Последний лепесток дхармы

      Незаметно прошло ещё чуть больше месяца. В Хастинапуре установилось зыбкое, напряжённое спокойствие, от которого большинству было не по себе, словно все ожидали, что после восхождения Дурьодханы на трон Хастинапура всё резко изменится, а царство Куру погрязнет в бесконечных войнах. Однако пока что всё было даже слишком тихо. Дурьодхана правил, а Пандавы сохраняли холодное, церемонное достоинство. Между ними не было конфликтов, и Дурьодхана предпочитал вообще с ними не пересекаться, делая вид, будто те были не лучше прислуги. Только его младшие братья, включая Духшасану позволяли себе бросать колкие фразы в сторону двоюродных родственников. Первые дни их в этом никто не ограничивал, пока, наконец, Бхишма не рявкнул на второго по старшинству Каурава, чтобы тот угомонился сам и угомонил толпу своих братьев, поскольку Пандавы до сих пор оставались принцами, а Юдхиштхира по-прежнему, до момента появления у Дурьодханы наследника, был первым в очереди на трон, если бы тот освободился. Только после этого Кауравы затихли. Духшасана сделал жалкую попытку пожаловаться царю на великого, но после того, как ворвался в покои Драупади, впал в немилость, и Дурьодхана не стал его слушать, сказав выполнять приказ Бхишмы. Неприязнь Дурьодханы к этому человеку была безграничной, как и раньше, но тот был верен правителю Хастинапура, а Дурьодхана нуждался в поддержке такого могучего воина, как бы сильно ни хотел этому возражать. Соответственно, портить отношения с Бхишмой точно не следовало, а раз тот был лоялен к Пандавам, то было проще загнать их в самый дальний угол дворца, чтобы они молча считали себя принцами там и не мешали его правлению.       Пока Дурьодхана наслаждался троном и своей властью, Драупади стала ещё более молчаливой и призрачной. Её недомогание стало слишком явным, а после того пира в честь коронации Дурьодханы она вообще практически перестала скрывать свою болезнь. Все и так уже увидели, что царица была больна. К участившимся приступам кашля несколько дней назад добавились утренняя тошнота и головокружение, а изнуряющая слабость заставляла её ложиться отдыхать даже посреди дня.       Этим утром Духшала, чья тихая обеспокоенность росла вместе с проблемами Драупади, вошла в её покои без предупреждения, уже зная, что если сообщит о своём приходе заранее, то сестра откажется принять её. Она так и продолжала тянуться к Драупади, а та чувствовала свою вину, ведь оставила Духшалу совсем одну в самый неподходящий момент. После отречения от трона Дхритараштра, как и подобало бывшему царю, ушёл с Гандхари в отшельники. У девушки была надежда, что хотя бы вернувшаяся с Пандавами их мать Кунти останется, но та приняла решение покинуть столицу вместе со своим деверем и его супругой, удалившись в леса. В итоге заниматься свадьбой Духшалы был вынужден только Дурьодхана, у которого внезапно появились некие претензии к царю Синдху, из-за чего церемония задерживалась. Потом и Драупади стала реже выходить из своих покоев, что привело к полному одиночеству Духшалы, оставшейся без матери и сестры. При всём этом девушка не замкнулась в себе и настойчиво пыталась вернуть Драупади радость жизни. И сейчас она застала Панчали сидящей на балконе, бледной, как полотно, с трясущимися руками, пытающейся сделать глоток воды из золотого кубка.       — Сестра, это уже не просто усталость, — голос Духшалы был мягким и тёплым, но, в то же время, настойчивым. — Ты угасаешь на глазах. Позволь мне позвать врача. Не для меня, и не для моего брата, а для тебя самой. Даже самый иссохший родник может быть спасён дождём, если позволит капле просочиться к своим корням. Прими у себя врача, сестра, пусть он тебя осмотрит.       — Нет нужды, Духшала, — слабо покачала головой Драупади, и её взгляд затуманился. — Это… Пройдёт. Это всего лишь…       Она не закончила, схватившись за грудь, и новый приступ кашля вырвался наружу, сухой и разрывающий. На этот раз Драупади не успела поднести платок к бледным губам. Мелкие почерневшие лепестки вперемешку с цветами упали на её колени и на мраморный пол. Глаза Духшалы расширились от ужаса, а затем она молча, но с решимостью, которой от неё никогда не ждали, развернулась и вышла из покоев. Драупади, сразу же догадавшись, что та пошла за лекарем, попыталась остановить её, но голос настолько ослаб, что изо рта вырвался только хриплый шёпот, мгновенно растаявший в воздухе. По щекам покатились слёзы, и Драупади уронила голову на грудь. Болезнь, на первый взгляд, прогрессировала, но в какой-то момент застыла на одном месте, наиболее сильно проявляя себя, если она случайно видела где-то Арджуну. Это случилось всего несколько раз, а потом Пандавы перестали появляться в непосредственной близости от неё. Должно быть, Дурьодхане не хотелось, чтобы они даже смотрели на неё. Драупади всё ждала смерти и представляла, как лепестки с цветами окончательно забьют её горло, перекрывая воздух, а когда она упадёт на холодный пол, прорастут через её тело, но этого всё никак не происходило. Кажется, богам нравилось наблюдать за её страданиями. В небе полыхал яркий солнечный диск, доказывая это: Сурья видел её мучения и наслаждался ими.       Через полчаса Духшала вернулась, ведя за собой придворного лекаря Чараку, известного своей мудростью. Драупади хотела бы попросить его уйти, но, встретив недовольный взгляд сестры, приняла верное решение не спорить и дать себя осмотреть, пускай в этом и не было смысла — она и так прекрасно знала, чем болела. И что ханахаки в её случае нельзя было вылечить. Несколько раз Дурьодхана уже подсылал его, но Драупади его прогоняла. Сейчас же только ради Духшалы согласилась потерпеть.       — Позвольте мне оказать вам помощь, госпожа, — поклонился лекарь.       Драупади не сопротивлялась, чувствуя, как с кашлем к горлу подступала ещё и навязчивая тошнота, преследовавшая её последние несколько дней. Кашель в совокупности с ней давал ужасную смесь, вынуждая в разы сильнее задыхаться. Осмотр был тщательным и долгим: Чарака смотрел на её язык, проверял пульс и внимательно изучал её глаза, успев утомить. Он не мог не отметить лёгкую дрожь в руках и неестественную бледность кожи. После сваямвары Драупади успела превратиться в почти что тень, которая в любой момент могла растаять на глазах. На её запястьях Чарака, вероятно, увидел уже едва заметные следы от пальцев Дурьодханы. Когда осмотр закончился, лекарь какое-то время молчал. Наконец, он промолвил:       — Царица… Мне не нужно спрашивать о ваших снах или мыслях. Ваше тело говорит само за себя на двух языках одновременно, — Чарака сделал небольшую паузу, встретив испуганный взгляд Драупади, но сразу же продолжил: — Один язык — это язык жизни. Пульс, что я чувствовал, был двойным: не один, а два ритма бились в унисон. Поздравляю вас, госпожа, вы носите в себе будущего принца и наследника трона Хастинапура.       Воздух в покоях застыл, а Духшала издала тихий, сдавленный вздох, полный не радости, а тревоги. Она подозревала, что Драупади чувствовала себя плохо уже давно, а беременность могла сделать ей только хуже. Сама же Драупади не шелохнулась, и её лицо осталось маской из мрамора, хотя в душе что-то с громким треском разбилось вдребезги. Ребёнок. Она ждала его ребёнка. От этого тирана, который пометил её, как свою собственность и в итоге добился того, чего так желал. Наверняка они зачали его в ту самую ночь после пира.       — Но есть и второй язык, на котором говорит ваше тело, — продолжил Чарака, помрачнев ещё больше. — Это язык увядания, госпожа. Язык болезни, что пожирает вас изнутри. Язык… Ханахаки. Я читал об этой болезни в древних свитках: она поражает тех, чья душа разрывается между долгом и сердцем. Лепестки, цветы, а потом… Будут корни. Болезнь достигнет поздней стадии. Она питается самой вашей жизненной силой, о царица. Ребёнок будет расти, и болезнь будет расти вместе с ним. Вы вынашиваете и жизнь, и… Свою собственную погибель. Силы, что должны питать дитя, будут отравлены и истощены этой болезнью, и даже я не знаю, что одержит верх. И сможете ли выдержать это вы сами. Я не владею информацией, как лечить ханахаки, но вам стоит рассказать обо всём царю, чтобы он послал за более именитыми лекарями, которые могут знать ответ на этот вопрос.       Драупади молча кивнула и махнула рукой, позволяя ему уйти. Чарака низко поклонился и оставил их с Духшалой одних. Девушка была не менее бледная, чем Панчали, после того, как услышала счастливую новость и смертный приговор одновременно. Духшала тихо подошла и опустилась на ложе рядом с ней, обнимая за плечи и успокаивая. Драупади же больше не плакала, а её рука медленно поднялась и легла на ещё плоский живот. Осознание зарождения в ней новой маленькой жизни ещё не до конца захватило её разум.       — Вот каков его величайший триумф, — грустно усмехнулась Драупади. — Он посеял своё семя в почву, которую сам же отравил. Он подарил мне жизнь, что станет памятником его славы, и в той же утробе моя смерть. Мой муж думает, что завоевал меня навеки, но он породил не только наследника. Он породил и свою погибель, ибо я… Я буду жить. Я рожу этого ребенка, исполню свою дхарму царицы и матери, однако я также исполню и дхарму своей мести. Я доживу до того дня, когда его империя рухнет, даже если мне придётся строить её из собственных костей и поливать кровью этих лепестков.       В голосе Драупади звучала невиданная ранее сталь, в сухих и горящих глазах не осталось ни слёз, ни страха, а лишь бездна решимости.       — Сестра, что же ты такое говоришь? — с ужасом спросила Духшала. — О, сестра моя… Проклятие этого дворца пало и на тебя. Ты, невинная, стала полем битвы для гордыни мужчин. Эта болезнь… Это…       — Не плачь, Духшала, — голос Драупади смягчился, но оставался ровным и безжизненным, как гладь озера. — Слёзы — удел тех, у кого ещё есть надежда, а мою надежду поглотила тьма этого дворца в день моей сваямвары. То, что растёт во чреве моём, и то, что пожирает меня изнутри — всё это плоды одного дерева, имя которому ненависть.       — Но ребёнок… Дитя невинно! — выкрикнула Духшала, сжимая её руки в своих. — Оно не должно нести на себе бремя грехов отца! И ты не должна быть его искупительной жертвой!       — Разве я когда-либо имела выбор, о дочь Дхритараштры? — Драупади повернулась, и её глаза, горящие лихорадочным блеском, встретились с глазами Духшалы. — Этот ребёнок не дитя любви. Это печать собственности, которую твой брат поставил на мне. А моя болезнь… Это молчаливый бунт моей души, который она не в силах подавить. Я всего лишь трофей царя Хастинапура, не более.       — Может… Может, тебе сбежать? — вдруг предложила Духшала. — Беги, я помогу тебе! Пока не поздно. Укройся в лесах среди брахманов и отшельников, найди приют в далёких царствах, где мой брат тебя не найдёт. Вдруг это поможет твоему исцелению.       — Куда я побегу, сестра? — покачала головой Драупади с бесконечной усталостью. — От себя самой не убежишь. И разве ты не понимаешь? Моя судьба теперь навеки связана с судьбой этого дворца, словно шкура тигра со стеной охотника. Мой муж думает, что, породив во мне наследника, он приковал меня к своему трону навеки, но он ошибся. Он дал мне оружие. Жизнь, что я ношу, станет живым укором ему. Каждый взгляд на этого ребёнка будет напоминать ему, какую цену он заплатил за свой трон. Цену, которую он не в силах будет вернуть. Я буду жить, Духшала, чтобы родить этого ребёнка, я буду жить, чтобы видеть, как тлеют угли вражды, что он разжёг. Моя смерть уже прописана в книге судеб, как и его падение, и я сделаю так, чтобы эти строки сошлись воедино. Он получит своего наследника, но потеряет всё. Таков будет мой последний дар ему — дар, от которого не отрекусь даже перед лицом Ямы.       — Ты говоришь, как одержимая духом мести, — прошептала Духшала. — Это не ты, Драупади!       — Той Драупади, что мечтала о любви и счастье, больше нет, — пробормотала Панчали, согнувшись в приступе кашля. — Её растоптали в пыли того зала, где проходила сваямвара. Оставь меня, сестра. Молись не за моё спасение, а за то, чтобы ребёнок, которого я ношу, не унаследовал проклятие этого рода.       Драупади закрыла глаза, и наконец-то единственная слеза скатилась по её щеке, оставив влажный след на бледной коже. Духшала, сокрушённая и понявшая, что никакие слова не пробьют эту стену отчаяния и решимости, молча поднялась и вышла, оставив Драупади наедине с её страшной судьбой. Тихо вздохнув, Драупади вновь положила руку на живот. Внутри спорила какая-то странная нежность, смешанная с отвращением. Это было её дитя, плоть от плоти её, но ведь у этого ребёнка был ещё и отец. Драупади никогда не призналась бы Дурьодхане, но она постоянно молилась богам, чтобы те избавили её от необходимости рожать ему детей. Она хотела уйти из этого мира пускай не девственницей, но хотя бы не познавшей тягости беременности. Но и здесь боги остались в стороне, допустив зарождение новой жизни в её чреве. Раз судьба повернулась к ней таким боком, то Драупади была обязана взять себя в руки. Может, этот ребёнок и был от ненавистного Дурьодханы, но Духшала была права: он не должен был отвечать за грехи своего отца. Гнев Драупади немного утих, и она поклялась, что будет бороться со своей болезнью ровно до того момента, пока не родит, после чего отправится в царство Ямы.

***

                   Сумерки мягко ложились на дворцовые сады, окрашивая мраморные галереи в цвета уходящего дня. Воздух был напоен ароматом ночных цветов, но для Драупади он был густ и тяжел, словно дым погребального костра. Впервые за несколько дней она заставила себя не просто выйти из покоев, но ещё и выбраться в сад на вечернюю прогулку. Свежий воздух проникал в лёгкие, немного разгоняя привкус крови на губах. Она встретила его в самом сердце сада, в роще сандаловых деревьев, где воздух смешивался с почти осязаемой мудростью этого человека. Видура любовался деревьями или же заранее знал, что Драупади будет здесь проходить, но она почему-то склонилась к мысли, что их встреча здесь в этот вечер была предрешена заранее. Когда Панчали приблизилась, он повернул к ней голову. Иногда Драупади казалось, что в мудрости он уступал только Бхишме. Если уступал вообще.       — Дочь Друпады, — Видура говорил тихо, но его голос достиг до ушей Драупади с неумолимой ясностью, как удар колокола в тишине. — Благости тебе. Днём ко мне приходил Чарака. Его сердце обременено знанием, которое может сокрушить даже скалу. Правда ли это? Правда ли, что в тебе уживаются две судьбы: одна, дарующая жизнь, и другая, несущая смерть? Правда ли, что ты стала садом, где цветёт ханахаки?       Драупади замерла. Эти слова, произнесённые вслух, звучали как приговор. Она смогла только кивнуть, не в силах выдавить из себя и малейшего слова. Тут же в голову закралась мысль, что Чарака сказал ей: ему не было известно, как лечить эту болезнь. Он знал о ней лишь в общих чертах, в отличие от Кришны, который располагал куда большей информацией. Дурьодхана уже успел задаться вопросом, не был ли причиной её болезни кто-то из Пандавов, и его взгляд уже пал на Арджуну, но пока что царь не обладал полной картиной, а это значит, что лучник находился в относительной безопасности.       — Зачем… Зачем вы спрашиваете о том, что нельзя изменить, о сын Вичитравирьи? — Драупади говорила шёпотом, ощущая новую волну лепестков, вставших в горле. — Чтобы возложить на мои плечи бремя ещё большей жалости?       — Не жалость ведёт мои слова, дитя моё, но долг, — сказал Видура, вновь будто читая её насквозь. — Долг перед дхармой. Молчание может быть щитом, но когда щит становится гробовой крышкой, его должно отбросить. Ты несёшь в себе не только свою смерть, но и жизнь невинного, и за эту жизнь ты несёшь ответственность.       — Ответственность перед кем? — Драупади почувствовала слабость в ногах, но заставила себя остаться на прежнем месте. — Перед мужем, что обратил моё тело в трофей? Перед ребёнком, зачатым не в любви, а в желании унизить? Или перед дхармой, что позволила всему этому случиться? Я исполняю свою дхарму царицы, я ношу его наследника. Что ещё от меня требуется? Чтобы я радовалась этому?       — От тебя требуется жить, — спокойно пояснил Видура. — А для этого необходимо сбросить оковы молчания. Позволь мне стать твоим голосом, и я обращусь к Юдхиштхире. Его мудрость…       — Нет! — выпалила Драупади, возмутившись. — Причём тут Пандавы? Возможно, я могла стать женой одного из них, но этого не случилось, а сейчас они не имеют к этому никакого отношения. Ни слова им. Вы хотите возложить мою боль на плечи Юдхиштхиры, для которого я — чужая жена? Несмотря на это, его дхарма не позволит ему остаться в стороне. Он поднимет знамя войны, обрекая себя и своих братьев на гибель! И ради чего? Ради женщины, что влюблена в одного из них, о чём они даже не подозревают? Нет, дядя. Я не стану тем камнем, что потянет их на дно. Моя судьба — мой крест, и я понесу его одна.       — Ты выбираешь путь, усыпанный не розами, а шипами, и каждый шаг по нему будет обагрен твоей кровью, — Видура неодобрительно покачал головой. — Однако ты сильнее, чем думаешь, дочь. Сильнее многих воинов, что носят доспехи, но даже самому сильному воину нужен союзник в тени. Я не стану идти против твоей воли, но знай: мои уши всегда будут открыты для твоего безмолвия. И держи свои чувства к Арджуне втайне от мужа столько, сколько сможешь.       — Что? — опешила Драупади, коротко кашлянув в платок. — Но… Откуда?..       — Взгляды говорят о людях и их чувствах красноречивее слов, — пояснил Видура, — и Дурьодхана, в отличие от Дхритараштры, знает это и всё видит. Он заметил, как ты смотрела на Арджуну, и как тот смотрел на тебя. Это я попросил Дурьодхану сделать так, чтобы ты как можно меньше пересекалась с Пандавами во избежание беды.       — Вы… Дядя, вы хотите сказать, что принц Арджуна знает о моих чувствах и испытывает… То же самое? — Драупади не верила своим ушам.       — О дочь Друпады, разве можно спросить у ветра о его пути? — улыбнулся Видура. — Можно ли измерить глубину океана взглядом? Когда два цветка растут на разных ветках одного дерева, разве могут они знать, чья пыльца достигнет пестика? Я говорю лишь то, что вижу: даже самая чёрная туча иногда пропускает луч солнца, но пытаться угадать путь этого луча — всё равно что пытаться поймать отражение луны в воде. Сердце воина подобно запечатанному свитку, где лишь сама душа может прочитать написанное.       На последних словах Видура повернулся и медленно зашагал прочь. Вскоре его фигура растворилась в сгущающихся сумерках. Драупади задумалась над тем, что он сказал, приходя к выводу, что он говорил всё это не просто так. Её сердце забилось чаще от мысли, что она могла нравиться Арджуне, и что он мог думать о ней перед сном, как и Драупади о нём. В следующую секунду плечи Панчали опустились, в груди зазвучали новые хрипы. Уже поздно было что-либо менять. Она могла попробовать признаться Арджуне, надеясь услышать взаимные слова, но сейчас Драупади не просто была женой другого, а ещё и носила под сердцем его ребёнка. Арджуна всегда следовал дхарме, поэтому даже ради неё никогда не позволил бы себе сойти с этого пути, а Драупади, в свою очередь, должна была выполнить то, что наметила ей судьба. Она была женой и станет матерью. До самой смерти Драупади будет тащить на себе эту ношу, какой бы тяжёлой она ни стала.

***

      После беседы с Видурой Драупади, почувствовав невероятную слабость, от которой едва держалась на ногах, вернулась в свои покои. Мысли о ребёнке отяжеляли её сердце, которое неприятно, но ощутимо заныло. Это было её дитя, её родственная душа, но знание отца этого малыша убивало её. Драупади знала, что не проживёт столько, чтобы правильно воспитать его, а если бы и прожила, то Дурьодхана никогда не позволил бы ей с её слишком правильной дхармой подходить к его наследнику. Если это, конечно же, сын, о чём Драупади тоже уже успела подумать с содроганием. Её муж ожидает именно сына, но каким будет его поведение, коли боги пошлют им дочь? Что будет с ней после смерти Драупади, если Духшала тоже выйдет замуж и навсегда покинет стены Хастинапура, отправившись в царство Джаядратхи? И даже не если, а когда это случится.       Покои Драупади почти полностью погрузились в темноту. Пылинки танцевали в свете масляных ламп, и Драупади сидела под одной из них, вышивая. Игла в её руках двигалась медленно, почти ритуально: каждый стежок требовал невероятных усилий. Она вышивала очертания лука и тетивы. Ей хотелось сразу же изобразить его в руках Арджуны на другой вышивке, но сделать это было почему-то сложнее, чем его лицо, запечатлённое в памяти, и Драупади тренировалась. Она хотела сделать рисунок идеальным, словно настоящим, а потом так же искусно перенести его на другую ткань, где его будут держать сильные руки могучего лучника и её тайной любви. Она столкнулась с ним в саду, когда уже шла в свои покои, но боль в груди при этой встрече стала настолько обжигающей, что Драупади не выдержала и практически убежала, глотая в горле слова и желание поговорить с ним.       Дурьодхана подкрался к ней незаметно, что было ему несвойственно. Или же Драупади так увлеклась своим занятием, что не услышала приближающихся шагов. Она вздрогнула, когда прямо над ухом раздался его громкий голос с примесью недовольства:       — Моя царица снова заточена в четырех стенах. Чарака твердит о покое, но разве не одиночество усугубляет твой недуг? Двор должен видеть свою правительницу сильной, даже если болезнь пытается сломить её.       — Покой бывает разным, муж мой, — Драупади на мгновение застыла, но потом продолжила вышивать, не глядя на него. — Шумная толпа может быть более утомительной, чем тишина одиночества. Разве цель не в исцелении?       — Исцеление? Да! Но не таким способом! — его тень ещё сильнее накрыла её и вышивку. — Чарака шепчет мне о слабости духа, о тайной грусти, что подтачивает твои силы, но это же бессмыслица! Взгляни вокруг! Золото, шелка, власть над величайшей империей Бхараты! Какая женщина может грустить, имея всё это?       — Возможно, та, чья душа не измеряется золотом и шёлком, — сжала зубы Драупади и поморщилась, когда уколола палец. — Болезнь приходит без спроса, муж мой, не спрашивая о богатстве или статусе.       — Не говори со мной загадками, хоть ты и любишь это! — раздражённо процедил Дурьодхана, и Драупади поняла, что сегодня он был не в духе сильнее обычного. — Я вижу, как ты бледнеешь с каждым днём, вижу эту дрожь в твоих руках! Эта… Немощь… Она должна отступить. Мне всё известно: ты несёшь в себе будущее всей моей династии. Наследника, который будет править объединённой Бхаратой. Я не позволю какой-то бесплотной тоске разрушить то, что я создаю!       Драупади старательно не смотрела на него и дальше, не желая нарваться на ещё большую порцию гнева, но взгляд Дурьодханы упал на вышивку в её руках. Обычно, если он заставал её за вышиванием, то не обращал внимания, чем именно она занималась, хотя обычно в то время, когда он мог прийти, она делала что-то более обычное вроде цветов. Однако сегодня впервые решила вышить на ткани оружие, и именно сегодня Дурьодхана это увидел. Его взгляд потемнел, и он резко шагнул вперёд, вырывая ткань из её рук и с гневом рассматривая незаконченный рисунок.       — Что это, Драупади? — практически выплюнул он с омерзением и с силой швырнул вышивку на пол. — Это то, на что ты тратишь свои силы? Твои руки должны создавать нечто иное! Я прикажу принести тебе самые дорогие шелка, золотые и серебряные нити. Ты будешь вышивать орнаменты власти и символы царского рода Кауравов, колыбельные покрывала для моего сына. Обычно этим занимается прислуга, но раз уж тебе нечем заняться и ты посвящаешь себя такой ерундой, как вышивание оружия, то пускай твои руки послужат благой цели.       — Ты можешь принести мне все нити этого мира, муж мой, — Драупади подняла на него глаза, наполненные глубокой усталостью, — но ты не можешь приказать моим рукам чувствовать, не можешь приказать моему сердцу восхищаться теми символами, что ты хочешь видеть. Женское рукоделие не является заботой мужчин, и я имею право вышивать то, что считаю прекрасным и нужным. Дай мне свободу хотя бы в таком простом деле.       — Твоё сердце? Не является моей заботой? Свобода? — лицо Дурьодханы исказилось гримасой гнева и одержимости. — Твоё сердце теперь принадлежит не тебе! Оно бьётся для моего наследника. Ты так и кашляешь этими… Этими проклятыми лепестками. Странная, унизительная болезнь, но что значат лепестки перед волей твоего царя? Я окружу тебя лучшими лекарями со всех концов света, и уж они-то найдут лекарство от этой цветочной немощи, раз Чарака совершенно бесполезен и беспомощен. Может, другие выжгут её калёным железом, если потребуется. Ты можешь ненавидеть меня, можешь увядать в своей тоске, сколько влезет, но твоё тело выполнит свою миссию. Я буду поливать его лекарствами, как поливают засохшее дерево, пока оно не даст плод. Ты сосуд моей судьбы, Драупади, и я не позволю этому сосуду разбиться.       Не дождавшись её ответа, Дурьодхана покинул покои, бесстыдно пройдясь прямо по брошенной на пол вышивке. С тихим вздохом и громким кашлем Драупади подняла её и ласково разгладила. Может, у Дурьодханы и были какие-то подозрения насчёт Арджуны до этого дня, но после того, как он увидел вышиваемый ей лук… Драупади вздрогнула, а в душе похолодело: он спокойно мог навредить Арджуне, если бы захотел, а ему ничего не стоило захотеть этого в любой момент даже без веской причины. Панчали побоялась, что могла случайно навлечь на него гнев мужа своими неосторожными действиями. Стоило ей представить перед глазами лицо Арджуны, как её хрупкое тело согнулось в приступе разрывающего кашля. Рядом тут же оказалось несколько служанок, которые помогли ей перебраться на ложе. Драупади и сама превратилась в прекрасный цветок, который Дурьодхана посадил в тесный горшок и надеялся, что ему хватит места прорасти и расцвести.

***

      Весть о беременности Драупади, подобно ядовитому туману, просочилась в скромные покои Пандавов и повисла в воздухе тяжёлым свинцом, отравляя каждый вздох. В просторной, но аскетичной зале, где они собрались, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Юдхиштхира медитировал, но его пальцы судорожно сжимали край одеяния, веки подрагивали, а лицо, обычно непроницаемое, было бледным. Прямо мимо него из стороны в сторону шумно ходил Бхима, отвлекая от нужных мыслей и мешая сосредоточиться. Его тень мелькала перед глазами, раздражая, и спустя десятки безуспешных попыток уйти вглубь себя, Юдхиштхира разочарованно покачал головой и открыл глаза, обращаясь к беспокойному младшему брату:       — Такова воля Провидения. Мы должны принять это, как принимали все прочие удары судьбы. Река, изменившая русло, не спрашивает разрешения у тростника на своих берегах. Наша дхарма теперь — служение царю и его семье. Дурьодхана законным образом получил трон, и я уверен, что его правление, как сына царя Дхритараштры, будет достойным.       — Дхарма?! — прорычал Бхима, сотрясая стены, и его мощная фигура затряслась от ярости. — Ты называешь это дхармой?! Видеть, как лотос, что должен был цвести в саду нашего брата, топчут в грязи?! Она должна была быть женой Арджуны, матерью его детей, а теперь она носит в себе ребёнка этого чудовища!       Не сдержав эмоции, Бхима подошёл к каменной колонне и со всей силы ударил по ней, оставляя внушительную вмятину. Юдхиштхира, как и Арджуна, остался недвижим, а близнецы слегка вздрогнули и синхронно вздохнули.       — Она выглядела такой бледной в тронном зале, — горько сказал Накула, глядя в огонь. — Как увядающий цветок, что тщетно ищет солнечный свет. Я видел её глаза, и в них не было жизни, лишь пустота высохшего колодца. Такая дивная красота вынуждена пылиться и умирать под гнётом Дурьодханы. Не понимаю, как он смог одержать победу в том состязании. У него же никогда не получалось обращаться с луком даже приблизительно так же ловко, как брату Арджуне.       — Это правда, — кивнул Сахадева, и его обычно безмятежное лицо было омрачено. — Я тоже никак не могу этого понять. Разве что в это вмешались некие высшие силы, иного объяснения у меня нет. Чем богов так разгневала Драупади, что они отдали её Дурьодхане? В её взгляде была тень угасания, как будто роса надежды окончательно испарилась с её лепестков. Ребёнок для матери должен быть благословением, но для неё он стал ещё одной цепью.       Всё это время Арджуна молчал, стоя у высокого окна, спиной к братьям, и глядя на темнеющие сады Хастинапура. Его плечи были напряжены, а рука — сжата в белом от ярости кулаке. Весть о беременности Драупади упала в его душу не просто камнем, а целой скалой, раздавившей последние остатки надежды. Вот только надежды на что? Она уже была женой другого, и при всём своём презрении к Дурьодхане Арджуна никогда не посмел бы увести у него жену, что противоречило бы дхарме и могло опозорить её. Да и Драупади даже не знала его. Их взгляды несколько раз пересекались, но разве этого было достаточно, чтобы такая прекрасная женщина успела полюбить его?       — Почему же ты молчишь, о Партха? — вдруг обратился к нему Бхима по имени, которое давно не использовал. — Ты, чей лук всегда был быстрее любого слова? Ты, кто мог бы выиграть её на сваямваре, но предпочёл смирение? Где твоя знаменитая решимость теперь?! Неужели твоё сердце превратилось в камень? Ты мог тогда быть быстрее Дурьодханы, мог вызваться сам, и Драупади была бы твоей! Да даже после его выигрыша ты мог бросить ему вызов! Почему ты отступил, зная, что он уничтожит эту красоту, что полюбилась тебе с первого взгляда?!       — Что ты хочешь, чтобы я сказал, брат Бхима? — Арджуна повернулся, смотря на него и других братьев со страшным спокойствием, хотя в глазах открыто горел огонь боли и стыда. — Что я пойду и вырву её из этих позолоченных покоев, что я объявлю войну всему клану Кауравов здесь и сейчас, обрекая нас всех на верную смерть? Ты думаешь, я не чувствую того же? Ты думаешь, каждый раз, видя, как она вянет рядом с ним, моя душа не кричит от ярости? Видя, как она бледнеет и чахнет, я не чувствую себя последним трусом, стоящим в стороне?       Арджуна провёл рукой по лицу, и Юдхиштхира взглядом приказал гневу Бхимы отступить и дать их брату немного свободы, а не давить на него осуждением.       — Я видел её сегодня, — тихо сказал Арджуна. — Она говорила с дядей Видурой, а потом направилась во дворец. Наши взгляды встретились, и она пыталась не смотреть на меня, а затем убежала. Этот ребенок, что она носит, для неё действительно цепь. Самая прочная из всех, что он на неё надел, и я… Я не могу ничего поделать. Ничего, кроме как наблюдать, как она с каждым днём угасает.       В его словах прозвучала такая глубокая личная агония, что даже маска стоицизма Юдхиштхиры дала трещину, обнажив сострадание.       — Брат мой… — успокаивающим голосом проговорил Юдхиштхира. — Наша дхарма сейчас — терпение. Дерево, сломленное бурей, не распрямляется в один миг. Мы должны быть сильными ради будущего, которое ещё может наступить.       — Какое будущее, Юдхиштхира? — непонимающе спросил Арджуна. — То, в котором мы будем слугами при дворе её сына? Нет, это не будущее. Это ад, в котором мы обречены жить по нашей собственной воле. По моей, ибо это я не поднял лук на сваямваре. Это я позволил ей стать его трофеем, и теперь вижу, как из семени, посеянного в горе, прорастает новый шип.       Он замолчал, уставившись в ночь, и его молчание было красноречивее любых слов. Юдхиштхира едва слышно вздохнул и снова закрыл глаза, Бхима продолжил ходить по комнате, а Накула и Сахадева вновь переглянулись. Братья понимали: боль Арджуны была самой глубокой, ведь он потерял женщину, которую любил, и был вынужден наблюдать, как её ломали. Этот груз был тяжелее любой ноши, что несли они, и камень на его сердце был самым тяжёлым. Арджуна даже не представлял, насколько взаимны были его чувства к Драупади и что только он мог стать её спасением в медленно угасающем мире Панчали.