Сделай секретом.

***

      Тишина обволакивала, густая и невыразимо приятная, подобно теплому, тяжелому пледу. Это было то мгновение, когда Джон Харрис позволил себе роскошь расслабления. Спина, которую он привык держать напряжённо прямо, как струна, плавно изогнулась, и он тяжело откинулся на спинку стула. Его взгляд уплыл вверх, к безмятежному потолку, пока в голове, словно на замедленной плёнке, прокручивались тревожные мысли, пришедшие этим вечером. «Имею ли я право фабриковать ложную информацию?​​» Ответа не было. Он сам был своим судьёй, приговорённым к этой мучительной неопределённости. Никто не мог подсказать, никто не мог разделить бремя. Были только он и Искра. «Я хочу вернуться. Мне действительно не хватало её упрёков...» Снова. Эта проклятая, заезженная тема. Опять горечь медью оседала на языке. Мысли о прошлом, которые он тщетно пытался заглушить, внезапно вспыхнули — молниеносный, режущий всплеск воспоминаний, мимолетно мерцавший перед глазами. Они нахлынули, безжалостно напоминая о каждом событии последних дней, даже о позавчерашней мелочи. Резкий спазм передёрнул его тело, заставив сфокусировать взгляд на Глене, который, погружённый в учебник, казался непоколебимым. Джона поразило — в который раз — насколько Глен проницателен и при этом искренне понимает его, особенно в том, что касалось отношений с Уильямом. Их «связь» свелась к механическому «привет» и «пока», пустой ритуал поддержания видимости, даже когда не было новостей. Просто, чтобы было. Харрис не придавал этому значения; его истощённый разум разрывался от вопросов об Искре. Это медленно, но верно его губило. А Искра, казалось, была настроена с ним на одну волну: как только Джон начинал беситься, она начинала мигать с невероятной, пугающей силой. Именно от этих судорожных вспышек и пошла трещина. Неожиданно, его тяжёлые, слипшиеся от хронического недосыпа глаза распахнулись. Осознание ударило, как разряд тока. Могло ли быть... что Искра чувствует его эмоции? Может быть, именно его внутренний шторм и стал тем, что её разрушило? Означало ли это, что его теория была верна, а не простое совпадение? «А можно ли её починить?» Мысль ворвалась в голову, острая, как стрела, но тут же замерла. «Подожди... но я не единственный, кто с ней контактировал.» Неудача. Снова неправильный вывод. Это обжигающее осознание — что всё было совпадением, а не личной трагедией — болезненно сжало его изнутри. Он прикрыл глаза, отчаянно нуждаясь в забвении. Темнота накрыла его мгновенно, приятна и глубока. «Хоть что-то хорошее за эту проклятую неделю...» Ложь. В бархатном мраке закрытых век его разум внезапно нарисовал Амелию. Она стояла там, с булкой и коктейлем в руках. Ему казался невероятно милым именно этот её нарочито-небрежный жест — нарушить строгий запрет «входа нет, кроме персонала» и зайти в лабораторию. Да, её лицо было встревожено, хоть она и старалась сделать вид, что ей всё равно. Но она не могла смотреть на него безразлично, особенно в таком состоянии. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Он вспомнил светлые дни, навеянные образом сестры. Тепло растеклось по сердцу. Вспоминать то, что было потом, не хотелось. Только её яркая улыбка, вспышки характера и заметные колкости — не обидные, а наставляющие на путь праведности и понимания. Она всегда светилась, даже когда была в коме. Даже тогда она улыбалась Джону. «Неприятная нота», — горькое окончание воспоминания. Это сжало его в груди. Он приоткрыл глаза, всё так же уставившись в потолок. Настроение было окончательно испорчено. Не думая ни о чём конкретном, он опустил взгляд на преподавателя, что стоял спиной к доске, объясняя материал. Решение не потребовало раздумий: он поднял руку стремительно, и преподаватель сразу же его заметил. Без слов и лишних взглядов учитель кивнул Харрису, не сбиваясь с объяснения. Джон быстро поднялся с места и, скользнув мимо Глена, спустился по небольшой лесенке, бесшумно обошёл преподавателя и выскользнул из аудитории. Ему отчаянно хотелось проветриться, и у него было тридцать минут до звонка, чтобы пройтись наедине с собой. Он направился к туалету, что располагался на каждом этаже, почти в центре, и делился на мужской и женский. К его счастью, их аудитория находилась рядом. Зайдя в мужской, он удивился — он ни разу здесь не был. И сам туалет казался странным. Женский — прямо за стенкой, а в прихожей отсутствовали двери. Всё, как всегда, в белом, но на этот раз каменная белая плитка была ужасающе скользкой, даже будучи абсолютно сухой. Джон подошёл к ближайшей раковине. Огромное зеркало во всю стену, висевшее над рядом кранов, безжалостно отражало его. Это было почти ошеломляющее зрелище — увидеть себя в полный рост, словно чужака. Он неторопливо потянулся к своему лицу. Тонкие пальцы коснулись яркой, оранжевой оправы. Эти очки, вызывающие и неуместные в стенах этой академии, были его единственной уступкой эксцентричности. Он осторожно снял их, и мир мгновенно поблек, потеряв резкость и насыщенность. Теперь он смотрел на себя по-настоящему. Не просто размытый силуэт, но усталое, исхудавшее лицо. Под глазами залегли тёмные, фиолетовые тени — очевидные следы бессонных ночей, проведённых рядом с Искрой. Его взгляд, лишённый защиты оправы, казался голым и тревожным. «И почему такое лицо?» — беззвучно спросил он у своего отражения, и от этого вопроса его передёрнуло. Он увидел небрежную щетину, взъерошенные волосы, которые, казалось, утяжеляли голову, и эту постоянную, болезненную складку меж бровей, глубокую от бесконечного напряжения. Ему резко захотелось отвернуться, спрятаться от этого сурового самоанализа. Отражение молчит, но его молчание было громче любого упрёка. Сняв очки, он почувствовал, как мир замедлился. Здесь, в этой нелепой, стерильной белизне, Джон позволил себе на мгновение быть слабым. «Вот стыд.» Он резко открыл кран. Холодная вода с шумом ударилась о белоснежную раковину. Он не стал умываться, а лишь уставился на бегущую струю, которая уходила в слив, унося с собой мимолетные блики света. Как и его мысли. Вода шумела, упорно уходя в слив. Джон бессмысленно смотрел на эту постоянную, бегущую струю, позволяя ей уносить остатки своих сумбурных мыслей. Он был настолько погружён в белую анестезию момента и размытые контуры своего отражения, что полностью потерял ощущение окружающего пространства. Тишина коридора, обычно давящая, казалась сейчас благостной пустотой. Именно в этот хрупкий момент позади раздался резкий, насмешливый голос, пронзивший тишину, как осколок стекла: — Ты там золото что ли увидел?» Харрис вздрогнул. Рефлекс был мгновенным и неконтролируемым: его плечи дёрнулись, а голова резко повернулась в сторону источника звука. Сердце его, уже и так измученное тревогой, подскочило и забилось учащённо, отдаваясь в ушах глухим стуком. Он поспешно натянул свои оранжевые очки обратно, и мир мгновенно вернул себе неестественную чёткость и резкую цветность. Невероятно быстро натянув очки, Джон сфокусировался на незваном госте. Перед ним стоял парень — не высокий, с поразительно светлыми, почти серебристыми волосами. Его лицо было абсолютно безэмоциональным. Казалось, он смотрел сквозь Харриса, его взгляд был холодным и отстранённым. Джон взял себя в руки. Внезапное вторжение вернуло ему привычный высокомерный настрой, маскирующий внутреннюю тревогу. Он заставил губы растянуться в тонкой, едкой улыбке, возвращая себе шутливый, хотя и острый вид. И тут Харрис заметил деталь. Из разбитой переносицы парня медленно, но уверенно текла струйка крови. Она остановилась на верхней губе, ярко выделяясь на фоне фарфоровой кожи. Но парень держался так, словно это было всего лишь пятно чернил, абсолютно равнодушный к своей травме. — О, извини. Я не сразу понял, что ты тут кровавую жертву приносишь, — едко проронил Джон, кивая подбородком на окровавленный нос. — Может, стоит закончить, пока не затопило весь этаж? Он ждал реакции, наслаждаясь тем, как быстро вернул себе контроль над ситуацией, хоть и с фальшивой бравадой. Парень никак не отреагировал на колкость Джона. Ни тени обиды, ни удивления — лишь едва слышный фырчок, похожий на тихий вздох. Это полное отсутствие эмоций было даже более раздражающим, чем любая ответная грубость. Он неспешно взял из диспенсера несколько листов бумажных полотенец. Аккуратным, почти механическим движением он приложил их к разбитой переносице, небрежно стирая яркую кровь, которая тут же проступила на белой бумаге шокирующим красным пятном. Сделав это, он совершенно спокойно переместился и встал вплотную к Джону, повернувшись к нему спиной и облокотившись на ряд раковин. В его позе была вызывающая расслабленность, словно он занимал эту территорию, игнорируя присутствие Харриса. Джон не ответил. Он лишь напряжённо наблюдал за этой странной, бесшумной демонстрацией. Улыбка сползла с его губ. Он ожидал словесной дуэли, а получил стену равнодушия. Сейчас они стояли бок о бок в этой холодной белой комнате, разделённые тяжёлой тишиной и внезапной близостью. Пауза затянулась, становясь неприятно тяжёлой. Они стояли так — плечом к плечу, спина парня безразлично прижата к раковинам, а Джон напряжённо смотрит на свое отражение, которое теперь делил с чьим-то окровавленным затылком. Ни звука, кроме слабого гудения вентиляции. В конце концов, любопытство и раздражение перевесили потребность в молчании. Джон резко выдохнул, демонстрируя своё недовольство сложившейся ситуацией, и проговорил с оттенком сухого интереса, не поворачивая головы: — Ладно. Ты достаточно долго притворялся, что у тебя всё в порядке. Как ты, чёрт возьми, умудрился так? Ты что, с разбега влетел в закрытую дверь? Он ждал хоть какой-то реакции, любого признака того, что этот парень не просто идеально выполненная статуя. Парень медленно оторвал окровавленное полотенце от носа, смял его в руке и бросил в урну. Он даже не повернул головы в сторону Джона, продолжая смотреть перед собой, в пустоту белой стены. Ответ прозвучал сухо, абсолютно ровно, но с такой тяжестью и безапелляционностью, что его тон пронзил тишину. — Люди — придурки. Они не понимают очевидного. Джон нахмурился. Его высокомерие моментально сменилось резким удивлением. Он ожидал истории про неудачный эксперимент или глупую драку, но никак не философское обобщение, да ещё и с такой поразительной резкостью. — Очевидного чего? — невольно вырвалось у него. Джон, поддавшись внезапному импульсу, оттолкнулся от раковины и резко развернулся, принимая ту же позу, что и его странный собеседник: спиной к зеркалу, прислонившись к холодному фарфору. Беловолосый парень медленно перевел на него свой взгляд. Казалось, он не удивился этому жесту. Он продолжил говорить тем же монотонным тоном, словно цитировал заученный текст, но в его словах проскальзывала истинная горечь: — Того, что технологии — это беда. Да, полезно, бесспорно. Но почему, никто не видит эту странность? Почему никто не замечает, как всё стало слишком идеально в последние годы? Он сделал короткую паузу, и его глаза резко сфокусировались на Джоне, словно он впервые его увидел. — Вплоть до того, что преступность просто исчезла из новостей. Её не показывают по телевизору. Словно её нет. Словно мы заперты в каком-то гребаном идеальном симуляторе. Его голос не повысился, но слова звенели от скрытого напряжения, и разбитый нос вдруг казался красноречивее тысячи слов. Джон внимательно слушал, его саркастическая улыбка окончательно исчезла. Слова парня неожиданно отозвались эхом в его голове, перекликаясь с его собственными недавно возникшими тревогами об Искре и правдивости информации. Он задержал дыхание на мгновение, а потом медленно сформулировал вопрос, указывая взглядом на поврежденное лицо собеседника. — И ты мне хочешь сказать, что твой нос разбит из-за этих мыслей? На этот раз парень замедлил движение. Его ледяное спокойствие слегка пошатнулось. Впервые с момента их встречи, в его глазах появилось нечто похожее на удивление — удивление от того, что его выслушали, а не просто отмахнулись, как от очередного параноика. Уголок его рта небрежно дёрнулся вверх, образуя сухую, едва заметную усмешку. — Ага. Тихий, сдавленный смешок сорвался с губ Джона, быстро перерастая в негромкий, циничный хохот, который неприятно звенел в кафельном пространстве туалета. Он не сдержался. — Ох, боже, — Харрис покачал головой, его оранжевые очки блеснули. — Я так и знал. Вот же придурки! Избили тебя за то, что ты задумался о том, что всё слишком хорошо? Это просто шедевр! Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить нервный смех, и его взгляд зацепился за не понимающее лицо парня. Внезапная откровенность момента подтолкнула его. — Знешь, мне тоже... мне почти сломали нос. Буквально пару недель назад. Из-за того, что я хотел вернуть то, что моё. То, что мне принадлежит по праву. Джон саркастически улыбнулся, глядя на свое отражение, которое теперь казалось ему сообщником в этом странном, тайном разговоре. Беловолосый парень смотрел на него, его губы снова искривились в той же небрежной усмешке. Он кивнул головой, принимая информацию без удивления, как должное. — Понятно, — его голос был ровным, безо всякой жалости, лишь чистое презрение. — Вот гандоны. Это грубое, но точное обобщение прекрасно вписалось в общую атмосферу цинизма и усталости, которая их окружала. — Да нет, не гондон он, — Джон поправил очки, немного смягчая свой тон. Он пожимал плечами, признавая долю своей вины. — Просто неправильная ситуация. Очень неправильная. Но я-то тоже, конечно, молодец, хорошо постарался. Не в долгу остался, как говорится. Он оглядел парня, и тут же заметил перемену. Парень уже не выглядел как мраморная статуя. Его поза стала менее напряжённой, а в глазах, которые раньше были стеклянными, теперь читалось что-то живое — внимательность и неожиданное открытие. Он больше не прятался за стеной безразличия. Парень кивнул, его едва заметная усмешка теперь выглядела по-настоящему человеческой. — Значит, не один я тут бьюсь головой об стенку этого мира, — пробормотал он, скорее себе, чем Джону, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — И ты не побоялся дать сдачи. Это меняет дело. Парень слегка подался вперёд, словно сбрасывая с себя остатки холодной отстраненности. — Тим, — произнес он, чётко называя имя. — Тим Миллер. Он посмотрел на Джона с новой, почти осязаемой охотой к контакту. Джон улыбнулся — это была уже не саркастическая, а искренняя, заинтересованная улыбка. — О, так мы с формальностями! — Джон выпрямился, сделав лёгкий полупоклон. — Ну, тогда я Джон Дейви Харрис. Как только Джон произнес своё полное имя, лицо Тима Миллера мгновенно изменилось. Улыбка сползла. Его раскрытое удивление было настолько сильным, что даже разбитый нос отошёл на второй план. Он широко распахнул свои светлые глаза, уставившись на Харриса с недоверчивой поразительностью. — Харрис? — переспросил Тим, и в его голосе прозвучало смесь осознания и полного шока. Джон мгновенно уловил эту резкую перемену. Эмоции на лице Тима были слишком очевидными, чтобы их игнорировать — это было не простое удивление, а узнавание, смешанное с недоверием. Харрис нахмурился, его напускная расслабленность улетучилась. — Ты, кажется, бледнеешь даже под лампой, Миллер, — спокойно, но с железной ноткой потребовал Джон. — С каких таких слухов ты понабрал информации о моем существовании? Тим быстро моргнул, словно выныривая из оцепенения. Он резко покачал головой, и легкое смущение промелькнуло в его взгляде. — Нет, нет, не из-за слухов, — поспешно заверил он. — Просто... я слышал. Слышал, что ты — создатель Автомотонов. Тим недоверчиво окинул Джона взглядом, словно пытаясь сопоставить избитого, циничного парня в туалете с гением-изобретателем. Услышав это, Джон закатил глаза, а затем его губы вновь изогнулись в широкой, ярко выраженной улыбке — на этот раз тщеславной и довольной. Это было то немногое, что всегда льстило его самолюбию. — А-а-а, — протянул Харрис, наклоняя голову. — Значит, слава всё-таки опережает мои синяки. Тим, кажется, не выдержал этого довольного взгляда и накатившей на него славы Харриса. Его прежняя открытость моментально сменилась видимой нервозностью. Он резко выпрямился, оторвавшись от раковины, и начал топтаться на месте. — Мне... мне нужно идти, — выпалил Тим, его голос сорвался. Он избегал прямого зрительного контакта, поспешно обходя Джона. — Просто... нужно. И он быстро зашагал к выходу, не оглядываясь и не дожидаясь ответа. Джон молча проводил его уходящую фигуру тяжёлым взглядом, пока Тим не исчез за поворотом коридора. Харрис снова остался один в этой стерильной белизне. Он медленно повернулся обратно к зеркалу, его улыбка угасла. «И что это было?»