Эффект бабочки

Концерт закончился, а огни арены еще долго горели у Майка под веками, и, куда бы он ни посмотрел, все словно плавало в их призрачных отголосках. Эхо более чем шестидесятитысячной толпы по-прежнему раскатывалось у него в груди. Эта приливная волна энергии должна была вызвать у него чувство эйфории, всесильности, наэлектризованности. Но вместо этого Майк никак не мог перестать думать о молчании, которое наступило после этого, тишине, всегда захватывавшей врасплох. Он и раньше проходил через все это. Порой незначительные моменты могли испортить настроение, и его бесило ощущение собственной беспомощности. Не обменявшись ни с кем и взглядом, он вынул ушные мониторы и сунул их технику с ощущением тяжести на сердце. Никакие аплодисменты, никакой восторг не могли облегчить этот груз. От выступления Честера перехватывало дыхание: оно было взрывным, притягательным, почти неземным. Каждая нота, каждый крик, каждое движение приковывали внимание зрителей, затягивали, заставляли забыть обо всем. На взгляд со стороны это было просто совершенство. Но Майк разглядел истинное положение вещей: трещины на идеальном фасаде. Рука Честера слегка дрожала, когда он сжимал микрофон, и это выдавало запрятанное внутри напряжение. За мгновение до того, как Честер испустил скрим, в его глазах мелькнуло выражение паники, и это было лишь отблеском бури, бушевавшей в душе. Между песнями он уходил за сцену, растягивая губы в словно приклеенной улыбке, и эта маска скрывала куда больше, чем выдавала. Майк все это заметил. Каждый раз, когда в голосе Честера слышалась дрожь, каждый раз, когда из-под пламени сценической подачи прорывалась неуверенность. И вместо восторга и гордости глубоко в груди шевелилась знакомая боль: смесь беспомощности, страха и любви, которая не желала молчать. Через несколько часов Майк обнаружил Честера в отеле. Он был в худи и держал в пальцах сигарету. Прохладный ночной воздух давил, перенасыщенный вариантами того, что могло случиться дальше. Майк ощущал весомость каждого выбора, который он мог сделать, каждого слова, которое можно было произнести или оставить при себе. Он ведь знал, что даже мелочи способны запустить целую цепь событий. - Ты сегодня отжег, - тихо произнес Майк, подойдя к Честеру. Честер выдохнул дым и скривил губы в подобии улыбки. - Ага, это точно. Дыму в глаза пустил, да? Майк нахмурился и прислонился к парапету. - Вовсе нет. Ты был потрясен. Как и всегда. Честер уставился в землю. - На сцене, может, и да. А вот за ее пределами... - Не договорив, он покачал головой. - Иногда мне кажется, что во мне две личности. Парень, который выкладывается на полную катушку, и парень, который распадается на куски, стоит софитам погаснуть. У Майка сжалась грудь. Он и раньше подобное слышал, все эти откровения по ночам. Но с каждым разом слышать их было все больнее. Особенно с тех пор, как ему довелось узнать, чем все закончится. Не отдавая себе в этом отчета, Майк начал напевать. Лишь несколько тихих нот, отголосок другой жизни. Из прошлого он доносился или из будущего, как знать. - "Кому какое дело, если очередной огонек погаснет?" Он оборвал пение, не дав следующей строчке сорваться с губ. Эти слова были на грани. Они могли оказаться чересчур опасными. Честер склонил голову, узнав мелодию. - Снова эта песня, - пробормотал он и слабо улыбнулся. - Видимо, тебе и правда не все равно, когда огоньки гаснут, да? Тогда Майк добавил почти шепотом: - Тебе не нужно нести свое бремя в одиночку. Честер рассмеялся, но как-то вяло, словно сто лет не позволял себе смеяться. - Да... но у тебя есть Анна, дети. Группа. Все на тебя рассчитывают. Я же не могу на тебя опираться раз за разом, как заедающая пластинка. - Слова были резкими, но гнева в голосе не было, лишь усталость чувствовалась в каждом слоге. Майк со сжавшимся сердцем наблюдал за ним, понимая, что его постоянное, неизменное присутствие - лишь небольшой якорь в том море, охваченном бурей, где пребывал Честер. И тогда Честер начал напевать. Сначала тихо, словно пробуя почву, но при этом каждое слово разрезало тишину кристальной отчетливостью. Это было признание, жизненно важное сообщение, обнаженный кусочек души без всякой сцены и рева тысяч голосов. Лишь сам Честер, искренний, трепещущий, Честер, который делился всем тем, что не мог выразить в повседневных словах. В боли и страхе, Сломленный, я жду Шанса почувствовать себя живым... Последняя нота задрожала в прохладном ночном воздухе. - Ты и так жив, - сказал Майк громче, чем намеревался. Он произнес это настолько твердо, что Честер от неожиданности вскинул на него взгляд. Майк заговорил тише, но все так же уверенно. - Ты мой лучший друг... нет, больше, чем друг. И я всегда буду рядом, когда нужен тебе. Между ними повисло глубокое молчание, и казалось, ничто не может его нарушить. Майку хотелось добавить, что он сказал это искренне, от всего сердца. Хотелось сделать так, чтобы Честер прочувствовал эту искренность, понял, что ничто, ни боль, ни страх, ни усталость никогда не изменят глубины его чувства. Но давление окружающего мира невозможно было игнорировать. Анна, Талинда, дети, хрупкий баланс семейной жизни. Близнецы, эта смесь энергии и хаоса, которую Честер и Талинда произвели на свет чуть больше года назад. Все это висело на нем неумолимым грузом. Ответственность, любовь, в которой нуждалось так много людей, не позволяли Майку произнести слова, которые ему больше всего на свете хотелось донести до Честера. Вместо этого он уверенно, твердо проговорил: - Я всегда буду рядом. *** Время шло, атмосфера менялась. Майк не мог игнорировать малозаметные признаки: мимолетную неловкость, тишину, непохожую на непринужденное молчание. Майк чувствовал, как нити, из которых сплетались ночи, натягиваются, и понимал, что все, что он сделал и чего не сделал, влияет на вещи куда более серьезные, чем просто перепады настроения. Он молча нес в себе это осознание, словно тайное бремя. Другие тоже заметили, что с Честером что-то не так, хотя никто не говорил об этом вслух. Над ними повисло неясное, но тяжелое ощущение невысказанной тревоги. Однажды днем во время репетиции Брэд сидел, согнувшись над гитарой, и неторопливо перебирал струны. Ноты казались неровными, обрывистыми, и это в точности соответствовало окружавшей их атмосфере. Феникс сидел в телефоне, нахмурившись, и медлил над каждым уведомлением дольше, чем обычно, словно они несли в себе груз, от которого было не отмахнуться. Роб молча смотрел на Честера и, словно часовой, отмечал каждое его нервное движение. Даже Джо, который обычно фонтанировал шутками и смехом, сидел тихо, без своей обычной улыбки, и вся его энергия куда-то испарилась. Все поглядывали на Майка. Кто-то мимоходом бросал взгляд, кто-то приподнимал бровь, кто-то слегка наклонял голову: небольшие жесты, показывавшие, что от него чего-то ждут, на него надеются. Никто не задавал вопросов, все просто ожидали, что он совершит нечто такое, чего не сумеют остальные. Он был якорем во время шторма. Позднее, в полумраке прохода, Брэд потянул его за руку и тихо, встревоженно проговорил: - Он совсем плох, Майк. У Майка заныло в груди. - Знаю. - Он произнес это слово едва слышным шепотом, но казалось, что оно столь тяжело, что способно затопить все пространство. Брэд не спускал с него твердого, проницательного взгляда. - Так сделай что-нибудь. Он только тебя и слушает. Майку хотелось закричать: Да я уже пятнадцать лет пытаюсь что-нибудь сделать. Уже во второй раз. И этого все равно недостаточно. Но он лишь кивнул, так и не выдав тяжести, что на него давила. * Дни в студии тянулись нескончаемой чередой. Однажды Честер где-то задержался. Когда он пришел, вся его фигура выдавала напряжение, а взгляд, спрятанный за солнечными очками, он не отрывал от пола. Голос у него был огрубевшим от сигарет и бессонных ночей, и каждое слово было пропитано изнеможением. Остальные, наблюдая, как он устраивается в комнате после своего опоздания, лишь молча переглянулись. Когда они начали прорабатывать песни, напряжение стало осязаемым. Что-то было не так с ритмом. Ноты ломались и рассыпались там, где раньше этого никогда не случалось. Аккорды казались затянутыми, бит вступал раньше времени. Во всем - темпе, тональности, ритме - чувствовались небольшие нестыковки. В обычных условиях над ними бы просто посмеялись и легко исправили, но теперь ситуация заострилась. Атмосфера в помещении была напряженной, удушливой, казалось, что сама музыка затаила дыхание и только и ждет, когда же кто-нибудь разрядит обстановку. Раздосадованный Честер взорвался. Он так швырнул микрофон, что пол едва ли не завибрировал, и эхо, как сигнал об опасности, отскочило от стен. - Какого хрена ты вечно добиваешься совершенства, Майк? - грубым, обличительным тоном произнес он. За интонацией пряталась усталость и страх. А также та самая тоска, о которой никто не осмеливался заговорить вслух. Майк стиснул челюсти. Ему хотелось наорать на Честера в ответ, сразиться с тем, что он так ясно видел и что рвалось наружу. Но Майк заставил себя сделать вдох и сосредоточиться на том единственном, что он еще в состоянии был контролировать. - Потому что этого заслуживает музыка. И фанаты, - сказал Майк тихо, но напряженно, и чувствовалось, что то, что он хочет сказать, куда весомее этих слов. - И ты тоже этого заслуживаешь. Гнев Честера сменился стыдом и чувством изнеможения. Плечи у него задрожали, и он отвернулся. Остальные тихонько вышли, и комната внезапно показалась слишком просторной и пустой. В ней стоял лишь запах дыма и приглушенный свет флуоресцентных ламп. Молчание повисло между ними, словно хрупкий лист бумаги, который вот-вот порвут. Майк подошел к Честеру, стараясь не спугнуть его, и, сократив дистанцию, мягко положил руку на его поясницу. Прикосновение было едва ощутимым, но оба чувствовали, что в нем воплотился весь груз прожитых лет: невысказанные воспоминания, триумфы, и провалы, которые они делили на двоих. - Поговори со мной. Пожалуйста, - тихо, но твердо сказал Майк. В каждом слове чувствовалось терпение и понимание, свойственные ему как человеку, который знал Честера дольше, чем кто бы то ни было на целом свете. Ни малейшего осуждения, лишь тихое напоминание: Я рядом. Откройся мне. Честер провел рукавом по лицу, и пот, смешавшись с пылью, оставил на нем серый штрих. Он едва заметно вздрогнул и заговорил ломким, искренним голосом: - Когда я не кричу в микрофон, я не понимаю, кто я такой. А ведь я должен быть на седьмом небе от счастья. Успешная группа... семья... у меня хорошая жизнь... Но я несчастен. Мне кажется, меня просто не существует... без шума, без всего этого хаоса. Без всего того, что помогает мне почувствовать себя настоящим. Каждое слово вонзалось Майку в самую душу. Он осязал пустоту, которую описывал Честер, где-то в грудной клетке. Ее отголоски отзывались эхом во всем его существе. Ему хотелось протянуть руки, прорваться через всю эту ненависть к себе, страх и хрупкую маску, которую постоянно носил Честер. Не колеблясь, Майк ненавязчиво положил ладонь Честеру на спину, давая почувствовать свою поддержку. - Дело не только в группе, Честер, - тихо сказал он, выговаривая слова так, словно пытался укрепить ими почву у него под ногами. - Ты замечательный муж. Не сомневаюсь, Талинда тебя любит. На мгновение у него перехватило дыхание при звуке ее имени. Это было все равно что коснуться раны, которую он обычно не трогал. Он знал, что она любит Честера, видел это в тысячах мелочей, которые значили куда больше, чем любой шум. Но при произнесении ее имени в груди зашевелилась боль от истины, которую он молча носил в душе. О том, что любви, которую он испытывал к Честеру сам, любви, может быть, даже более сильной, не было места на этом свете. И все же он продолжал говорить, тихо, уверенно, бросая каждую фразу, словно спасательный трос. - Ты папа шести отличных ребятишек, ты хороший человек, друг, брат. Тебя не сцена делает полноценным, ты и так полноценный. Даже когда ты этого не чувствуешь. Эти слова, хрупкие, трепещущие, но искренние, повисли между ними. Майку хотелось заставить Честера поверить в них так же твердо, как верил он сам. Хотелось одной лишь силой своего голоса вновь развернуть его к свету. И тут Честер обхватил его руками, вцепился так, словно физическая близость могла защитить его от мира, хаоса, бесконечного страха, который его преследовал. Он молча и неутешно плакал, и его слезы пропитали футболку Майка. У Майка разрывалось сердце от смеси боли и решительности. На него навалилась вся тяжесть времени, осознание того, что даже близости и обещания быть рядом, возможно, недостаточно, чтобы предотвратить будущее. На мгновение он задумался над этой тяжелой, давящей мыслью, после чего оттолкнул ее. Только не сейчас. Не в этот раз. Майк склонил голову, прикоснулся ко лбу Честера своим, почувствовав его тепло, дрожь и уязвимость. - Я рядом. Я никуда не уйду, - проговорил он и поцеловал его в макушку. - Тебе не нужно тащить все это в одиночку. Никогда. Пока я жив. Честер сделал резкий вдох, схватился за него еще крепче, словно пытаясь запомнить, каково это, когда ты в безопасности, когда тебя видят и любят. Дрожь унялась, но слезы все лились. Впрочем, с ними пришло и облегчение, будто в стене, которую он так долго строил, едва заметно приоткрылась дверь. Он посмотрел на Майка и тихо, искренне сказал: - Спасибо тебе. Мой разум иногда заводит меня в странные места. Спасибо, что понимаешь меня. - Я буду рядом, - повторил Майк, и голос слегка дрогнул от искренних чувств. - Что бы ни случилось. Обещаю. Что бы там ни было в будущем. * Как-то ночью Майк сидел на краю кровати, уставившись на свое отражение в темном окне погруженной в тишину спальни. Анна крепко спала. Огни города слабо поблескивали, далекие, равнодушные. Мир крутился себе дальше, ничего не ведая о личных драмах. Время неумолимо шло, а собственные слова так и крутились в голове Майка: я буду рядом. Всегда. За несколько часов до этого он поговорил с Талиндой. Разговор был по душам. Она призналась исполненным переживаний голосом, что боится за Честера и не знает, сколько еще ей удастся сохранять спокойствие, не теряя самообладания. Они с Честером ссорились, обмениваясь колкими словами, а их взаимная любовь переплелась со страхом. Майк не знал, как именно сделает то, что нужно сделать. Не знал, когда это случится. Не знал, будет ли его путь ясным и прямым. Но он знал одно: нельзя дать огоньку души Честера погаснуть, если можно это упредить. Наплевать на эффект бабочки: он сможет переделать все, что только можно. Он сумеет спасти Честера, пусть даже это будет стоить ему всего на свете. Прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, Майк мысленно пообещал себе: на этот раз он не позволит страху, времени или неизбежности решать то, чем все закончится. Он будет бороться. Потому что есть вещи, которые стоят того, чтобы ради них нарушить правила. Есть люди, которые стоят всего на свете. Перед тем, как вернуться в кровать, он взял телефон и набрал короткое сообщение Талинде. Без предисловий и пояснений. "Если почувствуешь, что тебе слишком тяжело от переживаний за него, звони мне. В любое время. Пожалуйста". Он не пытался добавить ситуации драматизма, это была лишь упреждающая мера. И все же ему немного полегчало, словно данное обещание хотя бы отчасти воплотилось в жизнь. Экран вспыхнул. Пришел ответ от Талинды. "Спасибо, Майк. Не забуду. Ты такой заботливый. Береги себя". Он медленно выдохнул, помолившись про себя, чтобы она действительно не забыла это сделать, если подобный момент и впрямь наступит. * Время шло, как обычно: медленно, неравномерно, дни, ночи, недели и месяцы сливались друг с другом. Об обещании Майк не забывал. В тот день калифорнийское солнце палило нещадно, и все же в студии было холодно. Кондиционер шумел над молчавшими инструментами, которые, казалось, ждали, когда же на них сыграют, и микрофонами, которым не терпелось запечатлеть какие-нибудь искренние слова. Но Честер все не приходил. Майк сидел за пианино, не двигаясь, держа пальцы на клавишах. Он уже битый час таращился на одну и ту же последовательность аккордов и не мог заставить себя сделать что-то еще. Телефон лежал рядом, экран был темным. Он проверял его сто раз, надеясь и молясь, что придет сообщение, уведомление, что угодно. Честер опаздывал. Снова. Наконец-то дверь распахнулась, и Честер торопливо вошел в студию. Он взмок, и толстовка прилипала к спине, солнечные очки были подняты на лоб. Нервные, беспокойные движения, слабый запах алкоголя... Феникс прислонился к стене, скрестив руки на груди, и молча следил за ним с тревогой в глазах. - Чез, ты, кажется, не в порядке, чел. Честер рассмеялся, горько и отрывисто. - Ого. И тебе привет. Забыл сегодня захватить справку насчет состояния ментального здоровья. Феникс шагнул к нему и негромко, но твердо сказал: - Чем больше ты пытаешься от этого отшутиться, тем хуже. Брэд, Джо, Дэйв и Роб возились со своими инструментами, не глядя друг другу в глаза и делая вид, что очень заняты, чтобы не накалять обстановку. Они не знали, как поступить, что сказать. На мгновение усмешка Честера поблекла. В его глазах промелькнуло что-то беззащитное, но он тут же отвел взгляд, с трудом сглотнул и вновь попытался прикрыть бравадой правду, с которой не хотел сталкиваться лицом к лицу. Майк, стоявший неподалеку, почувствовал, как в груди словно что-то давит. - Извини, чувак, - наконец хрипло сказал Честер, перехватив взгляд Майка. - Пробки были жуткие. А может, я просто забыл, куда мне надо. - Он рассмеялся невеселым, отрывистым смехом. Майк видел, как Честер ввалился в студию, и привычная ноющая боль поселилась внутри. Он заставил себя улыбнуться, но получилось неважно. - Ну, теперь ты здесь. Это главное. Честер передернул плечами, тяжело повалился на диван так, что подушки под ним сплющились. - Ага, как же. Майк медленно выдохнул, провел рукой по волосам, стараясь задавить чувство тревоги в груди. - Рад, что ты пришел. Между ними повисла тишина, такая густая, что стало душно. Ее нарушал лишь приглушенный шум кондиционера. Майку хотелось встряхнуть Честера, сказать: разве ты не понимаешь, что происходит? Но он знал, как уязвим Честер, с какой легкостью неподходящее слово или взгляд могут заставить его еще глубже зарыться в свою скорлупу. Они начали репетировать, но все шло через пень-колоду, не хватало обычной непринужденности. Брэд, сжав зубы, пытался скрыть раздражение, но оно давало о себе знать, несмотря на старания. Феникс то и дело метал в Честера тревожные взгляды, но ничего не говорил, словно пытаясь выразить молчанием то, чего нельзя было высказать словами. Джо вел себя так, будто все нормально, но его выдавала напряженность. Он двигался уверенно, но постоянно бросал взгляд на Честера, понимая все то, о чем не говорили вслух. Роб с самым мрачным выражением лица сидел за ударными, скрестив руки на груди, и наблюдал за Честером. Груз невысказанных слов висел в воздухе, подобно дыму. К концу репетиции музыка показалась им выхолощенной, как будто сами ноты отдавались эхом в пустоте, повисшей между ними. По одному парни выходили из студии. Закрывалась дверь, затихали шаги, и наконец остались только Майк и Честер. Майк положил гитару и сел рядом. - Поговори со мной. Честер нервно рассмеялся. - О чем? О том, как я кругом облажался? О том, что у меня голова - все равно что тюрьма, из которой невозможно сбежать? О том, что всем кажется, будто я в порядке, потому что по-прежнему могу орать со всей дури на сцене? Майк с трудом сглотнул. - О своей боли. Этого довольно. Честер повернул голову, посмотрел Майку в глаза. Его взгляд был стеклянным и изможденным. - Не думаю, что смогу продолжать, Майк. Я чертовски устал. Каждый день ощущение такое, что я таскаю на себе цепи. А все на меня смотрят и ждут, когда же я свалюсь. Майку казалось, что где-то в горле кипит огонь. Он протянул руки, взял дрожащие ладони Честера в свои. - Не надо таскать эти цепи в одиночку. Давай я тебе помогу. Пожалуйста. Честер вздрогнул и покачал головой. - Ты и так тащишь на себе слишком много. Группу, семью, меня. Ты меня столько лет поддерживаешь. А я просто... балласт. - Не балласт ты, - резко возразил Майк и крепче сжал его ладони. - Ты не балласт. Ты - причина, по которой эта группа вообще существует. Тебе удается достучаться до людей, которым не помогло ничто другое. Ты столько раз меня спасал, даже не представляешь, сколько. И миллионы других людей ты тоже спас. Хочешь - верь, хочешь - не верь. Честер моргнул, и слеза скатилась по его щеке. - А почему ж я себя самого спасти не могу? Этот вопрос пронзил Майка насквозь. Ему хотелось ответить, дать Честеру надежду, но истина колола грудь изнутри, как стекло. Он не знал, как это сделать. Не знал, что еще можно предпринять. Поэтому он сделал единственное, что можно было сделать: притянул Честера к себе и обнял, как будто одними лишь руками был в состоянии не дать ему развалиться на части. Какое-то время они сидели в такой позе. Честер дрожал, а Майк помалкивал, чувствуя, как над обоими нависает груз прожитых лет. Наконец Честер шепотом проговорил: - Ты не можешь мне помочь, Майк. Я уже слишком далеко зашел. Майк отстранился и взял его лицо в ладони. - Не говори так. Ты ведь все еще жив. А пока ты жив, есть надежда. И как бы низко ты, по твоему мнению, ни упал, я никогда не перестану за тебя бороться. Губы Честера дрогнули, и он слабо улыбнулся. - Ты слишком ко мне добр. Искренность между ними была осязаемой. Взгляд Честера смягчился, и он погладил ладонь Майка, без слов выражая свою благодарность и нечто еще более глубокое, то, чего ни один из них ни разу не осмелился назвать по имени. Но это мгновение миновало. Честер отдернул руку, вскочил на ноги, агрессивно вытер слезы дрожащими ладонями. - Мне надо покурить. А может, и выпить. Нельзя же просто рассиживаться тут... Честер ушел, захлопнув дверь, а Майк беспомощно смотрел ему вслед. Тишина, наставшая после этого, так и навалилась на него, тяжелая, удушливая. Через несколько минут Честер вернулся с открытой бутылкой пива в руке. Майк выдохнул и провел рукой по волосам. - А я думал, ты бросил пить. Честер посмотрел ему прямо в глаза и едва заметно усмехнулся. - Ты что мне теперь, вместо мамочки? Как знаешь, но мамаша у меня уже есть. Она, конечно, так себе... как и вся моя жизнь, впрочем. Майк прислонился лбом к прохладной древесине пианино. Он обещал самому себе, что все изменит, предотвратит трагедию, спасет Честера любой ценой. Но вот он, 2017-й, и судьба вновь ускользает у него из-под пальцев. И все же нельзя было сдаваться. Он выпрямился, подошел к Честеру. - Только не при мне, Чез. Не пей, когда я рядом. Пожалуйста. Честер долго и молча смотрел ему в глаза, потом устало пожал плечами и вручил ему свое пиво. - Пока, Шинода. Спасибо, что тебе не пофиг. Он развернулся и вышел, а Майк так и остался стоять с тяжелым сердцем. Эхо шагов затихало в тишине. * Той ночью Майк сидел один на диване, не выпуская телефона из рук, а приглушенное освещение отбрасывало длинные тени на стены. Он медленно листал старые фотографии, и каждая из них отзывалась в сердце. Ранние годы, 2000-й, 2004-й, 2008-й, вечно смеющиеся лица, бардак за кулисами, музыка, проходящая через все красной нитью. Широкая и безоглядная улыбка Честера, его рука на плече Майка, ясные, шаловливые глаза уверенного в себе человека. Такой резкий контраст с тем, кем он в итоге стал. Связь, которую они построили и пронесли через все туры, альбомы, любовные страдания и победы, в ту ночь казалась хрупкой, словно могла порваться от малейшего прикосновения. Майку было тяжело. Вокруг так и роились воспоминания: первый раз, когда Честер рассказал ему о своих страхах; поздние сессии в студии, сменявшиеся доверительными разговорами; молчание, разделенное на двоих, которое выражало больше, чем любые слова. Он помнил то обещание, что дал себе много лет назад: я спасу его. Я изменю будущее. Эти слова эхом отзывались у него в голове. Но тут же они сменились мрачной мыслью: эффект бабочки неумолим. Каждый выбор влек за собой последствия, каждое вмешательство было рискованным. А может, то, что он пытался удержать Честера на плаву, на самом деле лишь толкало его по наклонной? Может, Майк совершил ошибку, исправить которую было уже невозможно? Да и существует ли вообще способ спасти Честера?