Последний лепесток дхармы

      Воздух в покоях, ранее тяжёлый от многочисленных благовоний, сейчас был ещё тяжелее и навязчивее от аромата увядающих цветов и лекарственных благовоний. Драупади много раз говорила, что от всех лекарств её тошнило, становилось только хуже, но никто не хотел слушать её жалоб. Её оберегали, как величайшую драгоценность, и даже сейчас она была вынуждена смиренно лежать на своём прекрасном ложе. Её лицо за прошедшие месяцы осунулось ещё больше и было таким бледным, что во время сна можно было ошибочно подумать, что царица скончалась. Взгляд Драупади рассеянно блуждал по стенам, выхватывая на них новые фрески, где недавно были изображены свежие победы Дурьодханы над гуркхами, что осмелились спуститься с гор и нападали на торговые караваны, идущие в Хастинапур. Армия Дурьодханы без проблем разбила их дикое подобие войска, после чего он, гордый своим успехом, приказал запечатлеть этот момент на стене в покоях своей жены, чтобы она каждый день видела эти фрески и гордилась царём и мужем.       Правая рука Драупади безвольно лежала на заметно округлившемся животе — колыбели будущего наследника и гробнице её надежд. Сон Панчали был беспокойным, из приоткрытых губ вырывалось судорожное хриплое дыхание, и она с трудом втягивала воздух в истерзанные многомесячным кашлем лёгкие. Теперь даже во сне Драупади кашляла, то и дело просыпаясь, чтобы жадно вдохнуть. Болезнь, что отступила незадолго до свадьбы Духшалы, после её отъезда словно вернулась с удвоенной силой, уничтожая её изнутри.       Проснувшись и в эту ночь, Драупади попыталась приподняться, опираясь на локти, но новый мучительный спазм скрутил её, сгибая пополам. Тело было слабо и непослушно. Не только ханахаки, но и беременность отнимали все оставшиеся силы. Ребёнок вытягивал из неё всё, на чём Драупади ещё каким-то чудом держалась, и она никак не могла понять, почему до сих пор была жива. Болезнь терзала её почти год, становясь сильнее, но не решаясь добить, словно сам Сурья не давал цветам внутри Драупади вырваться наружу и покончить с её страданиями мгновенно.       — Васудева… — хрипло, задыхаясь, пробормотала Драупади. — Даруй мне… силы… чтобы… вынести эту ношу…       Она судорожно схватила золотой сосуд с водой у ложа, но её рука дрожала так сильно, что вода пролилась на шёлковые покрывала и её тонкую ночную одежду, делая её почти прозрачной. Приступ нарастал с небывалой скоростью, становясь всё более удушающим. Это был уже не просто кашель, а нечто, рвущееся изнутри, подобно ракшасу, жаждущему свободы. Из уст вместе с хриплым выдохом упало целое соцветие дерева ашоки — маленькое, совершенное, но ужасающее в своей неестественности. Лепестки его, почти чёрные в тусклом свете, были влажными и тяжёлыми. Она уже давно не кашляла лепестками лотоса. Видимо, они приносили ей недостаточно боли, и болезнь решила придумать нечто более изощрённое.       В этот момент в покои вбежала служанка Кашви, и её миловидное лицо было искажено страхом за царицу, кашель которой, кажется, был слышен на другом конце дворца.       — Царица! — в ужасе выкрикнула Кашви. — Вам стало хуже?!       Девушка подхватила Драупади, поддерживая её хрупкие плечи, поднося к её губам чашу с прохладной водой и помогая напиться. Приятная прохлада окутала горло, и Драупади со стоном упала обратно на подушку.       — Успокойся, Кашви, — прерывисто и хрипло попросила Драупади. — Это всего лишь… цветы моей кармы… Они распускаются в саду… который я не выбирала сажать…       — Нет, госпожа! С каждым восходом Сурьи вы угасаете! — Кашви слегка дрожащими руками вытирала лоб госпожи ароматной тканью, с отчаянием глядя на зловещее соцветие, лежащее на простынях. — Живое дитя под вашим сердцем требует сил, а эта… эта адская болезнь высасывает из вас жизнь по капле! Скажите мне, царица, в чём причина этого зла? Должен же существовать путь к исцелению!       Драупади едва заметно улыбнулась и повернула голову к служанке. После Духшалы никто так и не узнал причину страшного недуга, что убивал её. Как только Дурьодхана понял, что ей стало хуже, он наконец-то послал за лучшими лекарями со всей Бхараты. Некоторые не знали ничего, но другие объяснили царю причину её болезни. Дурьодхана был в гневе, пытался выяснить имя того человека, что стал причиной её страданий. Самое страшное, что он догадался, сопоставив взаимные взгляды Драупади и Арджуны, но беда обошла его стороной: Бхишма запретил казнить принца рода Куру из-за призрачных доказательств, которым не было настоящего подтверждения. Вмешавшийся Видура подтвердил слова Великого. Разгневанный Дурьодхана был вынужден уступить и сохранить Арджуне жизнь, но вынес новый приговор: «по подозрению в запретных чувствах к царице Хастинапура сын Панду Арджуна был должен отправиться в изгнание». Бхишма и Видура были против, пытаясь вразумить сумасбродного царя, но тот был непреклонен, и в результате все пятеро Пандавов покинули свой дом. Сердце Драупади было разбито, но, в то же время, оно трепетало от радости, зная, что Арджуна не лишился жизни из-за неё. Дурьодхана знал, что болезнь Драупади могла быть вылечена только взаимностью, но гордость не позволила бы ему пойти на отчаянный шаг даже ради её спасения. Да и какой тут мог быть шаг? Она принадлежала другому мужчине, и любовь с Арджуной осталась лишь в её мечтах.       — Исцеление? — хрипло спросила Драупади, кладя руку на круглый живот. — Лекарство для моего сердца находится за пределами этих стен, в лесах, где бродят те, кто хранит свою дхарму… И я никогда не вкушу его. Уходи, Кашви, дай мне отдохнуть. Если махараджа Дурьодхана спросит о моём самочувствии, скажи ему, что я в порядке.       Служанка поклонилась и поспешила удалиться, хоть Драупади и показалось, что та хотела возразить, чтобы остаться с царицей. Пальцы Драупади нежно обвели контур живота, но в глазах царила бездонна пропасть между долгом и чувством. Её бедное дитя будет расти без неё, его будет растить тот, от кого не стоило ожидать даже немного разумных решений. Дурьодхана вырастит очередное чудовище, похожее на себя и своих братьев, и рядом не будет никого, кто хоть как-то смог бы на это повлиять. Бхишма и Видура уже давно не имели такого значения для двора, как раньше, и даже пожилой Дхритараштра в последние годы практически не слушал их, что уж говорить о его взбалмошном и нетерпеливом сыне. Драупади прикрыла глаза, чувствуя накатившую усталость. Ей было искренне жаль этого ребёнка, чья жизнь уже была обречена на сплошные войны.

***

      Прошло несколько часов после ухода Кашви. Та, как Драупади и просила, не решалась пока что снова беспокоить её. А Панчали была на том же месте, и ей в глаза бил солнечный свет. Он, пробивающийся сквозь каменные решётки окон, казалось бы, должен был нести жизнь и тепло, но в этих покоях лишь подчёркивал пылинки, танцующие в спёртом воздухе, и мраморное лицо Драупади. Она сидела, оперевшись спиной на груду шёлковых подушек, а её затуманенный взгляд был устремлён в пустоту, где витали тени прошлого.       Она видела своё рождение. Вокруг была сплошная пустота, густая, как молоко и чёрная, как самая беззвёздная ночь, но потом появился свет. Он окружил её со всех сторон, наполняя её сознание смыслом, давая ей личность, а потом Драупади вышла из священного огня, представ перед отцом. С тех пор прошло всего несколько лет, но Драупади ощущала это как целую вечность. Перед её глазами появился образ отца. Друпада, который изначально не хотел дочь, со временем понял, что она его величайший дар от богов. Он хотел, чтобы её судьба была иной, но сваямвара распорядилась так, что Драупади стала женой тогда ещё принца самого могущественного царства Бхараты. Но это была всего лишь огромная золотая клетка, в которой Драупади билась, подобно экзотической птице. Боги выкинули её в этот мир, но одного неверного слова в сторону сына Сурьи было достаточно, чтобы они отвернулись от неё и кинули её в руки тому, кто вселял в неё презрение и отвращение.       Знакомые шаги возвестили о приходе Дурьодханы. К счастью, положение Драупади больше не позволяло ей делить с ним ложе, и этот визит был не более чем желанием убедиться, что царица и наследник в её утробе ещё живы. Он был облачён в царские одежды, от него, как всегда, веяло уверенностью и властью, добытой чужим страданием. В его руках сиял ларец из слоновой кости, инкрустированный рубинами, подобными каплям крови.       — Взгляни, о прекраснейшая из женщин Бхараты, какой трофей я дарю тебе сегодня! — самодовольно и громко сказал Дурьодхана. — Жемчужины, что родились в самой глубине океана, дабы служить украшением той, в ком течёт кровь самого Агни. Пусть их чистота укрепит твои силы для великой цели, ибо скоро ты даруешь Кауравам наследника, чья слава затмит солнце.       Дурьодхана с грохотом, ударившим по ушам Драупади, поставил ларец на столик рядом с ней. Его взгляд, жаждущий одобрения, скользнул по её лицу и задержался на нём, отмечая болезненную худобу и тени под глазами. Удовлетворение на его лице сменилось нахмуренной заботой, в которой читалось раздражение. Он действительно пытался заботиться, пускай и в своей совершенно грубой и неотёсанной манере.       — Твоя щедрость, муж мой, безгранична, как океан, — холодно ответила Драупади, даже не взглянув на его подарок. — Она льётся рекой, омывая твой дворец. Благодарность моя — это всего лишь песчинка на его берегу.       — Лекари по-прежнему шепчут мне на ухо странные речи, — Дурьодхана явно был недоволен её равнодушием к её дару, но пока держал себя в руках, хотя его тон стал резок, как лезвие меча. — Они вновь твердят, что твоя хворь не от пищи и не от воздуха, а гнездится глубже — в садах твоего собственного сердца. Они называют её болезнью тоски. Скажи мне, Драупади, неужели в моих чертогах, среди моих богатств, под сенью моего могущества, есть место для тоски?! Неужели что-то, чего я не дал тебе, заставляет твою грудь исторгать эти проклятые цветы?!       Его вопрос висел в воздухе, как отравленная стрела. Этот разговор они вели уже не впервые, но Дурьодхана никак не мог отступить, желая добиться от неё конкретного ответа, пускай и догадывался, каким он был. Он хотел услышать имя, чтобы получить право отправить убийц на поиски того, кто являлся причиной страданий его царицы. Драупади медленно подняла на него взгляд. В её глазах, глубоких и бездонных, не было ни страха, ни покорности. Там горел холодный огонь непримиримости.       — Я тоскую по воздуху, что не пропах дымом жертвенных костров, сжигающих мою честь, — слова Драупади падали тихо, но каждое было отточенным кинжалом. — По земле, по которой можно ступить, не ощущая дрожи от ненависти, что исходит от её владык. По солнцу, что видит во мне женщину, а не добычу, брошенную к ногам победителя. Вот о чём тоскует моё сердце.       — Ты будешь дышать тем воздухом, что я назову благоуханным! — прорычал Дурьодхана, начиная терять контроль, но Панчали не боялась его гнева, зная, что он не посмел бы ничего сделать ей. — Ты будешь целовать ту землю, по которой ступала моя колесница! И ты будешь сиять тем светом, который я, и только я, позволю тебе излить! Ты моя царица! Плоть от плоти моей славы! И место твоё здесь, у моих ног, пока я не решу иначе!       Резко развернувшись, Дурьодхана практически сбежал из её покоев. В воздухе повисла невысказанная угроза, но он был бессилен как-либо наказать Драупади или изменить её. Рука вновь оказалась на животе, где ребёнок, словно чувствуя недавнее напряжение в комнате, начал пинаться сильнее. Драупади прижала руку, как бы защищая нерождённое дитя от гнева его отца. Она никогда не боялась Дурьодханы и не будет бояться, но страх за эту маленькую жизнь не давал ей покоя. Если жизнь сына ещё можно будет назвать приемлемой, то Драупади страшилась представить, что случится с дочерью и какое-то горе ей придётся познать в царском дворце Хастинапура до тех пор, пока отец не найдёт ей мужа.

***

      Солнечный свет сменился на лунный, что серебрил края мраморных колонн. К вечеру Драупади ненадолго перестала кашлять и почувствовала небольшое прибавление сил. Это случалось настолько редко, что она не стала терять такой шанс и взяла свиток, чтобы немного отвлечься и просто почитать. Это был сборник каких-то стихов, и она зачитывала их вслух для своего ребёнка, чтобы тот уже сейчас учился испытывать любовь к прекрасному, а не только к оружию и войне.       И вновь пришёл он. Дурьодхана редко заходил к ней больше одного раза в день, а после дневного происшествия Драупади и вовсе не ждала его. Но он явился, и в этот раз его руки были пусты, что заставило Панчали напрячься. Врачи запретили близость на её сроке, и Дурьодхана знал об этом, но Драупади была готова к любой его глупости. Он подошёл ближе, и Драупади с тихим вздохом прикрыла глаза, ожидая привычной грубости, но его обычно резкие движения были неожиданно спокойными.       — Не вставай, — тихо сказал Дурьодхана, опускаясь на край её ложа, а его взгляд приковался к её животу.       — Что случилось? — настороженно спросила Драупади.       — Твоя служанка сказала, он сегодня сильно двигался, — Драупади невольно вздрогнула, когда его рука неожиданно легла на её живот, медленно поглаживая его. — Бхишма говорил… что это признак силы.       Драупади вся замерла. Его пальцы касались её с непривычной и оттого пугающей нежностью. Она давно привыкла к резким прикосновениям, которые хоть и не оставляли следов чаще всего, но причиняли дискомфорт, а это было нечто иное, чему Драупади не могла найти подходящего определения. Особенно, после тех слов, что её муж выплюнул ей в лицо днём.       — Тебе неудобно спать? — спросил Дурьодхана. — Нужны ли ещё подушки?       — Я… справляюсь, — ещё более растерянно ответила Драупади.       Руки Дурьодханы ещё более внезапно переместились на её поясницу, массируя её твёрдыми, но аккуратными движениями, отчего Драупади невольно расслабилась. Боли в спине в последнее время преследовали её практически постоянно, не давая нормально спать не хуже ханахаки.       — Сегодня на совете я думал, — вдруг снова заговорил он после затянувшейся паузы, и из его голоса пропала привычная надменность, — о том, каким он будет.       — Ты всё ещё уверен, что это мальчик? — вздохнула Драупади.       — Да, — с несвойственной ему лёгкой улыбкой ответил Дурьодхана, — но если… если будет дочь… я научу её быть сильной. Как её мать.       Эти слова словно выбили из Драупади весь воздух. Она слишком хорошо помнила, что муж говорил о девочке в прошлый раз, но теперь что-то изменилось. Дурьодхана же лёг рядом, но не стал требовать близости, а просто обнял Драупади, снова положив руку на её живот.       — Спи. Я буду здесь.       Драупади лежала с открытыми глазами, чувствуя ритм его дыхания у своей спины, который постепенно становился спокойнее и глубже. Через какое-то время стало очевидно, что Дурьодхана уснул, не переставая прижиматься к ней. Впервые за всё время горло Драупади не сжималось от кашля, и лишь одна слеза скатилась по её щеке, но не от боли, а от пугающего смятения. Эта непонятная забота тревожила куда больше, чем его жестокость. От жестокости было понятно, чего ожидать, но что ей было делать с этим?

***

      Первый солнечный луч коснулся их ложа. Драупади проснулась от непривычного ощущения: тёплая ладонь лежала на её животе, бережно обнимая. Дурьодхана по-прежнему спал рядом, и его лицо в утреннем свете казалось поразительно спокойным, без обычной напряжённости. Как будто даже более молодым. Драупади попыталась осторожно отодвинуться, но он проснулся от её движения, заставив напряжённо замереть. Однако вместо привычной грубости в его глазах было странное, почти мягкое выражение.       — Он спит или уже проснулся? — голос его был немного хриплым после сна, и его ладонь мягко провела по округлившемуся животу.       — Кажется, ещё спит… — Драупади замерла, и её тело было подобно натянутой тетиве: она была попросту не в силах привыкнуть к такой резкой перемене в муже.       — Тебе удобно? Не болит ли спина? — он сам поправил подушки за её спиной, и в этом жесте открыто проявилась какая-то странная, но как будто искренняя забота.       — Я… в порядке, — сдавленно кашлянув, ответила Драупади, и очередной лепесток прицепился к внутренней стенке горла.       — Ты стала другой, — вдруг отметил Дурьодхана, коснувшись её щеки. — Прекрасной, даже несмотря на болезнь.       Его пальцы мягко скользнули по её плечу, не требуя, а словно спрашивая разрешения. Когда он наклонился, чтобы поцеловать её, это был не стремительный захват, а медленное, почти нежное прикосновение, однако Дурьодхана быстро вспомнил про её положение и отстранился, не позволяя себе зайти дальше.       — Сегодня я велю принести тебе те сладости, которые ты любишь, — сказал Дурьодхана, поднимаясь с ложа и потягиваясь.       С этими словами он отвернулся и вышел из покоев, оставив Драупади лежать, касаясь своего живота, где чувствовала лёгкое шевеление. В горле было привычное першение, но сейчас его полностью перекрывало собой сильнейшее смятение. Эта перемена пугала больше, чем грубость, потому что теперь ей приходилось видеть в нём человека, а не только тирана. Дурьодхана мог быть нормальным и ласковым, но как Драупади следовало к этому относиться? Её мысли текли беспорядочно, полные боли и противоречий: «Он был нежен сегодня. Его руки, что знали лишь грубость, касались меня с заботой. Его голос, всегда полный приказа, звучал почти мягко. Почему это ранит сильнее, чем его жестокость? Ребёнок… его ребёнок. Тот, кто должен был стать символом моего плена, теперь вызывает во мне странную защиту, а его отец… Нет, я не могу позволить себе забыть, кто он. Забыть Арджуну…»       Имя Арджуны, как всегда, вызвало знакомое першение в горле, и Драупади подавила кашель, сжимая платок. Любовь к этому лучнику никуда не делась, уже было слишком поздно, однако и отношение к Дурьодхане после случившегося слишком стремительно начало во что-то преобразовываться. Не в любовь — это было уже невозможно, но в признательность? Мелкие жесты его заботы разрушали образ монстра, созданный Драупади за месяцы брака. «Почему его ненависть была проще? Когда он был тираном, я могла ненавидеть его всем сердцем, могла тосковать по Арджуне, не чувствуя вины, а теперь… Эти проблески человечности… они запутывают всё. Он заботится о ребёнке и видит в нём наследника, продолжение себя. А я? Я ношу под сердцем дитя человека, который разбил все мои мечты, однако разве ребёнок виноват в этом?»       Горло снова сжалось. На этот раз она не смогла сдержаться, и несколько алых лепестков упали на колени. Ханахаки обострялась, как бы насмехаясь над ней. «Когда он был жесток, моя любовь к Арджуне была чистым пламенем. Теперь она стала сложнее… Я ненавижу его за ту нежность, что заставляет меня сомневаться, и ненавижу себя за эти сомнения. И всё-таки я ненавижу его. Разве могут несколько ласковых слов что-то изменить? Уже слишком поздно для этого, и он всего лишь не хочет, чтобы я потеряла ребёнка».       Она вспомнила, как сегодня утром он прикоснулся к её щеке, и она не отстранилась. Всего на мгновение, но это было предательство. Предательство по отношению к Арджуне, к самой себе, к той Драупади, которая поклялась никогда не принимать его. Всего одного прикосновения после месяцев унижений было достаточно, чтобы посеять в её сердце колючие сомнения, и теперь не только лёгкие, но и оно начало разрываться от жгучей боли. «Что со мной происходит? Неужели материнство и эта… эта странная забота могут изменить ненависть? Нет. Я люблю Арджуну. Люблю его так, что умираю от этой любви. Каждый лепесток — доказательство моей верности. Боги, зачем вы посылаете мне это испытание? Быть женой человека, которого я презираю, достаточно, но быть женой человека, который иногда кажется… человечным? Это жестоко».       Драупади снова почувствовала кашель, на этот раз сильнее. Лепестки посыпались на пол, алые, как её смятённая душа. Ханахаки усиливалась, словно сама болезнь знала, что теперь её любовь к Арджуне стала сложнее. Та же чистая, но отягощённая сомнениями и чувством непонятной вины за то, что сегодня она на мгновение смогла увидеть в Дурьодхане не только врага.

***

      День прошёл сумбурно, наполненный кашлем и поселившимися внутри сомнениями. В какой-то момент Драупади вновь отослала Кашви подальше, чтобы та не мешала ей думать и страдать в одиночестве.       Когда ночь окутала Хастинапур бархатным покровом, и лишь серебряный свет проливался сквозь листву, окрашивая мир в мистические тона, Драупади в сопровождении более тихой и молчаливой Сушилы вышла подышать воздухом. Он, прохладными потоками, врывался в израненные лёгкие, наполненные цветами, слегка остужая их. Драупади ушла в беседку, укрытую вьющимися растениями. Она закуталась в тонкое шерстяное покрывало, хотя ночь была теплой, а Сушила, преданная как тень, сидела у её ног, растирая благовонными маслами онемевшие пальцы госпожи.       — Госпожа, простите мне мою дерзость… — вдруг тихо заговорила Сушила, — но моё сердце, верное лишь вам, не смогло более выносить это зрелище. Гонец, быстрый, как мысль, был послан мной на рассвете к подножию священной горы, где обитает мудрец Дхаумья, духовный наставник… тех, чьи имена стали в этом дворце шёпотом предательства.       Она не осмелилась назвать Пандавов вслух, но глаза Драупади вспыхнули на мгновение, словно два уголька в пепле. В них мелькнула тень надежды, та самая, что способна умертвить больнее, чем отчаяние, но свет тут же угас. Это было бесполезно и глупо со стороны служанки, которая, видимо, сговорилась с привязчивой Кашви.       — К чему всё это, Сушила? — горько усмехнулась Драупади. — Чтобы почтенный риши, чья мудрость сравнима с мудростью семи великих мудрецов, подтвердил то, что я знаю и без него? Что нет зелья, способного исцелить душу от неё самой? Что нет мантры, что могла бы изгнать тень, отброшенную собственным сердцем?       — Нет, царица! — служанка явно едва сдержалась, чтобы не схватить её за руки. — Не может быть, чтобы Пурушоттама, Верховный Господь, создал болезнь без противоядия! Быть может… быть может, если бы тот, чей образ стал для вас и нектаром, и ядом… если бы он узнал… если бы его взор упал на ваше страдание…       Драупади внезапно выпрямилась, словно последний остаток её жизненной силы вспыхнул ярким пламенем. Её тёмные глаза, полные неожиданной решимости, впились в служанку. Голос Панчали, до этого совсем слабый и тихий, теперь окреп, и в нём зазвенела сталь, отметающая все возражения:       — Молчи! Пусть это имя никогда не осквернит твоих уст в этих стенах! Ты дашь мне клятву, Сушила! Клятву водой Ганги и огнём моего рождения. Никто не должен знать тайну моего сердца. И уж тем более… особенно… он. Я прикажу лишить тебя языка, если ты посмеешь кому-то проболтаться. А теперь пошли второго гонца, чтобы, если первый уже добрался до Дхаумьи, извинился перед ним за беспокойство и сказал, что мне ничего не нужно.       Слова закончились, и Драупади замолчала, её грудь болезненно вздымалась. Она закрыла глаза, а без того уже измученное болезнью тело содрогнулось в новом приступе, ещё более жестоком, чем предыдущие. Драупади прижала платок к губам, а когда убрала его, на белоснежном шёлке, среди алых лепестков, алела зловещая капля. Сначала Драупади замерла, смотря на эту каплю со странным, почти отрешённым спокойствием, будто видела не свою кровь, а чужую, но потом она смяла платок в руке и повернулась к Сушиле, которая смотрела на неё с таким ужасом в глазах, что, казалось, могла прямо в этот момент упасть в обморок.       — Видишь? — тихо спросила Драупади. — Два плода зреют в моём чреве. Один — дитя долга, земли и крови… он даёт жизнь, он — продолжение рода. Другой… другой — дитя любви и взгляда… он рвёт мою плоть изнутри, он — конец пути. Любовь и смерть сплелись в моём лоне в вечном поединке. И смерть, увы, перетягивает верёвку.       Её взгляд упал на живот, и слёзы, которые Драупади так долго сдерживала, наконец, прорвались наружу. Нет, не от страха за себя — за эти месяцы Панчали уже успела смириться со своей горькой участью и была готова принять смерть как должное, коли так было нужно. Драупади плакала от безмерной и всепоглощающей жалости к невинному существу внутри. Она не должна была любить это дитя, этот плод вынужденного и ненавистного брака, который никогда не должен был появиться на свет, но вместо этого внутри неё всё дрожало от нежности и скорби. «Прости меня, дитя моё, чьего лика я, вероятно, никогда не увижу. Прости, что лоно, призванное быть твоей защитой, стало твоей тюрьмой. Прости, что сердце, что должно было наполнять тебя силой, истощается с каждым ударом. Ты рождаешься на поле битвы, которое я уже проиграла… и единственное наследство, что я смогу оставить тебе — это пепел моей чести и пламя моей мести».       Сушила проводила Драупади в покои и наконец-то оставила её одну, давая ей пространство и возможность подумать о своём. Луна, словно бледный страж, замерла в чёрной чаше неба, и её холодный свет струился сквозь резные решётки, рассекая тьму комнаты серебряными клинками. В этом призрачном сиянии Драупади сидела на своём ложе неподвижная, как изваяние. Одна рука, худая и почти прозрачная, покоилась на округлившемся животе, а другая сжимала всё тот же шёлковый платок, на котором алели свежие лепестки и темнели пятна запёкшейся крови. Воздух вокруг ещё сильнее сгустился и был тяжел, наполнен сладковатым запахом цветов.       Внезапно в глубине её чрева что-то шевельнулось. Слабый, но настойчивый толчок жизни, заявляющей о своём существовании. Уже в который раз за этот день глаза Драупади против её воли наполнились слезами, которые тут же побежали по бледным щекам.       — Шевелись, дитя моё… Шевелись сильнее. Пусть каждый твой толчок будет ударом боевого барабана, возвещающего твоё право на эту жизнь. Пусть твоё рождение будет громким кличем воина, а не тихим стоном, как жизнь твоей матери. Я не спою тебе колыбельных песен, не услышу твоего первого слова, но я оставлю тебе в наследство свою непокоренную гордость. И свою непримиримую месть.       Драупади уже не позволяла себе ни на что надеяться, ведь это было бессмысленно. Она знала это так же ясно, как и биение своего сердца: она никогда не услышит его смеха, не увидит, как он сделает первый шаг, но эта мысль уже не вызывала отчаяния. Осталась лишь холодная, стальная решимость. Её смерть не будет напрасной, ведь она станет семенем, из которого прорастёт гибель этого дворца и его владыки. Драупади медленно протянула руку к потаённому месту в изголовье ложа и вынула оттуда свёрток ткани. Развернув его, она увидела вышитое золотыми нитями лицо Арджуны. Лицо, которое она помнила лучше собственного отражения, лицо, что стало для неё и благословением, и проклятием. Осторожно проведя слегка дрожащими пальцами по изображению, Драупади прижала его к своей груди, где цвели смертельные цветы. Новый приступ кашля вырвался из её груди, сотрясая хрупкое тело, и на вышитое золотом изображение упали алые лепестки, словно кровавые слёзы.       — Я была рождена из очищающего огня жертвенного алтаря… и в огне же я к нему и вернусь. Но прежде, Дурьодхана… прежде я обращу в пепел твой трон, твою спесь и всю твою ложную славу. Моё пламя будет пожирать тебя даже из пламени моего собственного погребального костра.

***

      Солнце тонуло в водах океана, окрашивая стены дворца в оттенки расплавленного золота и крови. Волны с монотонным рокотом лизали ступени, ведущие к воде, и их солёные брызги долетали до открытой террасы, где на простом деревянном сиденье, лишённом всяких украшений, возлежал Кришна. Его задумчивый взгляд был устремлён вдаль, туда, где небо встречалось с водой, и, казалось, даже боги не могли прочесть мыслей, что скрывались за его немного печальной полуулыбкой.       Сзади послышались тяжёлые уверенные шаги. Это был Баларама, старший брат Кришны, воплощение мощи и простоты. В руке он держал кубок с вином, и его лицо, обычно безмятежное, сейчас было омрачено тенью беспокойства. Во многом это было связано с тем, что Кришна в последние месяцы был тише, чем раньше, и даже практически полностью исчезли его привычные шутки. Баларама мог бы списать это на рождение Прадьюмны, сына Кришны, и волнения молодого отца за ребёнка, но он слишком хорошо знал младшего брата: такое событие в былые времена стало бы причиной лишь ещё больших развлечений.       — Кришна, — Баларама опустился на соседнее сиденье, тяжело вздохнув, — брат мой, вновь я застаю тебя в этом странном оцепенении, когда взгляд твой устремлён в пустоту. Океан сегодня неспокоен. Чует моя душа, что неспокойно и в Бхарате.       Васудева немного помолчал, словно возвращаясь из своих мыслей, а потом всё-таки перевёл взгляд на брата. Его глаза, казалось, вобрали в себя всю синеву неба и всю глубину моря.       — Океан всегда неспокоен, старший брат, — ответил Кришна, и голос его был подобен шелесту волн, — но ты прав. Новая рябь коснулась вод судьбы. Рябь, которой не должно было быть.       — Ты говоришь загадками, как и всегда, — нахмурился Баларама, уже зная, что это не вело ни к чему хорошему. — Говори прямо, Кришна. Что тревожит тебя? Уж не Пандавы ли, что томятся в лесах? Или глупец Дурьодхана, чья гордыня давно переросла его голову?       — И те, и другие, — Кришна протянул руку и забрал у брата кубок с вином, рассматривая тёмную жидкость, будто в ней были ответы на все вопросы, — но сейчас речь о третьем. О том, кто ещё не родился, но чья тень уже легла на Хастинапур. Ребёнок, что растёт в чреве Драупади.       — Сын Дурьодханы? — Баларама выгнул бровь и усмехнулся. — Всего лишь первый наследник Кауравов. Что тебя тревожит? Это дитя, что соединит кровь Друпады и Куру. Разве это не благословение для мира? Разве не может он стать мостом, что примирит враждующих родичей?       В глубине глаз Кришны на мгновение блеснуло нечто, от чего Балараме, видавшему виды воину, стало не по себе. То было не человеческое чувство, а отсвет великого плана, недоступного смертным. Кришна редко говорил с ним о будущем, хотя Баларама всегда знал, что он видит едва ли не всё, чему суждено случиться. Честно говоря, Баларама и не хотел вникать, что там у брата крутилось в голове, но он чувствовал, что сегодня будут какие-то редкие откровения, которые ему не понравятся.       — Мостом? О, брат мой, если бы всё было так просто, — Кришна говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в глубокий колодец. — История, что должна была свершиться, — великая война, где полегли бы миллионы, где дхарма восторжествовала бы над адхармой ценой неисчислимых жертв, — эта история изменила своё течение. Река судьбы повернула в иное русло. По воле Сурьи, который, возможно, сам того не ведая, совершил непоправимое, защищая честь своего сына.       — Говори яснее, Кришна! — Баларама нетерпеливо ударил кулаком по подлокотнику, но его глаза выдавали, что под этой вспышкой таилась тревога. — Я устал ловить смысл в твоих притчах. Какое русло? При чём здесь ещё нерождённое дитя?       — Секрет в том, старший брат, что Драупади должна была стать женой пятерых Пандавов, — ошарашил Балараму Васудева, обратив свой взгляд в сторону земель Куру. — Пандавы должны были получить от царя Дхритараштры Кхандавапрастху, где основали бы свою собственную столицу, но этого не случилось. Дурьодхана никогда не должен был стать царём Хастинапура. Он должен был… сыграть с Юдхиштхирой в кости, а гнев и унижение Драупади в зале собраний должны были стать искрой, возжегшей пожар Курукшетры, но теперь всё иначе. Она стала царицей Дурьодханы. И сейчас Панчали умирает. Не от меча, не от яда и даже не от проклятия мудреца. Она умирает от любви к Арджуне, что пожирает её изнутри. Сурья проклял её из-за своего сына, а проклятие преобразилось в это. В болезнь ханахаки, о которой почти никто не слышал и которую практически невозможно вылечить.       — Ханахаки? — удивился Баларама. — Это же просто старая легенда о несчастных девах. И как может она, рождённая из жертвенного пламени, пасть жертвой такой… такой слабости?       — Слабости? — печально усмехнулся Кришна. — О нет, брат, это величайшая сила и величайшая слабость всего сущего. Любовь не выбирает, кому являться, а кому нет. Даже боги страдали от неё. А она всё равно лишь смертная, пусть и рождённая из огня, но не в этом суть. Суть в ребёнке, что носит Драупади. Это дитя является сыном Дурьодханы, но зачат он в час, когда сердце Драупади было полно отчаяния и тоски по другому. Он впитал в себя не только кровь Кауравов, но и пепел её сгорающей души, горечь её неразделённой любви, которую так несправедливо и подло отняли. Этот ребёнок… Он будет отмечен печатью смерти и возмездия. Он станет не наследником, а могильщиком рода Куру. Когда-то то же самое было предсказано о рождении Дурьодханы, но его сын… Его рождение и рост оставят след не только на царстве Куру, но и на всех землях Бхараты, как бы печально это ни звучало.       — Что ты несёшь, Кришна?! — Баларама резко вскочил, и его лицо исказилось гневом. — Невинное дитя, и вдруг погибель целого рода?! Да как такое возможно?! И если ты видишь это, почему не вмешаешься?! Не предотвратишь?! Ты же можешь всё! Особенно, если такого не должно было случиться!       Кришна поднялся с сиденья, подошёл к краю террасы, и ветер с океана взметнул его тёмные кудри. Он стоял, глядя на волны, и ответ его был полон бесконечной печали:       — Могу ли я? Старший брат, ты забываешь. Я лишь свидетель. Я направляю, я советую, но я не ломаю волю людей, иначе в чём была бы их дхарма? В чём испытание? Дурьодхана сам соткал свою судьбу. Своей гордыней, своей жестокостью, своей слепотой к чужому страданию. Он думал, что, забрав Драупади, он нанёс удар по Пандавам и утвердил своё превосходство, но он не ведал, что вместе с принцессой Панчалы он взял в свой дом проклятие.       — Какое проклятие? — тише и без прежнего пыла спросил Баларама.       — Проклятие неразделённой любви, — тяжело вздохнул Кришна. — Проклятие слёз, что были пролиты, и проклятие слов, что не были сказаны. Всё это впитала в себя Драупади. И всё это она передаст своему сыну. Он родится, чтобы разрушать. Он разрушит всё, что построил его отец, и Дурьодхана ничего не сможет сделать. Он пытается проявлять внимание к Драупади, но уже слишком поздно, и дитя достаточно отравлено ненавистью Драупади. Сын Дурьодханы станет тем мечом, что рассечёт узел, который так ловко затянул Шакуни. Горе роду Куру, ибо падут они не от руки Пандавов на поле чести, а от руки своего же, от крови своей, взращенной на яде ненависти и тоски.       — Значит, войны не будет? — Баларама грузно опустился обратно, словно все силы вдруг оставили его. — Курукшетра, о которой ты говорил, не состоится? Пандавы так и останутся в лесах, а Кауравы сгинут от руки безумного ребёнка старшего сына слепого царя?       — Я не сказал, что войны не будет, — покачал головой Кришна, и его голос вновь обрёл ту самую загадочную интонацию, что и пугала, и восхищала его брата и других, кто хорошо знал Васудеву. — Я сказал, что история изменилась. Битва на Курукшетре… она может и не произойти. Или произойти совсем иначе, но судьба Дурьодханы… о, брат, она станет лишь страшнее.       Кришна повернулся к брату, и в свете угасающего заката его лицо казалось высеченным из тёмного камня. Он больше не улыбался, и Баларама даже без дальнейших слов понял, что тот видел страшное и тёмное будущее.       — Подумай сам, — продолжил Кришна, не обращая внимание на взгляд Баларамы, который уже и не хотел знать, что случится. — Смерть от руки врага на поле боя… Что может быть достойнее для кшатрия? Пасть в честном бою, сражаясь за своё дело, пусть и неправое, — это ли не милость судьбы? Но Дурьодхана… Ему уготовано иное. Он будет ещё несколько месяцев смотреть, как угасает его жена, которую он, возможно, научился хотя бы немного ценить слишком поздно. Он будет сам растить сына, в чьих глазах с младенчества будет читать не любовь, а холодное отчуждение, отблеск той тоски, что убила его мать. И когда этот сын восстанет против него, а он восстанет, ибо такова его природа, Дурьодхане придётся сражаться не с ненавистным Бхимой, а с собственной кровью, с плодом своего собственного семени, что попало не в ту почву. И падёт Дурьодхана не от руки героя, а от руки, которую сам же и благословил. Смерть тела — ничто. Смерть души, смерть надежды, предательство от того, кому дал жизнь, — вот истинное возмездие.       Наступило долгое молчание. Лишь океан шумел внизу, равнодушный к людским страстям. Баларама сидел, потрясённый и побледневший, пытаясь осмыслить услышанное. Это было в разы страшнее того, что должно было случиться изначально. Пандавы и Кауравы всегда были врагами, но сын, убивающий родного отца… Это было не менее страшно, чем дядя, убивающий новорождённых детей своей сестры одного за другим.       — И нет способа… изменить это? — прохрипел Баларама, не узнавая собственный голос.       — Есть. Всегда есть, — совсем тихо проговорил Кришна, — но выбор всегда в первую очередь за людьми. В той, другой реальности, которая не состоялась… я пытался остановить войну, и у Дурьодханы много раз были возможности пойти навстречу Пандавам и решить всё без насилия, но раз за разом он отвергал любой такой шанс. Если здесь Дурьодхана сможет увидеть в Драупади не трофей, а живую душу за оставшееся время… если он сможет дать ей ту любовь, в которой она нуждается… если он сможет принять сына таким, какой он есть, и направить его гнев в мирное русло… но для этого ему нужно изменить себя. Сломать свою гордыню и усмирить собственный гнев. А способен ли на это Дурьодхана?       Кришна не ждал ответа, а Баларама уже знал его. Нет, Дурьодхана не изменится. Он не любит Драупади, хотя, может быть, и ценит её как свою царицу и мать будущего наследника, но дать ей настоящую любовь за это время он не сможет.       — Тяжела ноша твоего знания, Кришна, — после затянувшейся паузы сказал Баларама, глядя на брата с новым благоговейным страхом, ведь никогда ещё тот не открывал ему историю настолько явно и подробно, — и страшна цена твоего бездействия.       — Бездействия? — Васудева наконец-то слегка улыбнулся всё такой же печальной улыбкой того, кто знал слишком много. — О, старший брат, кто сказал тебе, что я бездействую? Я сею семена, а уж взойдут ли они… зависит от почвы, на которую упадут. А теперь пойдём. Вечер прохладен, и нам уже сейчас следует готовиться к тому, что грядёт.       Кришна положил руку на плечо брата, и они вместе направились внутрь дворца, оставив океан наедине с тайнами, что он никогда не выдаёт. Бхарату ждало страшное будущее, даже страшнее того, что было предначертано изначально, и одни боги ведали, какие испытания предстояли им всем, когда родится дитя Драупади.