Последний лепесток дхармы

      Серый предрассветный свет едва проникал в покои. С развитием беременности Драупади начала сильнее уставать, а ханахаки, как бы иронично это ни звучало, словно ненадолго сжалилась над ней, дав ей небольшую передышку. Теперь Драупади кашляла очень сильно, выплёвывая на руки распустившиеся цветы в сгустках крови, но лишь иногда, а не целыми днями. Заметивший это Дурьодхана немного снизил свой контроль над её здоровьем, но все присланные им лекари, к счастью для Драупади, знали о таинственной болезни, берущей своё начало далеко на востоке, слишком мало и лишь разводили руками. Но раз уж Драупади, на первый взгляд, стало лучше, то и Дурьодхана малость успокоился. Пока что Арджуне ничего не угрожало. Если бы он в самом деле рассматривал его в качестве причины болезни жены, то уже успел бы казнить, а так максимум присматривался. Зато Драупади, благодаря меньшему количеству приступов и большой усталости, начала куда лучше и дольше спать, чем поначалу. Чарака говорил, что она находилась на третьем месяце беременности и по его наблюдениям с ребёнком всё было нормально, несмотря на недуг матери. Кто бы сомневался, что дитя Дурьодханы будет обладать немалой силой.       Рассвет ещё даже не вступил в свои полные права, когда Драупади почувствовала знакомую тяжесть на своём ложе, хоть и непривычную в это время суток. Эти несколько месяцев Дурьодхана, видимо, щадя её из-за кашля, не приходил по ночам и только заносил многочисленные подарки царице Хастинапура. Однако даже до этого длительного перерыва он никогда не позволял себе заявляться с этой целью утром. Драупади инстинктивно повернулась на бок, защищая живот, но сильная рука грубо вернула её на спину.       — Ещё практически ночь, муж мой, — с едва сдерживаемым раздражением сквозь сон пробормотала Драупади. — Дай мне поспать.       — Ты живёшь в моём дворце и носишь моего наследника, — голос Дурьодханы был резким и бодрствующим, а Драупади вдруг задалась неуместным вопросом, почему он не спал в такую рань, — поэтому именно я решаю, когда тебе спать.             Его пальцы грубо и шустро развязали пояс её ночного одеяния, оголяя. Шёлк соскользнул с плеч, и Драупади почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи, на которой сразу же появились мурашки.       — Я не могу… — Драупади попыталась прикрыться и отодвинуться. — В моём положении…       — Твой живот едва виден, — усмехнулся Дурьодхана, нагло изучая руками её грудь и талию. — Беременность не болезнь. Или ты ищешь предлог, чтобы отказать своему мужу?       — Прошу, не сейчас, — ещё раз попыталась Драупади, отгоняя сонливость, которой Дурьодхана пользовался. — Ребёнок…       — Ребёнок будет крепким, как его отец, а мать научится послушанию.       Дурьодхана даже не собирался её слушать, прижимая Драупади к ложу и стаскивая собственную одежду. Его дыхание стало тяжёлым от желания, а Драупади отвернулась, глядя в темноту комнаты и чувствуя, как первые и ещё слабые лучи солнца коснулись её обнажённого бедра.       — Хотя бы задёрни полог… — тихо и с отвращением попросила она.       — Нет, — отрезал Дурьодхана, руки которого уже скользнули с груди на её бёдра, жёстко и бесцеремонно раздвигая их, а щёки Драупади залил предательский румянец. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты принимаешь меня.       — Ты делаешь это не из желания, а из гнева, — вдруг поняла Драупади. — Тебя что-то разозлило вчера или сегодня на рассвете, поэтому ты пришёл сюда, чтобы выместить на моём теле свою злость.       — Я делаю это, потому что могу, — Дурьодхана на мгновение остановился, подтверждая догадку Драупади, но, разумеется, ей бы он в этом ни за что открыто не признался бы, — потому что ты моя.       В этот раз он вошёл в неё слишком резко, и Драупади не смогла сдержать тихий стон, слегка выгнувшись в его руках. Он прижал её своим весом к ложу, шепнув в ухо:       — Твоё тело принадлежит мне. Твой ребёнок будет моим. Твоё сердце… Однажды тоже сломается.              Драупади попыталась застыть, слиться с ложем, а по щеке прокатилась одна горькая слеза. Скорее от очередного акта унижения, а не от боли. Дурьодхана всегда был в меру груб, и за несколько месяцев совместной жизни Драупади успела привыкнуть к нему, к его размеру, к резким и нетерпеливым движениям. В эти моменты ей оставалось только ждать, когда он закончит и уйдёт заниматься своими делами, позволив Драупади смыть все его следы со своего тела.       Внутри разлилось знакомое тепло, и Драупади облегчённо выдохнула, обмякнув. Она достойно выполняла свой долг и была хорошей женой, хотя отвращение после каждого соития с мужем охватывало её разум. Драупади с трудом сдерживалась, чтобы не оттолкнуть его от себя, а потом прикрыть свою наготу хоть какой-нибудь тканью: болезнь и беременность не повредили красоту её фигуры, и Дурьодхане всегда очень нравилось рассматривать её. Он отстранился, и Драупади, сжавшись в комочек, отвернулась от него, ожидая, когда он оставит её. Однако, вопреки её ожиданиям, Дурьодхана не ушёл сразу, как делал чаще всего. Вместо этого его рука почти нежно легла ей на живот, заставляя всё внутри содрогнуться.       — Он… Двигается? — неожиданно мягким голосом спросил Дурьодхана, и Драупади, не выдержав, обернулась проверить, действительно ли это был он.       — Ещё… Рано, я полагаю, — неуверенно ответила Драупади, которая пока что шевелений не чувствовала, но Чарака был уверен, что малыш в порядке. — Слишком рано, должно быть.       — Мой сын… Он будет сильным, как и его отец, — с гордостью проговорил Дурьодхана, и рука, всё ещё лежавшая на животе Панчали, слегка погладила его. — Ты дашь мне наследника, Драупади. И однажды… Он будет править всем, что я завоюю для него.       Убрав руку с её уже слегка округлившегося живота, Дурьодхана поступил ещё более непривычно и провёл пальцами, что привыкли к грубости и оружию, по её волосам с необычной нежностью. Драупади напряглась всем телом, а в горле собрался комок из лепестков и цветов, который ей пришлось выкашлять на пол, спешно отвернувшись от него. Приступ был коротким и не слишком сильным. Когда их взгляды вновь встретились, то в глаза Дурьодханы вернулось знакомое осуждение. Он знал, что болезнь не ушла полностью, хотя искренне надеялся, что момент чудесного исцеления Драупади не заставит себя ждать.       — А если первым родится не сын? — спросила Драупади, посмотрев прямо на него. — Если это будет дочь, то что тогда?       — Дочь… Будет воспитываться как принцесса Куру, — после долгой паузы ответил Дурьодхана, садясь. — Её выдадут замуж за могущественного царя. Но первым ты родишь мне сына, Драупади. Мне нужен наследник, а не дочь.       — Но вдруг нет? — продолжала настаивать Драупади, хотя он уже встал и одевался. — Если боги пошлют нам дочь первой? Ты откажешься от неё, муж мой?       — Ты родишь мне сына, — жёстко отрезал Дурьодхана, и его взгляд в мгновение ока потемнел. — И я не собираюсь это обсуждать. Если я не получу его, то ты узнаешь, что значит быть матерью ненужной дочери в доме, где ждут сына.       Горло сдавил новый спазм, а Дурьодхана ушёл, провожаемый тёплыми лучами солнца. Драупади лежала, чувствуя, как холодный ужас наполнял её. Она вновь откашляла целый букет алых и уже распустившихся цветов. Они падали на простыню, смешиваясь со следами их противоречивой близости, и каждый лепесток казался теперь не только символом неразделённой любви, но и страхом за будущее своего нерождённого ребенка. До прозрения её отца Друпады она и сама была ненужной дочерью, как и её сестра Шикхандини. Это длилось недолго, но Драупади хорошо успела осознать, как больно было жить, когда родной отец отворачивался и говорил, что ему не нужны дочери, что они не могут принести отцу хоть какой-то пользы. И теперь подобное отношение могло ждать её собственную дочь, если она родится раньше долгожданного сына, а дать Дурьодхане второго ребёнка Драупади точно не успеет. Ей оставалось лишь попытаться в очередной раз просить богов о милости, помня, что к Духшале старший брат относился достаточно тепло, хоть их и не связывали близкие отношения.       Драупади встала и посмотрела в ту сторону, куда не так давно ушёл Дурьодхана, а затем её рука легла на живот там, где его касалась рука мужа. Он никогда не трогал её так ласково, и на глазах почему-то выступили непрошенные слёзы. Впервые они появились не только от отчаяния и обиды, но ещё и от смятения. Эта неожиданная нежность ранила Драупади больнее, чем его привычная жестокость. К жестокому Дурьодхане ей было куда проще относиться с презрением и ненавистью, но сегодня он внезапно проявил себя с совершенно иной стороны. Драупади не нуждалась в его ласке или, тем более, любви, но его сегодняшние действия заставили сердце отчего-то заныть, словно оно тонуло с прицепленным к нему якорем.

***

      Чуть позже, когда осадок от утреннего происшествия немного осел, Драупади убедила себя отправиться на небольшую прогулку. В саду она проводила практически всё своё свободное время. Это не очень нравилось Дурьодхане, который считал, что она должна была принимать больше участия в делах дворца, но после убеждений лекаря Чараки, что ей было лучше больше просто гулять и дышать свежим воздухом, он перестал настойчиво таскать Драупади на скучные и ужасно утомительные приёмы. На них она всегда ещё заметнее начинала увядать, а постоянно показывать больную царицу Дурьодхана также не стремился. Он мог делать это иногда, чтобы все видели, что она была жива. Его трофей ещё не рассыпался в прах и держался на непонятно каких силах.       Солнце уже начало припекать, и Драупади, помня рекомендации лекаря, старалась держаться в тени, где пока что царила прохлада. Драупади бродила по запутанным дорожкам в полном одиночестве, а её бледное лицо и хрупкая фигура выделялись на фоне яркой зелени, словно единственный лотос на синей глади озера. Ей ещё не было известно, что за мраморной колоннадой, в густой тени кипарисов, затаился другой страдалец. Арджуна, мучимый чувством вины, продолжающимися слухами о таинственной болезни царицы и тёмным предчувствием, проник в сад Хастинапура, рискуя всем. Ему, как и остальным Пандавам, было запрещено самим царём появляться здесь, но после того разговора с братьями Арджуна не мог избавиться от мыслей о Драупади. Его сердце бешено заколотилось, когда он увидел её. Панчали была так близко, и так далеко. Арджуна осторожно наблюдал, как её тонкие пальцы поглаживали лист магнолии. Драупади показалась ему ещё более печальной, чем в прошлый раз.       Немного посидев в своём укрытии, Арджуна решился сделать первый шаг. Он был готов открыться и позвать её по имени, но в этот момент Драупади начала судорожно кашлять. Это был звук разрывающейся плоти, который ужаснул его, и он сразу же понял, что это не мог быть обычный кашель. Царица болела чем-то куда более страшным, что медленно отнимало её жизнь. Драупади схватилась за ствол дерева, и её тело задрожало в мучительных спазмах. Тогда Арджуна увидел это: из её перекосившихся в гримасе боли губ выпал цветок. Его белые лепестки были испещрены алыми прожилками, как будто его вырезали из самой её плоти и обагрили её кровью. Цветок плавно упал на тёмную землю под ноги Драупади, алея на ней. Панчали, всё ещё дрожа, медленно выпрямилась. Арджуна ждал, что она поспешит вернуться во дворец, но случилось нечто иное: Драупади посмотрела на цветок с безграничной нежностью. Она смотрела на цветок так, как смотрят на любимого, прижав руку к сердцу, из которого этот цветок и был рожден.       Обычно все цветы были кровавого цвета, но этот… Он был иным, и в душе Драупади он невольно занял особое место, так как она знала, что из сотен лепестков и цветов запомнит только его. Этот цветок был таким же прекрасным и нежным, как и её запретная любовь к Арджуне. Лучник видел всё это, и внезапно всё понял. Ему открылась природа её болезни, хотя никто не намекал ему на чувства Драупади или хотя бы на то, что она знала его ещё до сваямвары. Арджуна стремительно осознал причину страданий этой прекрасной женщины, как и то, что именно он своим молчаливым отступлением на сваямваре, своим смирением и дхармой обрёк её на эту медленную цветущую смерть. Сердце Арджуны разорвалось пополам. Внутри возник порыв броситься к ней, подхватить её, унести прочь от этого проклятого места, но его ноги словно вросли в землю. Драупади была женой его двоюродного брата, царицей его врага, а также матерью его будущего наследника. Честь, долг, дхарма — всё это опутало Арджуну невидимыми, но несокрушимыми цепями. Он видел, как Драупади, собрав последние силы, медленно пошла прочь, даже не подозревая, что её немую исповедь видели самые чуткие глаза в мире.       Когда Драупади скрылась из виду, Арджуна, сражённый горем и беспомощностью, беззвучно рухнул на колени. Он всё понял, но уже ничего не мог изменить, как и облегчить страдания Драупади. Она была обречена на жизнь с их врагом до конца своих дней, и что-то подсказывало Арджуне, что это не продлится долго. Он не имел никакого представления об этой болезни и просто знал, что Драупади была больна из-за него. Самое страшное, что Арджуна опоздал и уже никак не мог ей помочь.

***

      Спустя несколько дней после роковой встречи в саду дворец Хастинапура взорвался праздничной суетой. Приближалась долгожданная свадьба Духшалы с Джаядратхой, царём Синдху. Стены вовсю украшали гирляндами из цветов, воздух гудел от музыки и радостных возгласов. Единственная принцесса рода Куру наконец-то выходила замуж, и это было знаменательное событие, которое должно было произойти ещё при Дхритараштре и Гандхари, но в итоге родители так и не смогли дождаться этого счастливого дня. Зато Дурьодхана, который не только достойно организовал свадьбу, но ещё и заключил весьма ценный торговый договор с Джаядратхой, был более чем доволен собой и своими успехами на посту царя.       Все вокруг радовались, включая старших братьев Духшалы, которые редко проявляли такие эмоции в её сторону, но для Драупади эта радость была чуждой, словно доносилась из другого мира. Она исполнила свой долг, присутствуя на церемонии в роскошных одеждах и с лицом, скрытым под покровом невозмутимости. В её голове крутилась всего одна мысль: Духшала уезжает, и они, возможно, больше никогда не увидятся. Драупади оставалась совершенно одна в огромном Хастинапуре. Она с пустым взглядом наблюдала, как Духшала, сияющая и печальная одновременно, обменивалась цветочными гирляндами с женихом. Джаядратха явно был доволен не меньше Дурьодханы, ведь этим браком Синдху создало себе надёжного союзника.       Свадебное торжество было в полном разгаре, зал сиял золотом и драгоценными камнями, а воздух был густ от ароматов цветов и благовоний. Драупади, следуя долгу царицы, сидела на своём месте, но её душа была далеко. Ей безумно хотелось сбежать и вернуться в свои покои, но Дурьодхана точно не оценил бы подобного поведения от своей жены. И тогда Драупади внезапно увидела Его. Он вошёл в зал не как царь Двараки, а как сама безмятежность, воплощённая в человеческом облике. Появление Кришны словно заглушило все звуки пира, и многие взоры, полные благоговения и страха, устремились к нему. Драупади устало следила за его перемещениями и церемониальными приветствиями, а когда с ними было покончено, Васудева приблизился к ней. Его тёмные глаза встретились с её взглядом, и впервые за многие месяцы в сердце Драупади вспыхнул искренний, тёплый свет.       — Говинда! — голос Драупади, обычно холодный, дрогнул от неподдельной радости. — Ты пришёл, как луч солнца в этом мрачном застенке.       — Благости тебе, — улыбнулся Кришна, и его улыбка была такой же лучезарной, как лунный свет на водах Ямуны. — Разве мог я не прийти, о Панчали, чтобы увидеть, как дочь моего сердца носит в себе новую жизнь? Дворец, лишённый твоего огня, и так уж слишком погружён во тьму. Позволь же мне поздравить тебя, дочь Друпады. Дитя во чреве — это величайшее благословение, новая песнь, что начинается в великой симфонии бытия. Да будут боги милостивы к тебе и к тому, кто грядёт.       Он провёл по ней внимательным взглядом, который, казалось, проникал в самые потаённые уголки её души, видя и бледность, и усталость, и ту тень, что легла на черты Драупади. Кришна всегда видел больше остальных, чему Панчали не переставала дивиться.       — Благословение, Говинда? — рука Драупади непроизвольно легла на живот, а на губах появилась горько-сладкая улыбка. — Или новая цепь, что приковывает меня к тому, от чего моё сердце исторгает цветы смерти?       — Я знаю, что жизнь всегда сильнее смерти, Драупади, — Васудева резко стал серьёзным. — Даже самый хрупкий росток способен пробить камень, чтобы дотянуться к солнцу. Эта новая жизнь внутри тебя не цепь, а семя. И от почвы, в которую оно пало, зависит, станет ли оно ядовитым плевелом или древом, что укрывает от зноя. Твоя дхарма сейчас — быть матерью и защищать эту жизнь, питать её не слезами отчаяния, а молчаливой силой твоего духа. Кажется, я уже говорил: даже у самой долгой и тёмной ночи есть свой рассвет. Ребёнок, которого ты носишь, может стать тем самым первым лучом, что разорвёт тьму.       — Ты говоришь как всегда загадками, — вздохнула Драупади, — но твои слова… Они как бальзам на рану. Иногда мне кажется, что я не доживу до этого рассвета.       — Ты доживёшь, — твёрдо ответил Кришна, и в его голосе зазвучала сталь, — ибо твоя история ещё не дописана. В свитке судьбы есть страницы, которые не смеет перелистнуть даже время. Береги себя, Драупади, береги эту жизнь внутри себя и помни моё обещание, данное тебе в ночь твоего отчаяния: последнее слово в этой главе скажу я.       — Я полагаю, тебе известно, о Кришна, что в нашем царстве не принято, чтобы чужеземные правители столь долго и… Непринуждённо беседовали с жёнами других мужей, — холодно и властно сказал Дурьодхана, словно из воздуха появляясь позади него. Он стоял напряжённый, с лицом, выражавшим вежливую, но недвусмысленную враждебность. — Моя жена вынашивает наследника. Её покой и доброе имя — моя главная забота. Долгие беседы могут утомить её и вызвать… Ненужные пересуды.       — Царь Хастинапура, моё почтение, — Кришна медленно повернулся, и его лицо оставалось абсолютно спокойным, но в воздухе запахло грозой. — Разве доброе имя не зиждется на добрых делах и чистой славе? А покой разве не приходит от спокойствия духа, а не от принуждения? Я говорил с царицей как близкий друг, но если мои слова показались вам неуместными… Я удалюсь.       Кришна слегка склонил голову, и в этом жесте была не покорность, а величайшее превосходство. Дурьодхана, разумеется, заметил это и сжал зубы, удерживаясь от откровенной грубости в сторону Васудевы.       — Ничто, исходящее от тебя, не может быть неуместным, о повелитель Двараки. Я лишь напоминаю о приличиях, так как жена царя — его честь. И эту честь он должен беречь от любых посягательств.       — Мудрые слова, Дурьодхана, — кивнул Кришна с лёгкой полуулыбкой. — Береги же свою честь. И помни: истинная честь царя в справедливости его правления, а не в стенах, которые он возводит вокруг своего сердца. Да не станут эти стены его темницей.       Кришна ещё раз кивнул Драупади и отошёл, оставив Дурьодхану в ярости, а Драупади — с новым камнем на сердце и с тёплым следом от посещения друга в самой глубине души. Едва Васудева отошёл на достаточное расстояние и завёл с кем-то новый разговор, как Дурьодхана тут же резко повернулся к Драупади, а его показательная вежливость испарилась так, словно её и не было.       — Что ему было нужно? Говори, — сказал он тихо, но с такой силой, что каждое слово обжигало. — Что за семена он пришёл сеять в твоём уме? Я видел, как ты смотрела на него. Словно утопающий хватается за соломинку.       — Он принёс то, что вы никогда не принесёте, муж мой, — вновь вернула привычную холодность Драупади. — Поздравления и сострадание. Разве это преступление?       — Не играй со мной в слова! — Дурьодхана сжал руки в кулаки, но быстро вернул себе самообладание, зная, что за ними могли наблюдать. — Сострадание? К чему? К положению царицы? К матери будущего правителя? Или к чему-то еще? К чему-то, о чём знаете лишь вы двое?       — Вы так боитесь его слов, муж мой? — горько улыбнулась Драупади, зная, что Дурьодхана в самом деле опасался Кришну, хотя никогда не признал бы этого. — Боишься, что они окажутся правдой, что они разобьют вдребезги ту прекрасную картину, которую ты выстроил вокруг себя? Картину, нарисованную кровью и ложью?       — Я требую ответа! — процедил Дурьодхана, с трудом сдерживая себя, но желая добиться ответа. — Что он тебе сказал?       — Он сказал, что жизнь сильнее смерти, — сдалась Драупади, вздохнув и ощутив смертельную усталость, после чего слегка закашлялась. — Он сказал, что семя, упавшее в почву, может стать либо ядом, либо спасением. Он сказал беречь эту жизнь, а большего вы не достойны услышать, ибо вы — та самая почва, что отравляет всё, к чему прикасается.       Драупади медленно поднялась, и её ноги незаметно задрожали. В глазах слегка потемнело, однако со стороны её движение было исполнено такого несокрушимого достоинства, что он на мгновение отступил.       — Теперь простите, муж мой, но ваша царица утомлена. Шёпот истины, как оказалось, утомляет куда больше, чем крики лжи.       Не оглядываясь, Драупади всё же покинула пир, как и хотела с самого начала. Больше ей нечего было там делать, и её присутствие не было необходимым. Если бы кто и спросил о её исчезновении, то Дурьодхана нашёл бы самое логичное оправдание: царица была беременна, и долгие шумные празднества были ей вредны. Сейчас Драупади была точно уверена в том, что он не пойдёт за ней и вряд ли заявится ночью, чтобы удовлетворить свои потребности. Она со спокойным сердцем оставила Дурьодхану одного посреди бушующего праздника, с гневом, кипящим в груди, и со страшной, неотвязной мыслью, что стены его власти, которые он так выстраивал, могли рухнуть от одного прикосновения истины. Драупади понимала, что это не было победой над ним, но ей было достаточно видеть злость в глазах мужа, против которой он ничего не сделал бы. Только если бы захотел повредить свой трофей, ставший ещё более ценным.

***

      Наступило утро отъезда. Колесницы были готовы, и Духшала в свадебных одеждах прощалась с семьёй. Когда церемониальные поклоны были отданы, она, наконец, подошла к Драупади, стоявшей в стороне, бледной и хрупкой, как тень. Драупади было очень больно отпускать её, и она тайно надеялась, что подготовка к свадьбе затянется до самых родов, но в который раз боги отказались услышать её молитвы. Они забрали у неё всё, чего Панчали желала, а теперь отнимали последнюю радость: общение с Духшалой и их совместное времяпровождение.       — Сестра моя… — Духшала взяла её холодные руки в свои. — Пришло время мне покинуть эти стены, но моё сердце… Моё сердце остаётся здесь, с тобой.       — Пусть боги благословят твой путь, Духшала, — слабо выдавила подобие улыбки Драупади, в душе осознавая, что сейчас думала не о счастье Духшалы, а о собственном горе. — Пускай в новом доме тебя ждёт счастье, которого был лишён этот.       — Нет! Не говори так! — Духшала понизила голос до страстного шёпота, и её красивые глаза мгновенно наполнились слезами. — Ты должна дать мне слово! Обещай мне, что будешь жить, что будешь беречь себя. Ради ребёнка, что ты носишь под сердцем. Ради… Ради того дня, когда я смогу снова увидеть тебя. Эта болезнь… Я вижу, как она пожирает тебя. Борись с ней, сестра, как тигрица защищает своего детёныша!       Она сжала руки Драупади с такой силой, что та чуть не вскрикнула. Увидев мелькнувшую гримасу боли, Духшала поспешно ослабила хватку, смотря не просто с просьбой, а с настоящей мольбой и отчаянной попыткой ухватиться за жизнь той, кого она никак не могла спасти.       — Я буду жить, сестра, — безжизненно пробормотала Драупади, солгав. — Я буду жить, как живёт тень: без радости, без надежды, но неумолимо следующая за тем, что её отбрасывает. Я буду беречь эту жизнь, что во мне, ибо она — мой последний долг и моё последнее оружие. Но беречь себя? Разве можно уберечь пламя от ветра, что его задувает? Или цветок от зноя, что его иссушает? Не плачь обо мне, Духшала. Иди и строй свою жизнь вдали от этой скорби, помня меня не как жертву, а как ту, что исполняла свою дхарму до конца.       Драупади стояла неподвижно, наблюдая, как кортеж скрывался в облаке пыли. Последний луч сочувствия в этом жестоком дворце покинул её. Теперь она была одна со своей тайной, своей болью и своим смертельным приговором. Воздух снова сдавил горло Драупади, обещая новый приступ, новую порцию окровавленных цветов, но на этот раз некому было подставить плечо. Пускай о болезни было известно Дурьодхане, Видуре и половине двора, но только Духшале были известны все подробности, которые она увозила с собой в другое царство, где им со временем предстояло забыться. В скором времени сама Духшала принесёт своему мужу ребёнка, и её печаль и тоска минёт. Злая буря забот — лишь волны в пруду, которые постепенно успокоятся. От Драупади останется только слабая память, а когда она умрёт, то и подавно Духшала не будет часто думать о сестре.       Дурьодхана прямо над ухом слишком громко сказал, что зовёт её составить ему компанию на обеде. Драупади хотела отказаться, привычно сославшись на плохое самочувствие, но увидела настойчивость в его глазах, поэтому сдалась и просто кивнула. У неё не было никаких сил выслушивать его недовольство и осуждение. Было проще посидеть какое-то время с мужем, а уже после благополучно удалиться, что Драупади и сделала. В это же время она отметила, с каким удовлетворением Дурьодхана взглянул на неё, наверняка считая, что её сердце потихоньку ломалось под его давлением. Если бы он только знал, что это была не покорность, а обычное нежелание спорить с бесконечным упрямцем. Горло перекрыли лепестки, но Драупади не стала откашливаться, с трудом проглотив их: до смерти Дурьодхана не должен был видеть её слабости. Больше нет.