайшая милость? Тебе следует сделать так, чтобы они были верными и преданными тебе. Теперь ты царь Хастинапура, мой дорогой, и никто, даже великий Бхишма, не посмеет тебе перечить. Заставь Юдхиштхиру ползать перед тобой на коленях, вымаливая последний кусок хлеба, а если он и его братья захотят уйти, то запрети им царским указом. Могущественный лев не должен оправдываться перед шакалами за свою добычу. Если кто-то попытается оспорить твоё законное право на этот трон, мы покажем ему его место.       — Неужели это ты говоришь о какой-то милости, дядя? Нет, это справедливость, — Дурьодхана отпил из кубка и облизнул губы, а свет факелов отразился в его глазах. — Река, не сумевшая сохранить свои берега, становится лишь ручьём, питающим великие воды. Я указал им их настоящее место. Только благодаря мне в Хастинапуре будет гармония, которой не смогли дать ни мой отец, ни почивший рано дед.       — В этой гармонии есть всего один диссонанс, — Шакуни понизил голос, и даже Драупади теперь слышала их с трудом. — Тот, кто танцует между мирами, не принадлежа ни одному из них. Твоей единственной проблемой может стать друг Пандавов Васудева Кришна. Он как ветер, что может раздуть тлеющий уголёк в пожар. Кроме того, он слишком умён и хитёр.       — Пастух из Гокулы? — пренебрежительно фыркнул Дурьодхана. — Его место с коровами и флейтой, а не в делах царей. Что могут сделать Ядавы против армии Хастинапура? Их сила проявляется лишь в песнях и плясках, а не в военном деле, достойном настоящих мужчин.       — Не недооценивай того, кто может усмирить гнев змея Калии, — прошипел Шакуни, одёрнув племянника. — Может показаться, что он не воин, но его слова острее мечей, и я слышал, будто у него есть божественное оружие. Помни: иногда одно семя, упавшее в трещину скалы, может расколоть её.       — Пусть сам забавляется со своими философиями, — снова отмахнулся Дурьодхана, но меж его бровей появилась едва заметная морщинка. — Моя мощь в слонах и колесницах, а его в каких-то притчах, и когда придёт время битвы, проповеди не остановят стрелы.       — Но стрелы не всегда летят в грудь, мой дорогой, — заметил Шакуни. — Иногда они поражают сердце через разум. Кришна знает пути, неведомые даже самым мудрым стратегам, что делает его в разы опаснее даже своего старшего брата Баларамы, который предпочитает оружие.       — Довольно, дядя! — раздражённо выплюнул Дурьодхана, и сидящая рядом Драупади всем телом вздрогнула, хотя больше никто, кроме Бхишмы, не обратил на них внимания. — Если этот пастух посмеет встать на моём пути, он узнает, что Хастинапур не игровая площадка для философов. Пусть лучше остаётся со своими коровами. Я не боюсь Кришну, и это ему следует опасаться гнева Хастинапура, если он и дальше будет водить дружбу с нищими оборванцами, что продолжают считать себя принцами.       Эти слова уже долетели до Пандавов, и Драупади увидела, как Бхима содрогнулся, словно его ударили, а Арджуна медленно поднял глаза. Его взгляд, полный не ярости, а глубокой, пронзительной печали и стыда, встретился с её взглядом. Этот пир был унизительным для пяти братьев, и люди вроде Бхишмы и Видуры прекрасно понимали его цель: окончательно сломить сыновей Панду и лишить их воли к сопротивлению, показать им, что здесь они не будут удостоены даже статуса старших принцев рода Куру. Для Драупади это было уже слишком. В груди что-то разрывалось, словно там распустился целый цветок, занимавший собой всё пространство. Панчали резко встала, опрокинув свой кубок, и вино, подобно крови, расплылось по белому мрамору.       — Прошу… Простить меня… — воздух поступал в лёгкие с трудом, и в глазах на несколько секунд потемнело. — Мне… Нехорошо… Воздуха…       Драупади не помнила, как вышла из зала и пробежала по тёмным галереям дворца, прижимая изящную шёлковую накидку к губам и давясь сдерживаемыми рыданиями и кашлем. Оказавшись в своих покоях, Драупади прислонилась к ближайшей стене, и её тело начало сотрясаться в ужасных болезненных конвульсиях. Это был даже не кашель, а предсмертные судороги её умирающей души, уже изорванной в лохмотья. Она кашляла с такой силой, что казалось, её лёгкие вот-вот вывернутся наизнанку, а на дорогой шёлк, что она прижимала к лицу, не прекращаясь падали уродливые соцветия, липкие от её крови. Когда приступ прошёл, Драупади, дрожа, доползла до потайной шкатулки, что хранила под кроватью. Открыв её, девушка сбросила все цветы туда, и крышка едва встала на место — так плотно была набита шкатулка. В ближайшее время Драупади должна была сжечь все цветы, что уже начинали издавать сладковато-гнилостный запах. Если она не поторопится, то в скором времени это начнёт привлекать ненужное внимание.       Опустившись на кровать, Драупади прислушалась. Никто не спешил идти к ней, а Дурьодхана, который не мог не заметить её побег, попросту не захотел портить себе настроение ещё одним разговором с очевидно больной женой, которая что-то от него скрывала. Пир вовсю продолжался, и у Драупади было немного времени, поэтому она достала свою вышивку. Незаконченный портрет Арджуны, что мог обойтись ей боком, если бы его нашёл тот же Дурьодхана. При тусклом свете ночной лампы она взяла иглу с чёрной нитью, и с каждым стежком, которым она вышивала складку на его лбу, её грудь снова вздымалась в беззвучном рыдании.       — Ты видишь? — прошептала Драупади, обращаясь к портрету. — Видишь, во что ты меня превратил? Твоя дхарма, твоё молчаливое принятие… Оно стало ядом, что медленно убивает меня. Я вышиваю твой образ, а моя плоть распадается на цветы тлена. Каждый лепесток — это крик, который ты не услышал. Каждый цветок — это жизнь, которую мы не прожили.       Она знала, что времени осталось не так уж и много, но была обязана закончить портрет до того, как о нём станет кому-нибудь известно. А после этого Дурьодхана мог сделать с ней всё, что пожелает.

***

      Глубокой ночью покои Драупади погрузились в зыбкий полумрак. Единственным источником света была одинокая масляная лампа, отбрасывающая трепетные тени на стены. Панчали, сражённая физическим и душевным истощением, лежала на ложе, но сон бежал от неё, заставляя ворочаться с боку на бок. Внезапно в этой тишине раздались быстрые шаги, и Драупади слишком явно услышала тяжёлую поступь Дурьодханы. Он вошёл, шатаясь, опьянённый не столько вином, сколько собственной победой. Этим вечером он сполна насладился унижением ненавистных двоюродных братьев. Запах алкоголя, пота и триумфа предшествовал ему. Его глаза, налитые кровью, блуждали по комнате и остановились на ней.       — Вставай, жена! — громко приказал он. — Почему ты спишь, когда твой муж празднует величайшую победу? Весь дворец ликует! Да вся Бхарата должна ликовать!       Он подошёл к её ложу, и его тень накрыла её, словно крыло хищной птицы. Драупади вся сжалась под простынёй, но к нему не повернулась, уже зная, зачем он пришёл и что уйдёт нескоро.       — Я слышала ликование, муж мой, — тихо ответила Драупади, — и видела его цену. Мне кажется, я насытилась им досыта. Сейчас я просто хочу немного отдохнуть.       — Цену? О какой цене ты говоришь? — Дурьодхана грубо схватил её за подбородок, заставляя посмотреть на себя. В полумраке он не мог видеть, насколько бледной она была. — Я восстановил порядок! Я вернул трон его законному владельцу! А Пандавы нашли своё место. Смиренное, безропотное. Как и подобает тем, кто проиграл.       Его дыхание, горячее и спёртое, обжигало её лицо. Дурьодхана сел на край ложа, и его тяжесть заставила дерево скрипнуть. Драупади хотела отодвинуться, но его рука легла ей на талию, останавливая.       — Ты видела их лица? — испытующе спросил он. — Видела, как они опускали глаза? Юдхиштхира со своим лицом святого… Бхима, этот бык среди мужей, что не посмел мычать… И великий лучник Арджуна. Они сидели, уткнувшись в свои чаши, не в силах поднять взгляд на тебя, на мою царицу. Я запамятовал, как там зовут двух младших? Впрочем, неважно, ведь они тем более были смиренней ягнёнка.       — Ты добился своего, Дурьодхана, — процедила Драупади, обратившись к нему по имени, что не подобало делать жене. — А теперь оставь меня в покое и дай поспать. День был долгим.       — Оставить? В ночь моего триумфа? — его рука скользнула по её плечу, напоминая, чьей собственностью она была, но на совершённо непочтительное обращение Дурьодхана закрыл глаза, что, наверное, было к лучшему. — Нет, Драупади. Эта ночь должна быть запечатлена не только в летописях, но и в плоти.       Дурьодхана наклонился ещё ниже, его губы коснулись ключицы Драупади, и она замерла, а её тело стало жёстким, как камень. Глупо было надеяться, что после такой ночи он согласится уйти. Он никогда не соглашался, как бы Драупади поначалу ни просила.       — Мы женаты целый лунный цикл, — напомнил Дурьодхана, убирая волосы с другого её плеча, чтобы оголить и его. — Нашей любви пора дать плоды. Я знаю, что у тебя недавно шла кровь, и мне пришлось долго терпеть, но теперь пришло время порадовать меня. Ты родишь мне наследника, Драупади. Сына, который будет править объединённой Бхаратой. Он будет сидеть на троне, выстроенном на руинах чужих надежд, а его власть будет простираться там, где Пандавы будут лишь слугами. Ты дашь мне сына, и через него моё правление станет вечным.       Эти слова не были любовным обещанием — это был акт очередного завоевания. Дурьодхана поставил на ней новое клеймо, от которого было невозможно избавиться. Он не просто хотел обладать ей: он стремился использовать тело Панчали как сосуд для увековечивания своего торжества, а Драупади была не в силах этому помешать, поэтому не пыталась сопротивляться, лёжа максимально неподвижно, сжав зубы и глядя в темноту над ним. Внутри гасла последняя частичка надежды на какое-то спасение, а разум будто отделился от тела, наблюдая за происходящим действием со стороны, как за кошмарным спектаклем.       Когда всё закончилось, Дурьодхана, тяжело дыша, поднялся, смотря на её окаменевшую фигуру с мрачным удовлетворением.       — В твоих жилах будет течь кровь будущего царя. Спи, моя царица, наслаждайся плодами моей победы.       Дурьодхана ушёл, и Драупади облегчённо выдохнула: она ненавидела, когда он оставался спать с ней в одной постели. Через балкон в покои ворвался холодный ночной воздух, освежая её разгорячённое тело. Драупади ещё какое-то время лежала, не двигаясь, пока не зашлась в очередном страшном приступе кашля. Она поднесла ладонь к губам, разглядывая на ней окровавленные лепестки и соцветия. Ханахаки убивала её медленней, чем Драупади хотела бы.