Сделай секретом.

***

      Долгая, мучительная лекция по предмету, чье название уже давно стерлось из памяти, превращаясь в неразборчивый шум, тянулась бесконечный час без перерыва. Аудитория медленно, но верно превращалась в монументальный склеп. Преподаватель — серая тень человека, самый скучный и монотонный субъект, которого когда-либо видели эти пропахшие мелом и пылью стены — вещал ровно, бесстрастно, словно зачитывал бесконечный телефонный справочник на латыни. Его голос не имел интонаций, он просто вибрировал на одной низкой частоте, высасывая из студентов остатки жизни. Удивительно, но Дэйвис сидел по струнке, его взгляд был прикован к доске с почти фанатичным, болезненным усердием. Зато его сосед, Ричард, сдался окончательно и бесповоротно; его тяжелая голова с тихим, решительным стуком опустилась на раскрытый конспект, присоединившись к доброй половине курса, что этот лектор успешно убаюкал. Суть темы была настолько нудной, узколобой и лишенной всякого смысла, что она ходила по кругу, словно заезжая, исцарапанная виниловая пластинка, не прибавляя ни йоты новой информации к уже сказанному. «Теперь-то мне кристально ясно, почему Джон после первого же занятия с этим ископаемым свернул свою блестящую идею "быть под рукой" и решил держаться отсюда на милю», — Уильям издал тяжкий, почти физически ощутимый вздох. Этот звук должен был бы всколыхнуть мертвую тишину аудитории, но он просто утонул в ней, как камень в болоте. На долю секунды от тяжелого выдоха он прикрыл веки, и эта мгновенная темнота внезапно обрушила на него всю накопленную за неделю свинцовую усталость. К сожалению, даже отчетливое понимание того, что лектор просто жонглирует одними и теми же пустыми мыслями, ни на шаг не приблизило Уильяма к пониманию темы, которая тянулась уже вторую, бесконечную неделю. Странным, почти пугающим образом, вторую неделю длилось и вязкое молчание вокруг недавней выходки Уильяма и его совершенно диких, непонятных отношений с Харрисоном. Хотя, если смотреть с колокольни самого Уильяма, непонятного тут было мало. Никакого особого развития событий, никакой драмы: Харрисон просто продиктовал свой номер телефона и окончательно забаррикадировался в своей лаборатории. Уильям, честно говоря, даже не задавался вопросом, каким образом у обычного студента, пусть и гениального, вдруг оказалась в распоряжении целая лаборатория, но разве это имело значение? Гораздо сильнее его сбивало с толку и раздражало то, что Харрисон торчал там уже трое суток безвылазно. Раньше он хотя бы заходил домой переночевать; теперь же стало окончательно очевидно, почему в его квартире царит такая пугающая чистота: он там буквально не живет, как случайный гость. Вся эта мысленная жвачка была для Уильяма словно огромный пустой холст, на котором не было ни цвета, ни даже самого грубого наброска. Он не испытывал ни малейшего желания «писать» эту картину или хоть как-то осмысливать происходящее; ему просто нравилось тупо, по-бараньи смотреть в одну точку на парте, позволяя бессвязным мыслям лениво перетекать одна в другую. Иногда это был его единственный, пускай и странный способ отдохнуть: заставить мозг думать, но не рассуждать. Но от такого специфического «отдыха» в условиях монотонного бубнежа лектора неумолимо клонило в сон. Сопротивляться не было сил. Поддавшись этому властному, обволакивающему «хочу», он незаметно для самого себя закрыл глаза и добавил свою фамилию в негласный список спящих студентов. К счастью, над ним всегда незримо висел «компроматный щит» — Джон каким-то магическим образом сумел договориться с Директором о полной «неприкосновенности» Уильяма. Благодаря этому его не будили криками, не выгоняли из класса, и Уильям находился в состоянии приятного, но глубоко запрятанного, настороженного смятения. Сам Харрисон вел себя до странности сдержанно. Он не выказывал никаких обид, не припоминал прошлых стычек — да и, в принципе, за что ему было злиться? Он просто закрылся ото всех, пытаясь в одиночку переварить тайну той девицы и разобраться со всеми своими внутренними тараканами, которых у него был целый легион. Его недавняя просьба о близости теперь казалась Уильяму чем-то вроде общедоступного браузера: Джон заходит туда в любое время, находит нужные ответы и закрывает вкладку, не задавая встречных вопросов. Было чертовски неприятно осознавать, что тобой пользуются как удобным инструментом, но что тут можно было поделать? Уильям не знал ничего, всё было под замком, а единственным хозяином этого замка был сам Харрисон, который сейчас лихорадочно, до дрожи в пальцах, пытался подобрать к нему ключ. В общем, вся эта ситуация так давила на психику, так нагнетала жути, что окружающая атмосфера начала искажать саму реальность, заставляя Уильяма погружаться во всё более глубокий сон, который тут же перемешивался с этими беспокойными, нерешенными, ядовитыми мыслями.

***

— Ло, ты что, серьезно не пойдешь обедать? Желудок же сам себя съест. Чьи-то пальцы — ласково, но настойчиво — зашуршали, пробираясь сквозь спутавшиеся волосы Уильяма. Он вздрогнул и резко, рывком приподнялся с парты. Левая щека, на которой он примостился, горела и была испещрена сеткой красных пятен — это грубый шов халата оставил на коже отчетливый, позорный отпечаток. — Ричард? — Вопрос прозвучал как сухой шелест, адресованный скорее неяркому, пыльному дневному свету, чем конкретному человеку. — Разве... разве уже пора? Мы что, едим? Уильям с огромным трудом разлепил тяжелые, словно налитые свинцом веки. Очертания склонившегося над ним лица сначала были расплывчатыми, как на пятнах Роршаха, но быстро обретали пугающую резкость. Он яростно протёр глаза тыльной стороной ладони, пытаясь стряхнуть остатки липкого сна. — Ну, как бы да, Ло, — ответил Ричард, и в его голосе теперь отчетливо слышалось неподдельное, густое беспокойство. Уильям считал его мгновенно, как только окончательно сфокусировал взгляд. — Ты в последнее время какой-то... призрачный. Ходишь как тень, сам не свой. — Разве? — Этот недоуменный, почти детский вопрос Уильяма прозвучал настолько искренне, будто он действительно выпал из календаря на пару недель. Для Ричарда это стало последней каплей. Его лицо мгновенно изменилось, оно осунулось от сочувствия и тревоги. — Братан, ты это... Спишь вообще? Тебя уже твои очки не спасают от этого полумёртвого вида. Ты даже простейшую инфу осознаёшь с какой-то пятисекундной задержкой, как зависший комп. Мы сидим на обеде уже десять минут, Ло! Это прямое, в лоб, обвинение почему-то полоснуло Уильяма по нервам, как бритвой. Внутреннее напряжение, которое он так долго подавлял, наконец достигло критической точки. Он резко, с оглушительным грохотом оттолкнул стул, заставив соседей по столовой вздрогнуть. — Со мной всё в порядке! — Его крик звенел в воздухе, полный ярости и отчаяния. Уильям, едва сдерживая желание что-нибудь сломать, рванул прочь от стола. Он уже не слышал ни собственного голоса, ни озабоченного, тяжелого вздоха Ричарда за спиной. Он быстрым, ломаным шагом направился в сторону буфета, но на самом деле он шёл в никуда — просто подальше от этих сверлящих, жалостливых взглядов лучшего друга. Эта бессильная, клокочущая в горле злость была ему чудовищно знакома, и он прекрасно знал её причину, даже если до боли в висках не хотел её признавать. «Да, со мной что-то происходит, и что с того?! Какая вам всем, к черту, разница, что со мной?! — Мысли бушевали в голове, словно настоящий шторм. — Главное — закрыть всё перед контролем, сдать эти проклятые тесты, а остальное — мусор!» Он шёл рывками, задевая плечами прохожих и не оборачиваясь. Лицо его застыло в гримасе концентрированного недовольства — уродливой смеси смертельной усталости, раздражения и упрямого, фанатичного отрицания реальности. Это было прямое следствие того чудовищного напряжения, которое началось в ту самую секунду, когда он позволил Харрисону бесцеремонно вломиться в его тихую, упорядоченную жизнь.

***

Харрис, неподвижной статуей стоял посреди Сектора. Трое суток. Трое суток без нормальной еды, без сна, без смены одежды. Он буквально сжигал собственное тело в горниле бешеной, маниакальной концентрации. Его легкая белая рубашка давно прилипла к вспотевшей спине, превратившись во вторую кожу, а тёмные, почти черные круги под глазами нельзя было скрыть никаким светом голографических панелей. Он выглядел потрёпанным, выжатым до капли, словно старый высоковольтный конденсатор после фатального скачка напряжения. «Источник сигнала,» — эти два слова гудели в его голове, как навязчивая, сводящая с ума мантра. Он плотно закрыл глаза и с силой сжал кулаки. Теория, которую он нашел в массивах данных, казалась невероятно элегантной. Слишком элегантной. Слишком доступной. Его эго, его главный и единственный двигатель, яростно протестовало, но Джон загнал его в угол холодным фактом: «Если решение лежит на поверхности, значит, оно ложно, а ты, Харрис, просто тупишь и что-то упустил». Его новый скрупулёзный анализ, призванный проверить ту самую подозрительную «лёгкость» идеи, не просто её опроверг — он нанес удар по самому фундаменту его профессиональной уверенности. Джон потратил более семидесяти часов на попытку свести теорию с реальным, непредсказуемым поведением Искры, и чем глубже он закапывался в цифры, тем яснее становилось: он не сдвинулся с места ни на миллиметр. Все его хваленые интуитивные озарения, все мгновенные расчёты, которые по его плану должны были разгадать головоломку за неделю, оказались очередным тупиком. «Это конец», — этот немой, внутренний приговор висел над ним, как тяжелый, синий, холодный свет лабораторных ламп. Его эго, не привыкшее к поражениям, шаталось, как высотное здание во время девятибалльного землетрясения. Он, великий Джон Дейви Харрисон, который должен был завершить пятилетний проект за неделю, спустя три недели топтался на том же месте, с которого начал. Он резко, почти напуганно повернулся к центральной платформе. Под толстым стеклянным колпаком находилась она — «Искра». Его взгляд скользнул по объекту, и Джон невольно дёрнулся, как от удара током. ОМП, или Вспышка, больше не была тем маленьким, пульсирующим органом, который он увидел впервые. Она стала значительно больше, её форма исказилась, она выглядела какой-то неровной, словно опухшей от внутренней боли. А по её некогда гладкой, полупрозрачной биологической оболочке, с трудом удерживающей сгусток чужеродной энергии, теперь вилась сеть тонких, но пугающе глубоких трещин. Они расходились от центра, словно паутина на лобовом стекле, покрывая уже добрую треть поверхности. Эти трещины не мерцали, как сама Искра, они были мертвенно-серыми, пепельными, словно орган начал медленно распадаться на атомы. Джон дрожащей рукой поднёс ладонь к холодному стеклу колпака. Внутренний таймер Директора о критическом «сроке хранения» образцов К-2 истошно пропищал еще давным-давно. Он не потерял их физически, но что-то шло катастрофически, непоправимо не так с самой сутью Искры. Он не стал даже активировать сканер. Он и без приборов знал: пока он забавлялся, играя в «транслятор» и «антенну», объект находился в критическом, предельно нестабильном состоянии. «Я его использую,» — его собственные слова, брошенные Директору, теперь звучали как злая насмешка. Он не использовал его. Он его стремительно уничтожал. Джон резко отдёрнул руку от колпака, словно стекло в одночасье стало раскалённым добела. Ощущение собственного поражения было горьким и совершенно непривычным; оно царапало горло, как застрявший кусок битого стекла. Чтобы окончательно не сорваться, чтобы не начать крушить эту идеально чистую лабораторию, он сделал единственное, что всегда возвращало ему ясность: сбежал в свой «отсек отдыха». Джон прошёл через герметичный двойной шлюз, который с тихим, вежливым шипением отрезал его от умирающего образца. Оказавшись в тёплой, приглушённой атмосфере своего убежища, он рухнул на минималистичный диван. Его глаза, не знавшие сна три дня, немедленно прикипели к аквариуму, встроенному прямо в стену. Необычные, светящиеся изнутри морские организмы безмятежно парили в толще воды, а тончайшие, почти невидимые глазу нити, которыми Джон моделировал нейронные сети, медленно и ритмично раскачивались. Вот она, его идеальная, полностью подконтрольная среда. Просто смотреть, как они двигаются, позволяя разуму течь вместе с ними — это была его единственная, высшая форма медитации. Через двадцать минут, когда дикий пульс в висках немного замедлился, он вернулся к рабочему столу. Он заставил себя не смотреть в сторону Искры. Вместо этого он активировал центральный дисплей и вывел на него не скучные научные протоколы, а глубоко засекреченную информационную базу данных. Его новой целью стало не просто понять, как работает эта проклятая Искра, а выяснить, кем на самом деле были Мироходцы. — Поиск по ключевым словам: «Мироходцы», «Общественное неприятие», «Протокол Гамма-0», — пробормотал он сорванным голосом. Результаты выскочили мгновенно и вызвали у него лишь новую вспышку ярости. «Доступ ограничен. Данная информация квалифицирована как общественно опасная и подлежит немедленной цензуре в соответствии с Законом об Информационной Безопасности.​» Джон с силой откинулся на спинку стула, едва не перевернув его. «Снова. Опять этот чёртов, непробиваемый замок,» — его губы сжались в тонкую, белую линию. Он мог взломать систему за десять минут. Он прекрасно знал, как это сделать. Но это был бы открытый акт агрессии против системы, которая кормила его и дала эту лабораторию. Профессор Харрис понимал: если он пересечёт эту черту сейчас, пути назад не будет. И всё же, эта неспособность получить даже базовые данные о своем объекте сводила его с ума. Из тех жалких крупиц доступной информации, что ему удалось собрать раньше, он знал: Мироходцы не были преступниками или террористами. Они просто были другими. И именно это коренное «отличие» спровоцировало закон о тотальном стирании их из памяти. «Что же вы такое сотворили? Что вы сделали, чтобы вас ненавидели и боялись до такой степени, что само ваше существование выжигают из учебников истории?» — этот вопрос стал краеугольным камнем его тупика. Чтобы понять, как работает двигатель, нужно хотя бы знать, куда он едет. «Ладно. Раз они не дают мне готовую историю, я вычислю её сам», — решил Джон. Он одним жестом очистил голографический дисплей и начал строить новую модель с абсолютного нуля, основываясь исключительно на аномальном поведении Искры. Он решительно отбросил все свои прежние идеи о том, что Искра — это «двигатель» или некая «антенна». — Если предположить, что Искра — всего лишь след, отпечаток пребывания Мироходца в нашем измерении, — размышлял он вслух, лихорадочно вводя данные о квантовых флуктуациях, — то она должна образовываться только при строго определённых условиях. Где она вообще находится в физическом смысле? Он начал вычислять не функцию ОМП, а его точную локализацию в нашем пространственно-временном континууме. Пространство: Искра непрерывно излучает частицы, которых нет в нашей таблице элементов. Значит, она находится в точке, где ткань нашего пространства истончена до предела. Время: Учитывая её дикую нестабильность, она не может быть статической. Она застряла в моменте постоянного сдвига. Он сопоставил сотни, тысячи параметров: атмосферное давление, локальные скачки гравитации, температуру вспышек. Результат, который он получил в итоге, был не сложной формулой перемещения, а странной формулой местоположения. «Она рождается там, где пересекаются... идеальный эмоциональный стресс и идеальная физическая чистота,» — он нахмурился, не веря собственным глазам. Это выглядело абсурдно. Наука, сведённая к состоянию психики и уровню стерильности. Но затем он посмотрел на себя и на свою лабораторию: Физическая чистота: Сектор P-5. Хирургическая стерильность. Полная изоляция. Эмоциональный стресс: Он сам. Трое суток на грани полного ментального срыва. Он сам был идеальной средой для формирования Искры. Джон поднял глаза на серые трещины в образце, который начал буквально рассыпаться на глазах, реагируя на его присутствие и его внутренний ад. «Я без понятия, что делать дальше,» — он наконец вслух признал своё полное, сокрушительное фиаско. Но теперь он знал самое главное: его путь был ошибочным не потому, что Искра не была антенной, а потому, что она была всего лишь побочным продуктом боли, а не объектом, который можно починить паяльником или кодом. Если Искра формируется в точках предельного эмоционального напряжения, сопряжённого с идеальной чистотой… Его взгляд, полный лихорадочного блеска, метнулся к монитору. Пальцы сами собой, против воли, набрали роковую команду: — Вывести все имеющиеся данные о реципиенте 001.