Сделай секретом.

Уильям медленно сократил расстояние между ними, осторожно переступая границу, где густая ночная тьма встречалась с дрожащим, болезненно-желтым сиянием уличного фонаря. Здесь, в этом круге света, Эллисон больше не казалась просто случайным силуэтом — она выглядела пугающе хрупкой, почти прозрачной. Ночной воздух, пропитанный едкой, колючей сыростью, уже давно пробрался под её тонкую куртку. Уильям видел, как по её коже пробегает мелкая дрожь, как она инстинктивно втягивает голову в плечи, пытаясь спрятаться от ветра, который в этот час становился особенно холодным и бесцеремонным. — Эллисон, — произнес он, и в его голосе, обычно приглушенном и отстраненном, прорезалась та самая искренняя, глубинная тревога, которую невозможно имитировать. — Послушайте, это не то место и совсем не то время, чтобы стоять на сквозняке и пытаться распутать такой тяжелый узел. Ночь не станет к нам милосерднее, а ответы не упадут с неба. Вам нужно согреться. И этому маленькому существу — тоже, он ведь совсем продрог. Он едва заметно качнул головой в сторону тяжелой, окованной железом двери подъезда, которая высилась всего в паре шагов от них, обещая тишину и защиту. — Я живу на первом этаже, буквально за этой дверью. Предлагаю зайти на несколько минут. Просто чтобы вы могли перевести дух в тепле и поставить щенка на твердый пол. Пусть его лапы согреются, а мы в нормальной обстановке, без ледяного ветра в лицо, подумаем, что делать дальше. Реакция Эллисон последовала незамедлительно. Она не просто вздрогнула — всё её тело в один миг превратилось в натянутую, звенящую струну. Плечи ссутулились в защитном жесте, голова инстинктивно вжалась в воротник, а пальцы еще крепче, почти до белизны в суставах, вцепились в золотистый комок шерсти. Её взгляд, до этого потерянный и мутный от усталости, вдруг стал острым и недоверчивым; он метнулся к темному, пугающему зеву подъезда, словно там поджидала ловушка. В этом коротком движении глаз читалась вся горькая правда жизни в большом городе, где бескорыстная помощь часто оказывается лишь красивой оберткой для чего-то опасного. Уильям почувствовал этот укол подозрительности почти физически. Он не обиделся — он слишком хорошо знал, каково это: ждать удара от каждого встречного. Он лишь криво, понимающе усмехнулся и медленно вскинул ладони, показывая пустые руки. — Честное слово, Эллисон, я сейчас нахожусь в таком состоянии, что у меня не хватит воли даже на самую примитивную хитрость. Единственное похищение, на которое я способен в эту ночь — это попытка украсть у этой проклятой бессонницы хотя бы пару часов покоя. Я просто предлагаю вам место, где лампочка не мигает от ветра, а из щелей не тянет холодом. Место, где мы сможем передохнуть и составить план для вашего мокрого и, признаться, довольно шумного друга. Он отступил на шаг в сторону, освобождая ей путь и всем своим видом демонстрируя, что путь к отступлению всегда открыт. — Дверь уже приоткрыта. Моя квартира первая справа. Если вам так будет спокойнее — стойте прямо у самого порога, не заходите вглубь комнат. Главное, чтобы вы оба наконец перестали так сильно дрожать. Эллисон долго, почти мучительно всматривалась в его лицо, пытаясь разглядеть там скрытую угрозу, фальшь или двойное дно. Но она видела лишь бездонную, выматывающую усталость человека, который сам едва держится на плаву в этом океане жизни. Она перевела взгляд на щенка, который снова начал мелко вибрировать в её руках, издавая тихий, жалобный звук, и её последнее сопротивление окончательно рухнуло. — На пять минут, — выдохнула она, и этот выдох был полон такой сокрушительной, свинцовой тяжести, что Уильяму на секунд та Иу стало не по себе. — Только на пять минут, не больше.

***

      Он придержал тяжелую дверь, пропуская её вперед в прохладное нутро подъезда. Они пересекли небольшой холл, пахнущий старым камнем, сырой штукатуркой и десятилетней пылью, и остановились перед дверью его квартиры. Уильям нажал на ручку — старая дверь, которую он в спешке даже не запер, открылась совершенно бесшумно, словно приглашая их внутрь. Как только они переступили порог, их накрыло густое, стоячее тепло квартиры. Оно было почти осязаемым, ласковым и обволакивающим, словно тяжелое кашемировое одеяло, наброшенное на плечи после долгого блуждания под ледяным дождем. Уильям щелкнул выключателем, но зажег не ослепляющую люстру, а старый торшер с пожелтевшим абажуром в углу. Комната мгновенно наполнилась мягким, янтарным светом, который деликатно скрадывал острые углы и превращал обычную комнату в подобие убежища. Эллисон замерла в центре гостиной, не решаясь пройти дальше. Она огляделась вокруг, и в её расширенных зрачках отразился странный, двойственный мир Уильяма. Это было место, где царило причудливое двоевластие: горы академических учебников, исписанные мелким почерком листы и светящиеся мониторы со сложными химическими схемами соседствовали с чем-то совершенно иррациональным — огромным плакатом с фантастическим миром на стене и хаотичной горой пледов на диване. — Присаживайтесь, пожалуйста, — тихо предложил Уильям, закрывая дверь на замок. — Здесь тепло. Здесь вы в безопасности, по крайней мере, на это время. Она осторожно, почти невесомо опустилась на самый край дивана, стараясь не задеть стопки книг, громоздящиеся рядом. Уильям устроился в глубоком кресле напротив, чувствуя, как его собственное тело начинает ныть от внезапного расслабления. Он заметил, как щенок, почувствовав перемену обстановки и уютное тепло, высунул мордочку из-под куртки Эллисон и издал тонкий, вопросительный звук, похожий на чиж. В свете торшера было отчетливо видно, как влажно и ярко блестит его золотистая шерстка. — Знаете, Эллисон, мне всё не дает покоя один чисто технический момент, — заговорил Уильям, стараясь сделать голос максимально будничным, чтобы отвлечь её от мрачного оцепенения. — На улице ведь абсолютно сухо. Ни намека на дождь, только туман. А ваш подопечный выглядит так, будто он только что финишировал в заплыве через Ла-Манш. Его что, кто-то специально облил водой перед уходом? Эллисон посмотрела на свои ладони, всё еще влажные и липкие, потом на щенка, и на её губах внезапно появилась странная, горько-ироничная улыбка — первая живая эмоция за эту долгую ночь. — Это вышло... невероятно, запредельно глупо, — ответила она, и в её голосе впервые прорезалась легкая, почти истерическая нотка смеха над самой собой. — Когда я его забирала из той квартиры, я была в таком состоянии, что руки просто жили своей жизнью, они не слушались. Я схватила его как раз в тот момент, когда он пытался попить из своей миски. Рванула бедолагу вверх, зацепила край... и в итоге мы оба оказались облиты ледяной водой с головы до ног. Я даже не стала его вытирать, у меня не было ни секунды — я просто запихнула мокрый комок под куртку и бежала по лестнице так быстро, как только могла. Сноровка и хладнокровие — это явно не те качества, которые проснулись во мне в этой ситуации. Уильям на мгновение представил эту картину: перепуганная до смерти девушка, брызги воды, перевернутая миска и крошечный щенок, летящий в объятия своей спасительницы. Это было настолько искренне, настолько далеко от пафосных драм и так близко к нелепой, настоящей жизни, что он не выдержал. В его груди что-то сдвинулось, тяжелый камень усталости на миг приподнялся, и он рассмеялся — тихо, приглушенно, но это был его первый настоящий смех за многие месяцы забвения. Эллисон, глядя на него, тоже не смогла удержаться. Её напряженные плечи наконец расслабились, и она улыбнулась в ответ — светлой, почти детской улыбкой, которая на мгновение стерла с её лица следы ночного кошмара. — Да уж, — выдохнула она, вытирая ладонью лоб. — Я посреди ночи устроила собаке душ и теперь понятия не имею, как высушить и куда его деть. Уильям поднялся с кресла, чувствуя, как от этого короткого приступа веселья ему самому стало немного легче дышать, словно легкие наконец наполнились чистым воздухом. — Я сейчас принесу полотенце. Самое сухое и пушистое, какое найду. Нам только не хватало, чтобы этот маленький герой заработал воспаление легких в дополнение ко всем своим ночным приключениям. Он вышел в ванную, а Эллисон осталась одна в янтарном свете торшера. Она осторожно, боясь повредить, положила щенка на диван, и тот, почувствовав мягкую и сухую ткань флисового пледа, мгновенно свернулся в плотный клубок, издав глубокий, сонный вздох. Оставшись в тишине, Эллисон позволила своему взгляду блуждать по комнате, впитывая детали быта своего странного спасителя. Её внимание привлек дальний, затененный угол, где между книжным шкафом и краем массивного стола стояло нечто совершенно невозможное, почти пугающее. Меч. Он был огромным, почти в рост человека, и выглядел так, словно его выковали не в кузнице, а достали из недр замерзшей планеты. Его лезвие, широкое и пугающе массивное, было сделано из странного материала, который в полумраке квартиры отливал таинственным, приглушенным голубым светом. Клинок был весь испещрен зазубринами, глубокими трещинами и следами страшных ударов, а к рукояти, обмотанной потертой кожей, были привязаны обрывки ткани, напоминавшие обгоревшие боевые знамена. От него веяло не бутафорской легкостью, а настоящей, тяжелой и холодной историей битв, о которых не пишут в учебниках. Эллисон завороженно, не в силах отвести глаз, смотрела на него, когда Уильям вернулся, неся в руках полотенце. — Это... — она запнулась, указывая дрожащей рукой на угол. — Уильям, это что, настоящий меч? Откуда такая вещь в обычной квартире? Уильям протянул ей полотенце и проследил за её взглядом. Его лицо мгновенно стало серьезным, а в глазах снова поселилась та самая застарелая, непроглядная грусть, которую Эллисон заметила еще на улице. — Ты не поверишь, Эллисон, но я сам до конца не знаю, что это за предмет и какую роль он сыграл в моей жизни, — тихо ответил он, присаживаясь на подлокотник кресла. — Три года назад я очнулся в палате городской больницы. Моя память была чистой, как свежевыпавший снег, — ни одного воспоминания, ни одного лица. И единственное, что было при мне, что я сжимал в руках так крепко, что врачи не могли разжать пальцы — это был вот этот меч. Мне сказали, что я буквально вцепился в него и не отпускал даже под наркозом. Это всё, что у меня осталось от того человека, которым я был когда-то. Мой единственный, тяжелый багаж из прошлой жизни, которую я не помню. Эллисон перестала вытирать щенка. Она смотрела на Уильяма с немым, глубоким сочувствием, которое бывает только между двумя потерянными душами. — Полная амнезия? Ты правда совсем ничего не помнишь из того, что было «до»? — Почти ничего, — подтвердил он, глядя куда-то сквозь стены. — Только редкие обрывки, вспышки образов, которые больше похожи на кадры из чужого, очень старого кино. Я даже не уверен, что Уильям Дейвисон — это моё настоящее имя, так написано в документах, которые нашли при мне. Но единственное, что кажется мне по-настоящему правильным, что отзывается где-то внутри — это странное имя «Лололошка». Оно всплывает в сознании само собой, когда я закрываю глаза. Вот и живу так: с мечом, который не умею держать, и именем, которое не могу объяснить. Пытаюсь собрать себя из осколков. Эллисон медленно кивнула, возвращаясь к щенку. — Теперь я понимаю... понимаю, почему ты кажешься таким... не отсюда. Ты ведь тоже потерялся, Уильям. Как этот щенок. Только твоя улица — это твоя собственная память. Она закончила вытирать пса. Тот уже почти высох, превратившись в золотистое пушистое облако, и теперь сладко посапывал, подергивая лапками во сне. — Спасибо тебе, Уильям. За это тепло, за полотенце... и за то, что решился доверить мне свою тайну. Но мне правда пора идти, время уходит сквозь пальцы. — И куда же ты пойдешь сейчас? Посмотри на часы, Эллисон. Два часа ночи, у тебя на руках собака, которую нельзя приносить домой. — Не знаю, — она встала и решительно поправила воротник куртки, скрывая волнение. — Буду звонить всем знакомым, искать хоть какой-то круглосуточный приют или передержку. Что-нибудь обязательно придумаю. Ты ведь дал мне свой номер, я напишу тебе сразу, как только этот парень окажется в безопасности. Обещаю. Они быстро и немного неловко попрощались у самого порога. Эллисон вышла в прохладный, пахнущий мелом коридор подъезда, и Уильям закрыл за ней тяжелую дверь, провернув ключ. Он еще долго стоял, прислонившись лбом к прохладному дереву, прислушиваясь к затихающему эху её шагов на лестнице, пока они окончательно не растворились в ночной тишине. В квартире снова воцарилось спокойствие, но теперь оно было иным — оно не давило, а казалось живым, наполненным дыханием. Уильям развернулся, намереваясь собрать разбросанные книги на диване и наконец попытаться уснуть, но вдруг замер на месте, словно вкопанный. Его взгляд упал на середину флисового пледа. Там, свернувшись в безупречный золотистый клубочек, лежал щенок. Он спал так глубоко, так безмятежно, что даже не вздрогнул, когда захлопнулась входная дверь. Эллисон оставила его. Она просто ушла без него. — Она... она его забыла... — прошептал Уильям, чувствуя, как внутри всё холодеет от внезапной догадки. Первым делом он лихорадочно выхватил телефон из кармана. Его пальцы слегка дрожали, когда он открывал список контактов, чтобы набрать сообщение: «Эллисон, немедленно вернись! Ты оставила собаку на моем диване!» Но в ту самую секунду, когда его большой палец завис над кнопкой отправки, его прошиб холодный, липкий пот осознания. Он вспомнил ту сцену под фонарем. Каждую деталь. Он сам взял её телефон. Сам ввел свой номер. Сделал пробный гудок на свой аппарат и вернул телефон ей. У него не было её номера. У него вообще не было никакой ниточки, связывающей его с ней, кроме этого короткого, призрачного разговора. И тут экран телефона в его руке внезапно вспыхнул ослепительно белым. Новое сообщение в мессенджере от неизвестного абонента. Уильям открыл его, чувствуя, как пульс начинает биться где-то в самом горле, мешая дышать. «Я увидела в твоих глазах, что ты хороший человек, Уильям. А еще я увидела, что ты понимаешь, каково это — быть одному. С тобой ему будет в тысячу раз лучше, чем со мной или с кем-то еще в этом мире. Пожалуйста, не пытайся меня искать. И... прости меня за эту слабость. Удачи тебе, Лололошка.» Уильям стоял посреди комнаты, не в силах пошевелить даже пальцем. Он смотрел на светящийся экран, потом на мирно сопящего пса, потом снова на текст сообщения. Горькое, тяжелое осознание накрыло его, как обвал в горах. Она не забыла его. Это не было трагической случайностью или рассеянностью от усталости. Это был идеально выверенный, хирургически точный план. Она всё решила в ту самую секунду, когда он, поддавшись порыву, предложил ей зайти «на пять минут». Она увидела в нем — в человеке, который сам потерял свою личность и память — единственный надежный ковчег для этого щенка. Она виртуозно воспользовалась его добротой, его искренним рассказом о мече и амнезии, его нелепой попыткой помочь. Она просто переложила живую душу на того, кто, по её расчетам, не сможет её выбросить. Он лихорадочно нажал на кнопку «ответить», но буквы не печатались. «Этот пользователь ограничил круг лиц, которые могут отправлять ему сообщения...» Она отправила это прощальное письмо и в ту же секунду удалила аккаунт или заблокировала его номер, навсегда обрывая последнюю призрачную нить между ними. Теперь, когда она сбросила этот груз, она могла наконец пойти домой и забыться сном праведника. — Вот тебе и «пять минут»... — выдохнул он, бессильно прислоняясь затылком к холодной стене. Внутри него вскипала глухая, бессильная ярость — не столько на Эллисон, сколько на саму иронию судьбы. На то, как легко его, человека, живущего логикой и наукой, обвели вокруг пальца, нагрузив новой, абсолютно ненужной ответственностью. У него не было сил даже на то, чтобы поддерживать собственное существование, а теперь у него был кто-то, кто ежесекундно зависел от него. Он посмотрел на щенка. Тот забавно дернул лапкой во сне, словно догоняя кого-то в своих маленьких собачьих мечтах, и тихонько, уютно вздохнул. — Ну что, — пробормотал Уильям, бросая долгий взгляд на огромный голубой меч, мерцающий в углу. — Поздравляю нас обоих. Похоже, в нашем запыленном «архиве» появился новый, очень живой файл. Он тяжело, со свистом вздохнул, убрал телефон в карман и медленно побрел в сторону кухни.