Сделай секретом.

Они двигались молча, постепенно переходя на быстрый, рваный шаг лишь тогда, когда надрывный, режущий слух гул полицейских сирен окончательно захлебнулся где-то далеко позади, растворившись за массивными стенами из старого кирпича и холодного бетона. Город стремительно, слой за слоем, менял свое привычное обличие: на смену залитым искусственным светом проспектам приходили плотные, задыхающиеся от собственной тесноты жилые кварталы. Здесь высотки давили своей колоссальной массой, а ритм жизни казался лихорадочным, почти болезненным. Неоновые вывески дешевых закусочных и закрытых лавок моргали над головами, точно воспаленные, давно не видевшие сна веки; колючий ночной воздух был пропитан влагой и отчетливым привкусом окисленного железа. Казалось, весь мир только что прошел через очищающий ливень или через чью-то тяжелую, невысказанную вину. Уильям отчетливо ощущал, как в коленях зарождается предательская, изматывающая дрожь — результат гремучей смеси из физической боли, накопленной за день усталости и того странного, почти унизительного чувства зависимости от человека, идущего впереди. К Харрису — или Джону, как тот сухо и коротко представился патрульным всего полчаса назад — Уильям испытывал сейчас невозможный, парадоксальный спектр эмоций, которые никак не желали складываться в единую картину. Джон шел впереди с пугающей легкостью, словно и не было той кровавой потасовки. Из его разбитого носа всё еще сочилась темная кровь, медленно стекая по подбородку и пачкая воротник, но он даже не делал попытки ее стереть. Это выглядело как сознательный, вызывающий жест: он будто хотел, чтобы случайные прохожие видели этот след насилия на его лице, видели и в ужасе отводили глаза, не смея даже на секунду задержать на нем взгляд. — Ты вообще уверен, что мы не кружим по подворотням? — Уильям наконец нарушил тяжелое молчание, в котором отчетливо слышалось лишь их собственное сбивчивое дыхание и шорох подошв по сухому асфальту. Его голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы, сорвавшись на хрип в самом конце фразы. — Отрадно знать, что твоя тревожность — по-прежнему главный центр мироздания, — лениво, почти небрежно бросил Харрис через плечо, даже не притормаживая. В его интонации сквозило равнодушие, что раздражало больше, чем открытая грубость. Уильям с силой зажмурился и закатил глаза, едва не споткнувшись о щербатый выступ тротуара. — Я просто не горю желанием рухнуть от потери крови где-нибудь между мусорными баками только потому, что ты из принципа решил сэкономить на такси, — пробурчал он под нос, чувствуя, как пульсирует каждая ссадина. — Любое такси в этом районе — это лишний отпечаток. Камеры, фиксация номеров, свидетель в зеркале заднего вида, — Харрис на секунду чуть повернул голову, и в его глазах, подсвеченных синим неоном вывески, на мгновение вспыхнула холодная насмешка. — Ты сам изъявил желание «идти со мной», когда жареным пахло особенно сильно. Я не подписывался обеспечивать тебе транспорт бизнес-класса. — Я хотел не оказаться в наручниках, это всё-таки разные вещи, — раздраженно выдохнул Уильям, потирая ноющее плечо. — Не изводи себя. Ты удивишься, но полиция в этом городе редко устраивает охоту на студентов, за которыми стоят деньги и правильные семейные связи, — спокойно, почти философски ответил Харрис. Уильям скептически хмыкнул, пытаясь уловить хоть каплю скрытого смысла в его словах. — Означает ли всё это, что ты помогаешь мне просто по доброте душевной? — Понятия не имею, — Харрис сам того не ожидая коротко усмехнулся, и в этой мимолетной улыбке проскользнуло нечто живое, выбившееся из его привычного образа ледяного отчуждения. Они свернули во двор, плотно зажатый между двумя исполинскими жилыми башнями из зеркального стекла. Пространство внутри казалось абсолютно вымершим, вырванным из контекста живого города: безупречно ровные дорожки, аккуратные, подстриженные словно по линейке деревья и пугающе правильная геометрия света, падающего от диодных фонарей. Объективы камер наблюдения бесстрастно следили за ними сверху, напоминая пустые, лишенные век глазницы. Эта атмосфера до боли напоминала институтские коридоры, но здесь она приобретала иной, куда более неприятный оттенок. Харрис уверенным шагом подошел к боковой, почти незаметной двери и приложил к сенсору магнитную карту-пропуск. Дверь отозвалась сухим, коротким щелчком скрытых механизмов. — Ты действительно живешь здесь? — Уильям замер на пороге, не в силах скрыть изумления. — Это же... это почти закрытый элитный комплекс. Откуда у тебя ключ? — Я всегда знаю, в каких местах стоит пускать корни, — коротко и жестко отрезал Джон, пропуская спутника вперед. — И сразу предупреждаю: я крайне не люблю незваных гостей. — Странно. А я был уверен, что ты подпитываешься чужим вниманием, как кровососы — теплой кровью, — пробормотал Уильям, заходя внутрь. Джон на этот выпад не удостоил его даже взглядом. За порогом их встретила небольшая, минималистично оформленная зона ресепшена. Невысокая женщина в строгих очках и сером кардигане медленно подняла взгляд от монитора. Харрис, даже не сбавляя шага, чуть приподнял руку — это был едва заметный, формальный жест старожила, знающего свои права. Уильям по инерции, повинуясь старым привычкам хорошего тона, попытался выдавить из себя вежливую улыбку и произнести стандартное «добрый вечер», но Джон в ту же секунду стальной хваткой впился ему в локоть. Он сжал руку гораздо сильнее, чем того требовала ситуация, буквально впечатывая пальцы в мышцы. — Молчи, — выдохнул он ему прямо в ухо, словно суровый учитель, пресекающий опрометчивость ученика. — Твоя улыбка сейчас сделает только хуже. Нас не должны запомнить. Уильям стиснул зубы, подавляя вскрик боли. Ситуация выглядела почти абсурдно: два избитых парня, один с лицом в кровавых разводах, и этот резкий рывок в сторону стратегии «будь призраком». Но он подчинился, чувствуя, как воля Джона буквально подавляет его собственную. Администратор лишь безучастно кивнула, не проявив ни капли интереса к их виду. Когда тяжелые двери бесшумно сомкнулись, отсекая их от холла, Уильям наконец позволил себе громко, с надрывом выдохнуть. — Ты ведешь себя как законченный психопат из бюджетного шпионского фильма, — сказал он, интенсивно тряся рукой, на которой всё еще явственно ощущалась железная хватка Харриса. — Ну серьезно. Я что, уже не могу просто поздороваться с человеком? — Ты можешь делать что угодно, — холодно ответил Харрис, глядя на свое отражение. — Но тогда она бы зафиксировала в памяти твое лицо, твою интонацию, твой акцент. Ты стал бы деталью. — А ты? Тебя она разве не запомнила? — Я здесь живу, я — часть фона, — Харрис чуть склонил голову, словно изучая Уильяма как какой-то странный, новый биологический вид. — А ты... нет. Ты — аномалия. Лифт плавно, почти незаметно замер на девятом этаже. Двери разошлись, открывая длинный коридор, что выглядел так, будто сошел со страниц каталога на тему «как арендовать слишком дорого и жить максимально бесчеловечно». Идеально ровные поверхности, мягкий, скрытый свет и абсолютная, звенящая тишина. Харрис уверенно проследовал к последней двери в ряду, активировал замок и вошел внутрь. Уильям переступил порог следом и... застыл на месте, забыв, как дышать. Квартира была огромной, пространство внутри словно внезапно расширилось, игнорируя законы архитектуры. Колоссальной высоты потолки, стены, выкрашенные в ослепительно белый цвет, такой же белоснежный диван и бесконечные пустые полки. На полу лежал светлый, идеально отполированный камень, в котором отражались огни ночного города, льющиеся через панорамные окна от пола до потолка. Всё было выверено геометрически точно, каждая вещь занимала свое место с такой фанатичностью, словно это помещение принадлежало не живому человеку, а абстрактной идее совершенства. На одной из длинных полок была расставлена коллекция миниатюрных слонов. Их были десятки. Выполненные из самых разных материалов: хрупкое стекло, матовая керамика, потемневшее дерево, тяжелый холодный металл. Одни были тонкими, почти невесомыми, другие — грубыми и массивными. Все они стояли в таком строгом порядке, словно кто-то часами вымерял расстояние между ними, добиваясь идеального баланса и симметрии. Уильям надолго завис взглядом на этой странной процессии. — Ты... любишь слонов? Харрис с сухим щелчком закрыл входную дверь, окончательно отрезая их от коридора. — Они — единственные животные, что помнят. Уильям прищурился, пытаясь уловить связь. — Это что, тонкий намек на то, что ты злопамятный? — Я просто предпочитаю сам выбирать, что именно стоит оставлять в памяти, а что — стирать без остатка, — Харрис направился в сторону ванной комнаты, бросая через плечо короткое наставление: — Ничего не трогай. Особенно светлую мебель. У меня нет ни малейшего желания выводить пятна твоей крови с белого винила. — Не переживай, я не собирался устраивать тут пикник на обочине, — пробормотал Уильям, оглядывая пространство. Ему казалось, что сами стены здесь обладают зрением и начинают за ним пристально наблюдать. Он медленно, превозмогая боль в ребрах, подошел к окну и тяжело облокотился на широкий подошву, внезапно почувствовав, как его тело буквально тонет в накопившейся усталости. Пальцы горели, колено ныло, но тяжелее всего было в голове от роящихся мыслей о том, насколько странно и нелепо складывается эта ночь. Из ванной донесся ровный шум воды. — И что теперь? — громко спросил Уильям, надеясь, что его услышат за стеной. — Ты сейчас промоешь свой драгоценный нос, я подышу этим твоим хирургически чистым воздухом, и на этом все? — На этот вечер — вполне достаточно, — отозвался Харрис не выходя. Голос его звучал глухо из-за шума воды. — Можешь занять диван. Но сначала сними обувь. И если где-то на полу увидишь капли — не смей вытирать сам. Я уберу всё специальными средствами. Уильям фыркнул, поражаясь этой педантичности. — Ты пугающе аккуратен. — Я просто привык всё контролировать, — поправил его Харрис, появляясь в дверном проеме. Он уже успел переодеться в простую серую футболку и свободные темные штаны. Лицо было тщательно умыто, все следы крови исчезли — лишь багровая, фиолетовая синюшность на переносице оставалась ярким, неприкрытым напоминанием о произошедшем. В этом домашнем образе он выглядел... неожиданно уязвимым, но это впечатление было обманчивым. Он не стал ближе. Просто перешел в другую стадию недосягаемости. — Тебе нужен лед для колена, иначе завтра ты не сможешь даже согнуть ногу, — сказал Джон, подходя к столу и бросая перед Уильямом небольшой пакет со льдом, аккуратно обернутый в плотную мягкую ткань. — Можешь воспользоваться душем. Но не задерживайся. Полотенце — второе слева на полке, не перепутай. — Слушаюсь, мама, — язвительно, сквозь силу отозвался Уильям. Харрис на секунду замер и медленно склонил голову набок, изучая его. — Почему сразу «мама»? Мы же оба парни, давай придерживаться гендерной логики. Зови тогда уж «отцом». Уильям внезапно рассмеялся. Смех получился слишком громким и резким для этой тишины. Усталость делала его реакции почти отчаянными. — Ну, спасибо за отеческую заботу, Джон. Искренне тронут. — Всегда пожалуйста, — спокойно ответил тот. Ванная комната встретила Уильяма запахом дорогого парфюма и какой-то аптечной отдушкой. Большое зеркало безжалостно отразило его измученное, разбитое лицо — синяки, глубокие ссадины и кровоподтеки. Он смотрел на себя очень долго, пытаясь осознать реальность. Впервые за весь этот бесконечный день его охватила такая плотная тишина, в ней можно было просто подумать. Теплая вода приятно обжигала кожу, смывая пыль и липкий страх, а приложенный позже лед принес долгожданное оцепенение боли. Когда он вернулся в просторную гостиную, Харрис уже сидел за большим белым столом. Перед ним были разложены медицинские салфетки и антисептик. Он методично и очень точно обрабатывал поврежденную переносицу, глядя в маленькое ручное зеркальце. Он выглядел как человек, что с самого детства привык полагаться только на свои руки. — Послушай, — начал Уильям. — Я... мы... Ты же понимаешь, что это чертовски ненормальная ночь? Мы ведь не можем просто проснуться завтра и сделать вид, будто ничего этого не произошло? Харрис медленно поднял взгляд. Его глаза выглядели усталыми, но, к удивлению Уильяма, в них не было привычной злобы или раздражения. — Разумеется, понимаю. Я решу наш вопрос с той дракой. Им будет выгоднее забыть о нашем существовании, поверь мне. У них просто не останется выбора. — А ты... ты действительно хочешь, чтобы я сейчас просто ушел? — этот вопрос прозвучал слишком обнаженно, слишком честно и резко. От этой внезапной искренности в комнате повисла тяжелая, густая пауза. Харрис на мгновение опустил взгляд к окровавленным салфеткам и ответил почти шепотом, совершенно ровным голосом: — Отчасти — да. Но только отчасти. Уильям молча кивнул, принимая этот ответ, хотя в груди словно что-то оборвалось. Он и сам до конца не понимал, чего именно ждал — благодарности, признания или простого человеческого тепла. Но Харрис уже закрыл тему. Он аккуратно сложил использованные материалы в пакет, убрал медикаменты в шкаф, словно окончательно завершая сцену, которую больше не намерен был обсуждать. — Я буду у себя в комнате, — бросил он, не оборачиваясь. — Если станет совсем плохо с ногой — найдешь. И еще раз: не трогай стеклянную дверь на балкон в коридоре, она иногда заедает. — Понял, — тихо ответил Уильям. Харрис коротко кивнул, словно скрепляя негласный договор, и скрылся за дверью. В квартире воцарилась тишина — белая, почти осязаемая. Уильям сел обратно на диван, осторожно вытянув пострадавшую ногу. Он ожидал, что моментально провалится в глубокий сон, но возбужденный мозг отказывался отключаться. Вопросы без ответов крутились в голове бесконечным вихрем. Не долго думая, он встал. В нем было слишком много остаточной энергии и слишком много гнетущей тишины. Коридор встретил его еще большим холодом; звук шагов скользил по гладкому полу, как в музее после закрытия. Слева была та самая дверь на балкон. Уильям открыл ее предельно осторожно, ожидая металлического скрежета, но она поддалась удивительно легко, лишь издав короткий, жалобный скрип. Балкон оказался узким, но очень длинным, с прозрачным стеклянным ограждением, что создавало иллюзию парения над бездной. Город внизу казался огромным, живым. Уильям видел редкие силуэты людей, мерное движение автомобильных фар, бесконечную вибрацию огней. Но здесь, на высоте девятого этажа, воздух был совсем другим — гладким, холодным и абсолютно неподвижным. Невозможно было поверить, что всего несколько часов назад они падали в грязь на ржавой пожарной лестнице, задыхаясь от запаха крови. Уильям облокотился на стекло и прикрыл глаза. Тишина вокруг давила на барабанные перепонки, но одновременно с этим она странным образом начала его лечить. Внезапно из-за вылета стены раздался тихий звук открывающегося механизма. Уильям повернул голову и увидел Харриса. Тот тоже вышел наружу — но со своего, отдельного балкона, ведущего из его спальни. Он замер, спокойно положив ладони на перила. Его волосы были еще влажными после душа, а футболка потемнела на плечах — видимо, он не стал вытираться до конца. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга через разделяющую их пустоту. — Два балкона? — первым не выдержал Уильям. — Серьёзно? Харрис чуть приподнял уголок губ в улыбке — ленивой, почти довольной, словно он заранее знал, что этот вопрос прозвучит. — Ну... — он слегка пожал плечами. — Была возможность — сделал. Уильям невольно хмыкнул, не в силах сдержать ответную улыбку. — Забавно. Наступила пауза — длинная, но на этот раз совсем не тягостная. Они оба смотрели вниз, на город. Жизнь там продолжала бурлить, но сюда долетало лишь слабое свечение, лишенное звуков ярости и криков. — Невероятно тихо, — заметил Уильям, удивляясь самому себе. — В этом и заключается настоящая роскошь, — произнес Харрис, глядя куда-то вдаль. — Не в белых диванах и камне на полу. А в тишине там, где ее, быть не должно. Уильям кивнул, соглашаясь. Он хотел было добавить, что иногда тишина пугает больше, чем самый громкий шум, но решил промолчать. Некоторые мысли требовали времени, чтобы осесть на дно сознания. — Знаешь, — сказал он спустя минуту, не отрывая взгляда от огней, — я до сих пор так и не понял, почему ты всё-таки не выставил меня на улицу. Харрис на мгновение задумался. Он развернулся спиной к городу, облокотившись на стекло и глядя на Уильяма в упор. — Возможно, — медленно начал он, — потому, что ты сегодня был единственным человеком в моем поле зрения, что не пытался казаться кем-то другим. Даже когда ты изображал из себя героя — это была твоя настоящая, искренняя глупость. А честность — товар дефицитный. Уильям нахмурился, пытаясь переварить услышанное. — Это был сейчас комплимент или очередная изощренная издёвка? — Я еще сам не решил до конца, — честно признался Харрис. И в этот момент Уильям почувствовал, что это была самая правдивая вещь, произнесенная Джоном за весь этот бесконечный вечер. — А ты? — спросил Уильям. — Почему ты вообще позволил мне следовать за тобой? Ты ведь мог просто раствориться в темноте. Харрис криво и как-то болезненно улыбнулся. — Мог. Но... ты создавал слишком много шума, чтобы оставлять тебя там одного. Мне слишком лень объяснять причины. Считай это минутным помутнением. — Ха, — Уильям коротко фыркнул. — Спать всё равно не хочется, — тихо проговорил Уильям, чувствуя, как ночной холод пробирается под футболку. — Мне тоже, — признал Харрис. Ночь вокруг них словно стала еще плотнее, еще весомее. Город продолжал свою суетливую жизнь где-то там, глубоко внизу, а здесь существовало только их дыхание и холодное стекло под ладонями. — Тогда... — Уильям медленно выдохнул облачко пара. — Может быть, завтра мы наконец решим, кто из нас кого ненавидит сильнее? Харрис посмотрел на него так спокойно и внимательно, что от этого взгляда в груди Уильяма стало странно тепло. — Завтра, — просто согласился он. Они замолчали снова, но теперь эта тишина была другой — она была общей. Наполненной смыслом. И только мягкий городской свет поднимался снизу, словно кто-то специально оставил включенным ночник, чтобы этот мир не казался таким уж безнадежным и мрачным.