Разбитое зеркало

      Кофейня маленькая. Слишком маленькая. Настолько, что спрятаться негде. Стеклянные стены, словно жестокие папарацци, преследующие в каждом уголке света, окружают вжимающегося спиной в стенку стола Чимина. Он старается всхлипнуть тихо. Так, чтобы даже муха, если что, не услышала. Чтобы не услышал никто. Не почувствовал, не догадался. Ему кажется, стоит пошевелиться, он узнает. Ему кажется, он еще там. Стоит за стеной на улице и с извращенным удовольствием наблюдает.       Чимин ненавидит свою слабость. Ненавидит свои жалкие попытки дать отпор, свое неумение использовать полученные в детстве навыки по тхэквондо. Потому что, стоит ему только его увидеть, он забывает даже свое имя.       Чимин не знает, почему все еще остается в этой кофейне. Почему чувствует себя прикованным. Он может уйти. Не хочет?       Обычно все не так плохо. Обычно он не такой жалкий и не позволяет себе плакать, прячась под стойкой в пустом помещении. Сегодня все иначе. Сегодня в очередной раз рухнули мечты. Маленькие, хрупкие, как бабочки, которым не дали взлететь. Он не дал.       Чимин его ненавидит?       Ненавидит, конечно.       И боится.       Боится, как школьник, над которым издевается старшеклассник.       Чимин думал, во взрослом возрасте такого не бывает. Думал, что насмешки остаются в детстве, но сталкивается с ними в двадцать один.       Двадцать один, черт его дери! Не одиннадцать!       Стыдно.       И все же слезы капают одна за другой, пока взгляд безотрывно смотрит на залитую оранжевой краской стену.       Там должен был быть его рисунок. Там был его рисунок. Всего несколько часов назад. Пока он его не уничтожил. Не стер как что-то мерзкое и недостойное существования.       Сейчас Чимин сидит и задается проклятым вопросом, который ненавидит. «А был ли он достоин?»  Может, действительно оказался недостаточно хорош?       Чимин не должен так думать. Не должен ассоциировать ценность своего творчества с мнением того говнюка, который уже семь месяцев поганит ему жизнь. Но он уже привык. Стал проклятой жертвой, которая безропотно сносит издевательства и унижения. Которая почему-то не уходит. Мазохист чертов.       Чимин знает почему. Из-за того мальчика, которого отчаянно пытается отыскать последние месяцы. Мальчика, который вырос и уже его даже не помнит.       Наверное, он никогда не стоил того, чтобы его запоминать.       Чимин неспешно поднимается и, развязывая испачканный в краске фартук, проходит к раковине. Даже в отражении в черной кофеварке Чимин находит свой жалкий заплаканный вид. Противно. Наверное, надо все это закончить. Чимин думал об этом много раз. Много раз мысленно толкал себя написать заявление на увольнение, высказать гаду все претензии и уйти с гордо поднятой головой, но его всегда что-то останавливает, и признаться в том, что именно, тоже стыдно. Потому что причины такие же жалкие, как и он сам.       На самом деле, Чимин удивлен. Он никогда не был особо популярен, часто был одинок. Переехавший в совершенно иную страну, почти не знающий язык, он с трудом заводил друзей. Оттого ценнее был тот мальчик — второй и последний кореец в детском лагере, который просто улыбнулся ему и начал показывать свои комиксы. Тогда Чимин впервые за все время в США ощутил себя дома. Подумал, что сможет прижиться.       Но мальчик пропал, и Чимину осталось только искать его в соцсетях, пока наконец, спустя несколько лет, не нашел.       Черт, лучше бы не находил.       Чимин совсем не такой с другими. Он не мямля и не тряпка. Годы одиночества и издевательств закалили его и научили давать отпор или игнорировать, и только этому простому баристе удается снова погружать его в пучину комплексов, оставшихся в средней школе. Именно это удивляет — то, как легко тот пробирается ему под кожу, заставляя сжиматься.       А потом он просто улыбается (не Чимину, конечно), и Пак все забывает. Все обиды, все недовольства. Все. Он видит только солнечный свет в лице одного человека и готов терпеть издевательства еще долго.       Чимин знает, насколько очевиден. Что иногда перестает даже дышать, когда его взгляд случайно падает на мощную шею и начинает рассматривать мышцы или останавливается на кадыке. Чимин знает, что изучил лицо баристы до мельчайших деталей. Что выучил каждую родинку, каждый мелкий шрамик. Что может отличить, когда он искренен, а когда лжет. Что отчаянно ловит моменты той самой огромной лучезарной улыбки, которая так невероятно редка и почти всегда неискренна. Чимин ненавидит это тоже. Что от того доброго мальчика не осталось ничего.       А еще ненавидит, что бариста знает, как Чимин к нему относится. Что именно поэтому так его презирает и называет «педиком» в стране, где гомофобия порицается. Но ради Чимина он рискует, потому что дать Паку знать, какого он о нем мнения, важнее, чем обезопасить себя от возможного осуждения.       Чимин ненавидит, что не может уйти. Что все больше теряет силы на то, чтобы закончить эту бессмысленную идиотскую пытку. На что он надеется? Что его наконец сломают так, что просто не получится встать и вновь пойти следом? Почему-то Пак уверен, что однажды это случится. Знает, потому что иначе его нездоровую одержимость не вылечить.       Чимин убирается еще около полутора часов. Отмывает стену, пол, мебель. Раскладывает все по местам, а потом запирает кофейню, надеясь, что босс не узнает о его унижении. Как именно он объяснит ему отсутствие рисунка, еще не придумал, но точно что-нибудь подыщет.       Идя домой по морозной темной улице, Чимин снова думает, что ему стоило вернуться в Корею вместе с родителями. Что вместо того, чтобы глупо надеяться на оживление прошлого, должен был смотреть в будущее. Но нет, когда мама и папа собрались домой, он как раз (снова) отыскал в соцсетях своего давнего друга и решил, что на этот раз все же с ним встретится. Нашел место его работы, пришел на собеседование, но тот не узнал его ни с первого взгляда, ни с десятого, ни даже тогда, когда Чимин спросил про лагерь.       Эпопея со сталкерством тоже вышла превосходная. В лагере они обменялись лишь именами и фамилиями, больше ничем. В конце концов, им было двенадцать и аккаунтов в соцсетях у них просто не было. Чимин еще долго задавался вопросом, почему не узнал номер телефона, но ответа не находил. Казалось бы, они потеряли связь и должны были забыть друг о друге, но Чимин всегда помнил светлого лучезарного мальчика, который обожал играть в спортивные игры, читать комиксы и рисовать. Все это они делали вместе и казались отличной командой. Лучшими друзьями.       Поэтому, как только у него появилась первая страница в соцсети, Чимин принялся искать. Не нашел. Но не забыл. Поиски таинственного Чон Чонгука стали для него неким ритуалом, целью, достижение которой казалось все более призрачным. Но Пак продолжал. Просто по привычке. Искал уже не по имени, а через всевозможные места: школы, секции, друзей. Они даже не в одном городе жили, и Чимин понятия не имел, оставался ли Чонгук с семьей в Остине или перебрался куда-то еще.       Оказалось, перебрался. Чимин нашел его случайно, в выпускном классе старшей школы, листая список участников соревнований по боксу. Нашел даже не по имени, по лицу. Увидел, и его прошибло. Так больно, что сердце тут же подскочило и застучало сильно и быстро, отчего грудная клетка ходуном ходила. Нью Йорк. Огромный Нью Йорк и огромный Чонгук, который выглядел совершенно иначе. Сильным, уверенным в себе, серьезным. Опасным.       Но в соцсетях Чимин его опять не нашел. Все изменилось через пару лет, когда Чимин, мониторящий соревнования по боксу, наткнулся на фотографию, где кто-то отметил участников. И так, через пару друзей Чимин вышел на Джей Кея — сурового, накаченного парня, усыпанного татуировками и обитающего в Чикаго. Даже учащегося там в университете. И когда родители бросили Сан Франциско, чтобы вернуться в Пусан, Чимин покинул дом, чтобы отправиться в Чикаго.       Чимин не учился в университете. Он всегда был умным, но недостаточно великолепным для получения стипендии и недостаточно богатым для оплаты учебы самостоятельно. Поэтому Пак пообещал, что накопит на колледж сам, а это, как он решил, можно делать в любом городе. И вот двадцатилетний парень прибыл в кафе на окраине Города Ветров и уже семь месяцев как торчит там. Торчит, прожигая жизнь в надежде на невозможное.       На улице ужасно холодно. Пар вылетает изо рта, нос кутается в толстый шарф, но ноги все равно бредут медленно, обессилено. Чимин вдыхает полной грудью, надеясь, что ветер прочистит ему мозги, и пешком идет до дома — крохотной съемной квартиры на третьем этаже ничем непримечательного дома. Поднимается по внешней лестнице, отпирает тяжелую старую дверь и ступает внутрь — в место, встречающее его темнотой, холодом и жалобным кошачьим мяуканьем. Лучик — его единственный друг в этом городе, который нашел его сам: уселся дождливым вечером под лестницу и требовал, чтобы его забрали в тепло. Чимин забрал, потому что он, в отличие от Джей Кея, не жесток к тем, кто просит немного внимания.       Чимин включает отопление, снимает куртку, переодевается и тут же заваливается под теплое одеяло, прячась от сурового мира. Воспоминания атакуют сразу. Приходят изображениями, звуками, телесной памятью. Чимин сжимается и жмурится, стараясь выдавить их из головы, но ничего не выходит. Картинка за картинкой впиваются в разум, будто жала.       А ведь начиналось все так хорошо. Чимин закончил смену, проводил остальной персонал и уселся у каменной стены, окруженной цветами. Остальная кофейня выполнена в ином стиле: полна черного металла, стекла и древесины. Современное, суровое здание, привлекающее профессионалов. Но одна его стена стала пристанищем цветов в горшках и неким островком зелени, оазисом в пустыне, отчего прекрасный пейзаж на ней просто напрашивается. Поэтому менеджер и хозяин заведения решили ее разукрасить, а когда Чимин упомянул, что увлекается рисованиям, с радостью отдали оформление в его руки. И вот он накупил красок, кистей и остальных необходимых материалов и уселся на деревянный пол, размышляя, с чего начать.       Чимин решил, что, если рядом есть зеленые растения, не лишними станут и цветы с бабочками, поэтому принялся за их изображение. Нарисовал задний фон из травы и неба, приступил к зелени, занялся цветами и даже успел посадить на один из них бабочку, когда задняя дверь хлопнула, и Чимин удивленно обернулся. Кто-то недолго копошился в раздевалке, а потом в зал вышел Джей Кей, облаченный в спортивные штаны и борцовку. Потный и запыхающийся.       Чимин замер. Он даже не знал, что сказать, внезапно оказавшись с Джей Кеем наедине. Они почти никогда не оставались вдвоем, потому что Чон его на дух не переносит, и сейчас тоже выглядел более раздраженно, чем растерянно. Закатил глаза, скрестил на груди руки и спросил:          — Ты почему все еще здесь?       Чимина обдало волной холода. Одного взгляда стало достаточно, чтобы опустить на место, из которого он каждый раз старательно выкарабкивается.       — Питер попросил меня расписать стену.       Чон скривился.       — Прелестно.       Сарказм сочился, как яд, и Джей Кей тяжело вздохнул, заставляя Чимина чувствовать себя настолько неуютно, что тут же захотелось уйти. У этого баристы есть удивительная способность унижать человека одним взглядом, которую он не стесняется использовать на Чимине. Пак никогда не мог понять, чем провинился.       — Что я тебе сделал, что ты ко мне так относишься? — все же спросил он обессилено. Ему правда надоело играть в эту глупую игру. Почему бы было просто не поговорить, как взрослые люди, а не подростки в средней школе?       Джей Кей приподнял брови, явно удивленный непривычной смелостью Пака, а затем прищурился. Как собирающийся напасть тигр.       — Меня раздражают такие, как ты, — буквально выплюнул он.       — Представители ЛГБТ? — сморщился Чимин. Мысль о том, какой все же Чон ублюдок, настойчиво стучалась в его разум. Как он вообще умудрился проникнуться к нему симпатией? — Тебе что, какой-то гей сердце разбил?       Чимин усмехнулся, язвительно, несвойственно для себя, а потом поднялся с пола и прямо посмотрел на обидчика.       — Заткнись! — прорычал Джей Кей. — Меня тошнит от всего, что связано с тобой.       — Потому что я захотел с тобой подружиться? Это впервые? Не могу представить, чтобы ты хоть кому-то нравился.       Чимин бил отчаянно, жестоко, не соблюдая границ. Бил, чтобы скрыть свою слабость, чтобы спрятать боль за безразличием, а унижение — за достоинством. Он никогда не опускал так кого-то. Чонгука — тем более. Но Чонгука рядом с ним уже не было. Был Джей Кей.       — Подружиться? Ты хотел меня трахнуть, а не подружиться, — кривясь, сквозь зубы произнес Чон. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Меня всего выворачивает от этого взгляда.       Чимин даже не знал, как стоял. Как не пошатнулся под потоком помоев, что выливал на него человек, которому он по глупости отдал свое сердце. Как такое вообще могло получиться? КАК?! В тот момент он совершенно не понимал. По телу прокатывали разряды ненависти и такого раздражения, что Чимин сжал кулаки. Он впервые захотел ударить этого мерзавца.       — Не волнуйся, с этим покончено, — выдавил Пак. — Мне не нравятся ублюдки.       Он в это верил. На самом деле верил в то, что Джей Кей больше не будет вызывать в нем ничего, кроме презрения. Закончили с добрыми намерениями и нежными чувствами. Они казались нелепой глупостью, чем-то жалким и смешным.       Но на его ответ Джей Кей лишь усмехнулся, и Пака это взбесило еще больше. Не верил.       — Не много ли ты о себе возомнил? — Чимин из последних сил старался выглядеть хоть немного уверенным и спокойным. Сложил руки на груди, приподнял бровь, перенес вес на одну ногу. Пожалуй, он редко был настолько похож на карикатурного гея, как в тот момент. Но ногти впивались в кожу руки, а зубы прикусывали язык.       — Если докажу, уволишься?       — Еще чего!       — Значит, ты за свои слова не отвечаешь? Мерзкий, скользкий лжец…       — Что ты можешь доказать?! — повысил голос Пак. Он начинал срываться. Ноги дрожали, внутри вибрировало от ярости и переживаний.       А потом Джей Кей сделал к нему резкий шаг, схватил за горло, словно котенка, и впечатал в стену. Чимин почти повис в его руках и поднял взгляд, только когда Чон отпустил. Но не отошел. Остался горой прямо перед ним, прожигая суровым взглядом и обжигая силой. Он все еще был потным. Открытые бицепсы приковывали внимание, и взгляд невольно скользил вниз по татуировке. Почти целому рукаву. Еще недоделанному, но уже впечатляющему. Широкая горловина открывала вид на накаченную грудь, и именно туда приходилось смотреть опустившему взгляд Чимину. Он стоял у стены, зажатый с двух сторон, и с опаской вдыхал мужской запах, ощущая, как все его тело реагирует совсем не так, как ему бы хотелось.       Наверное, он был мазохистом. Сам не понял, как стал. Пропустил какую-то травму, не заметил странные наклонности. Потому что иначе Пак не мог объяснить тот факт, что у него в паху наливалось даже в такой момент, в котором не должно было быть абсолютно ничего сексуального.       НИЧЕГО.       И Чон это знал. Чувствовал. Потому что вдруг поднял ладонь и просто коснулся руки выше локтя. Просто положил теплую — обжигающую — ладонь, пуская мурашки по всему телу, а потом чуть склонился к шее, и Чимин поплыл. Так, как никогда прежде.       Он понятия не имел, почему так реагировал на этого недостойного человека, но объяснение все равно бы его в тот момент не спасло.       Когда рука Чона накрыла его член, Чимин вздрогнул, но не смог ни отстраниться, ни возмутиться. Джей Кей усмехнулся. Прямо ему на ухо, опаляя жарким дыханием.       — Господи, ты просто жалок.       Чимин это знал. Он, черт его дери, в тот момент чувствовал это так остро, как никогда в жизни. Он был готов подписаться под вердиктом проклятого Чона.       И ненавидел их обоих.       — Убирайся с глаз моих, мерзкий извращенец, — выдавил Джей Кей, но Чимин не проглотил очередное оскорбление. Вместо этого он оттолкнул от себя Чона с такой силой, что тот ударился о стойку напротив.       — Еще чего! Я не доставлю тебе такого удовольствия, ублюдок! — прокричал Пак. — Не нравлюсь? Вали сам!       Чон вместо того, чтобы снова схватить или ударить, отвернулся, сделал пару шагов и пнул банку с краской так, что она ударилась о стену, заливая большую часть рисунка ярко-оранжевым цветом.       Чимин же не нашел ничего лучше, чем кинуть в Чонгука кофейной чашкой. Он хотел бы разбить о его голову ту самую банку, но под рукой оказалась только белая штучка, кои в изобилии стояли на полке. Чонгук увернулся, но чашка разбилась о стену и полоснула осколком кожу руки ниже локтя. Прямо по недоделанной татуировке.       Чонгук резко втянул в себя воздух и схватился за порез, тут же возвращая убийственный взгляд на врага.       Да, именно ими они теперь были.       А Чимин просто стоял, не понимая, как все дошло до насилия. Не понимая ничего.       На удивление, Джей Кей не ответил. Не ударил, не оскорбил. Он просто ушел. Сначала в подсобку, а потом хлопнул задней входной дверью. Тогда Чимин наконец рухнул, поддавшись трясущимся ногам. Буря эмоций подчиняла и поглощала, не позволяя даже думать, и Чимин просто заполз под стойку, обхватил руками колени и наконец расплакался.       Так прошел его день.       Чимин хочет уволиться и наконец все закончить. Действительно хочет, но потом вспоминает слова Чона и понимает, что ни за что не доставит ему такого удовольствия. Не покажет себя слабым вновь. Не сдастся. Не проиграет.       Он не знает, с кем сражается. Возможно, с самим собой, но выиграть намерен. Возможно, тогда он сможет окончательно излечиться. А пока слова Джей Кея подействовали на него, словно ледяной душ. Привели немного в чувства.       //       Свою новую жизнь Чимин начинает с опоздания. Влетает в кафе за минуту до начала смены и не смеет смотреть никому в глаза. Питер лишь хмурится, когда Чимин слегка задевает его плечом, а другая официантка Грейс отшатывается с дороги. Все еще пока в подсобке, рядом со своими шкафчиками, и Чимин начинает стремительно переодеваться, поглядывая на висящие часы.       — Что с тобой? Проспал? — удивляется Питер. Он всегда был довольно доброжелателен к Чимину, но считал его неким неудачником, чему Пак совершенно не удивляется. Все в этом месте таковым его считают, он сам себя так поставил.       — Нет, простите, пробки, — бормочет Чимин.       — Ты разве не рядом живешь? — уточняет Грейс, и Пак впервые жалеет, что рассказал кому-то о себе.       — У меня были занятия.       Чимин даже переодеться не успел, а потому под курткой у него белое кимоно.       — Ты же тхэквондо занимаешься, да? — произносит Питер, на что Пак кивает. — Ладно, переодевайся, не спеши, Грейс справится без тебя первые пять минут.       Все выходят, и Чимин выдыхает, наконец позволяя себе немного замедлиться. Он работает помощником в студии уже почти полгода, и двух зарплат вполне хватает на жизнь. Без второй работы Чимин никогда не смог бы накопить на колледж, даже несмотря на то, что родители тоже стараются помогать.       Спустя пару минут Пак наконец причесывается и повязывает фартук на чистую черную рубашку, а потом выходит в зал, готовый встречать посетителей улыбкой. Но тут же натыкается взглядом на широкую спину, и дыхание застревает в горле, напоминая о суровой реальности. Всего ненадолго. Всего на чуть-чуть Чимину удалось забыть о существовании особой реакции на Джей Кея. О том факте, что тело по-прежнему предает его какими-либо эмоциями, кроме раздражения. Конечно, Чимин знает, что Джей Кей тоже никогда не опаздывает, и должен был быть морально готов к встрече. Но сколько бы он ни думал о вчерашней ссоре, подготовиться не смог. Не смог даже определить, что, если его не было в подсобке, значит, он в зале, на своем законном месте у кофе-машины. В такой же черной атласной рубашке, высокий, красивый и невероятно профессиональный. А еще грубый и отвратительно вкусно пахнущий. Как всегда.       Джей Кей на его появление не реагирует никак. Игнорирует, и Чимина впервые радует его холодность. Потому что его огонь вчера чуть не спалил их обоих.       — Ты так и не приступил к рисунку? — интересуется вдруг Питер, и Чимин косится на оранжевую стену. Вчера он лишь ее закрасил.       — Я начал. Но решил, что могу сделать лучше. Приступлю в ближайшее время.       Чимин понятия не имеет, что может нарисовать на месте, ставшем символом его унижения. Что может выдать, кроме изображения жестокого убийства. Поэтому решает, что ему нужно вдохновение, для чего отлично подойдет проходящая на неделе выставка молодых художников. Обычно они всегда полны свежих, смелых идей, и Чимин надеется, что те натолкнут его на интересные мысли.       На удивление, день проходит спокойно. Джей Кей продолжает делать вид, что Чимина не существует, и поднимает на него глаза всего один раз, когда отдает чашку для посетителя почти прямо в руки. Взгляд Чимина при этом падает на закатанный рукав рубашки и порез, оставшийся от его вчерашней несдержанности.       Джей Кей заслужил. Несомненно, заслужил. Но Чимин никогда не считал насилие приемлемым способом решения проблем. Ему не жалко мерзавца, получившего по заслугам, но он понимает, что не хочет превращаться в того, кто считает нормальным поранить другого.       Поэтому в душе Пака упрямо поселяется чувство вины. В конце концов, Джей Кей никогда не причинял ему физического вреда, а Чимин, как истеричка, решил кидаться чашками.       Чимин долго думает, что делать с этим противным чувством. Сначала пытается отогнать его, убеждает себя, что Джей Кей не заслужил извинений (кроме того, скорее всего, в ответ Чон его просто пошлет), но потом приходит к выводу, что должен принести их ради себя. Ради сохранения собственных моральных принципов.       Однако пока Чимин собирается с духом, Джей Кей уходит домой, и какая-то часть Пака с облегчением выдыхает. Сам он бежит на очередной урок тхэквондо, а затем, наконец переодевшись в нормальную одежду, отправляется в музей.       Чимин долго бродит по двум отданным под выставку этажам, пытаясь найти хоть что-то, что может его заинтересовать, но в результате разочарованно признает, что этого не произошло. Выставка кажется скучной, и, выйдя с нее, Чимин с большей радостью отправляется в кафе.       Внутри просторно и светло. Чимин обожает атмосферу библиотек и галерей, поэтому глубоко вдыхает легкий аромат древесины и окидывает взглядом зал. Он залит светом. Люди сидят за столиками, читая или увлеченно разговаривая, а Чимин застывает. Прирастает глазами к сидящему у окна парню и таращится, пытаясь рассмотреть то, что, кажется, мерещится.       Потому что он видит Джей Кея. Но совсем не Джей Кея. Не того человека, с кем работает последние семь месяцев. Не грубого, уверенного в себе, устрашающего парня, который неизменно одет в черное. Нет. За столом сидит парень в голубом свитере, и Чимин не может признать в нем баристу. Это точно Джей Кей: та же прическа, то же телосложение. Лицо, конечно, то же. Но энергетика совершенно иная. Он излучает странную мягкость. Она сквозит в его движениях, взгляде, виде. Чимин не понимает, что происходит. Неужели за пределами злополучной кофейни Джей Кей такой? Тот самый парень, с которым он познакомился в лагере?       У такого Джей Кея хочется попросить прощения.       Поэтому Чимин засовывает руки в карманы джинсов и неуверенно проходит к столику.       — Привет, — говорит он спокойно, привлекая внимание Чона, и тот поднимает на него глаза.       Какие глаза… Глубокие, темные, завораживающие… и выражающие абсолютное непонимание.       — Привет? — отвечает мягко он, и Чимину кажется, что даже голос звучит иначе.       — Я не стану тебя беспокоить, — на выдохе произносит Пак. — Просто хотел извиниться за вчерашнее.       Чон смотрит на него круглыми глазами, а потом поджимает губы и растягивает их в неловкой улыбке. Чимин не может оправиться от шока. Джей Кей никогда ему не улыбался. Никогда. Даже так снисходительно.       — Мне кажется, ты думаешь, что я Джей Кей, — говорит вдруг Чон, и Чимин хмурится, переставая понимать хоть что-либо. — Я не он. Я Гук, его брат.       — Что? — вырывается против воли. Несвойственно низким голосом.       Брат? У Джей Кея есть брат?       — Я не знал, что у него есть брат.       Вдруг в голове начинает трещать, словно от разряда тока. Все постепенно обретает смысл, и настойчиво стучится одна мысль.       — Да, мы близнецы, как видишь, — улыбается Гук, и Чимин не может насмотреться.       Как он вообще мог подумать, что это Джей Кей? Парень перед ним совершенно другой. Приветливый, светлый, добродушный, простой. Такой, каким Джей Кей не был никогда.       Пак усмехается, зачарованный Гуком, и тот вдруг пристально в него всматривается.       — Мне кажется, или мы знакомы? — спрашивает он, и та самая настойчивая мысль в голове начинает буквально орать.       Сердце уносится, и Пак шумно вдыхает.       — Я Чимин.       — Чимин, — повторят Гук ласково и пораженно усмехается. — Чимин! Ты меня не помнишь? Мы были с тобой в лагере.       Мысль смолкает. Ее наконец услышали.