Сделай секретом.

Тишина. Она была знакомой, почти родной, но в то же время пугающе доброжелательной. Это была та самая тишина, от которой уже давно ничего не ждёшь — ни ответов, ни спасения, ни даже простого забвения. Она просто обволакивала комнату, как густой слой ваты, в котором тонули любые попытки мыслить здраво. Уильям лежал на спине, вытянувшись в струну и вперив неподвижный взгляд в потолок. Он пытался отдать приказ собственным мышцам — тем самым, которым он, кажется, неосознанно заставлял напрягаться даже в редкие моменты забытья. Тело было словно вылито из чугуна: плечи приподняты, пальцы рук едва заметно подрагивали, а челюсти были сжаты до характерного хруста в суставах. Он знал, что должен расслабиться, должен принять эту тишину как дар, но его сознание, только что вырванное из цепких и влажных лап прошлого, наотрез отказывалось следовать любым инструкциям. Глаза его были плотно закрыты, но под веками не наступало желанной темноты. Там, на внутренней стороне черепа, продолжали лихорадочно плясать последние, тускнеющие кадры сна. Этот сон стал для него слишком обыденным, превратившись в затертую до дыр кинопленку. Он снова видел лица, чьи черты уже начали стираться в памяти, те же серые стены, покрытые паутиной трещин, слышал те же неловкие, застревающие в горле слова… и, что самое страшное, ощущал ту же первозданную, парализующую нерешительность. Она казалась ему не просто чертой характера, а краеугольным камнем всей его жизни, фундаментом, на котором строилось его медленное разрушение. Он глубоко, со свистом вздохнул. И этот вдох не был попыткой насытить легкие кислородом — это была судорожная попытка «проветрить» сознание, выгнать из него затхлый запах вчерашнего дня и старых сожалений. «Я устал», — промелькнула в его мыслях самая горькая, самая точная и беспощадная формулировка его текущего состояния. «Я смертельно устал от этой пульсирующей головной боли». Эта усталость не имела ничего общего с физическим изнеможением. Это было психологическое выгорание, истощение самой сути его «я». Это не была усталость рабочего после шестнадцатичасовой смены — это было изнеможение от постоянного, липкого ощущения дежавю. Он проснулся из сна о прошлом только для того, чтобы с ужасом обнаружить: его нынешние дни — это просто плохо перекрашенная, дешевая копия того, что он только что видел во сне. Просто декорации стали чуть новее, мебель — чуть современнее, а счета в почтовом ящике — значительно дороже. Уильям с глухим стоном перевернулся на бок, сминая под собой простыню. Он пытался найти то самое положение тела, которое обмануло бы его мозг, убедило бы его, что он находится где-то в другом месте, в другом времени, в другой реальности, где всё еще можно исправить. Тщетно. Подушка казалась набитой не пухом, а его собственными колючими, невысказанными мыслями, которые кололи кожу через наволочку. В эту минуту он отчетливо осознал, что его голова — это не место для отдыха и мечтаний, а перегруженный, забитый до отказа архив. Место, где прошлое и настоящее ежесекундно обмениваются файлами, окончательно стирая границы между «тогда» и «сейчас». Если жизнь — это движение вперед, то почему он чувствует себя так, словно его пригвоздили к одной и той же тротуарной плитке? Почему каждый новый день, каждый новый выбор, который он якобы совершает, неизменно ведет его по той же самой знакомой, извилистой и утомляющей до тошноты траектории? Его душа, казалось, была покрыта плотным слоем тонкой, но невероятно прочной пыли. Той самой специфической пыли, что оседает на вещах, к которым годами никто не притрагивался. Это была усталость не от труда, а от узнавания. Он заранее знал, чем закончится этот день; знал, как именно он будет чувствовать себя завтра утром. И это знание было тяжелее любого физического груза, который он когда-либо поднимал. Тишина вокруг была доброжелательна, да. Но в этой доброжелательности сквозило ледяное равнодушие. Она не собиралась предлагать ему решений, выходов или утешений. Она просто была, застыв в ожидании, пока Уильям, совершенно измотанный своей внутренней, разрывающей его на части реальностью, окончательно сдастся. Он снова закрыл глаза, пытаясь увидеть не сцены из прошлого, а просто чистое, черное, спокойное ничто. Но даже в этой темноте он видел лишь очертания следующего тома той же самой бесконечно длинной и утомляющей истории. Его несложно было заметить в этой комнате — Уильям был утомлён не миром вокруг, не политикой или экономикой, а самим фактом своего бессмысленного существования внутри этого повторяющегося, замкнутого круга. Ему едва-едва удалось провалиться в то самое хрупкое, пограничное состояние полудремы, когда сознание еще не отключилось полностью, но тело уже начало забывать о привычном напряжении. Но именно в этот миг тишину комнаты, как тонкое стекло, вдребезги разорвал звук. Лай. Резкий, пронзительный, настойчивый. Словно кто-то снаружи решил во что бы то ни стало проверить прочность его изоляции. Звук не был агрессивным в привычном смысле, но в нем слышалось требование, которое невозможно было игнорировать. Он проникал сквозь приоткрытую оконную раму, оседая где-то на самой периферии его измученного слуха. Уильям вздрогнул всем телом, и его едва достигнутый покой мгновенно рассыпался в прах. — Тише… — едва слышно прошипел он в глубину подушки, натягивая одеяло почти до макушки в тщетной надежде, что плотная ткань поглотит этот незваный звук. Но лай продолжался, становясь всё более отчетливым. Уильям, совершенно обескровленный своей внутренней борьбой, теперь был вынужден бороться еще и с внешним миром. Он сражался за свое право на тишину ровно две минуты, считая каждый удар сердца. Затем, с тяжелым вздохом, который ощущался как титаническое физическое усилие, он поднялся. Каждый шаг от кровати до окна был преодолением гравитации, подтверждающим его глубокое изнеможение: даже такое простое действие требовало от него всей имеющейся воли. Резко, с каким-то остервенением дернув оконную раму, он запер внешний мир, создав внутри комнаты, казалось бы, идеальный вакуум. Он вернулся в кровать, облегченно проваливаясь в прохладную глубину постели. Но даже сквозь толстое стекло лай всё еще просачивался. Он не стал громче, нет — он стал пронзительнее, превращаясь из простого звука в навязчивую вибрацию, засевшую прямо в его левом виске. Звук настойчиво напоминал, что мир за этими стенами продолжает свое хаотичное движение и требует его немедленного участия. Этот лай был просто еще одной формой его собственного дежавю: ты можешь закрыть окно, ты можешь спрятаться под одеялом, но ты не можешь закрыться от самого себя. Это было поражение. Окончательное и бесповоротное. Он сдался не лаю, а собственной неспособности найти покой. Не включая свет, чтобы не ослепнуть от резкой яркости и не стать видимым для улицы, он осторожно оттянул край тяжелой занавески и прильнул лбом к холодному стеклу. Он ожидал увидеть что-то банальное: бродячую собаку, запутавшуюся в горах мусора, или раздраженного прохожего, ругающего нерадивое животное. Вместо этого, прямо под тусклым конусом света от фонаря, в слабом оранжевом мареве, стояла девушка. Она была одета в совсем легкую куртку, не по погоде. На руках, прижимая к себе так, словно это было самое ценное сокровище в мире, она держала маленькую, дрожащую всем телом собачку. И собака продолжала лаять — громко, отчаянно и, как показалось Уильяму, совершенно безнадежно. Девушка слегка покачивалась из стороны в сторону, пытаясь успокоить существо, но ее лицо было полностью скрыто глубокой тенью. Уильям замер, всматриваясь: она плачет или просто доведена до предела усталости? Лай, который еще секунду назад казался ему изощренной пыткой и символом вторжения в личное пространство, внезапно трансформировался. Он стал просто звуком чьей-то чужой, но такой же сильной и безысходной ночной тревоги. Уильям всё еще стоял у окна, ощущая, как холод стекла медленно проникает в кожу лба. Он наблюдал за девушкой и маленькой собакой, которая продолжала свой отчаянный, надрывный концерт. Именно этот внешний шум, так резко контрастирующий с его собственным внутренним, беззвучным криком, внезапно сдвинул его с мертвой точки. Его собственная усталость была огромной, но расплывчатой и вязкой, как туман. Беда этой девушки, напротив, была абсолютно осязаема — она стояла прямо там, под фонарем, буквально сжимая в руках крик о помощи. Он почувствовал странное, почти электрическое желание. Возможно, он не в силах был решить свою собственную проблему, но, может быть, он мог хотя бы на пять минут отвлечься? Заменить свою парализующую, метафизическую усталость на конкретное, физическое действие. Решение было мгновенным и не требовало никаких раздумий. Он отпустил занавеску и быстро, почти бегом, пересек комнату. Механически, повинуясь старой привычке, он натянул кроссовки. Это была его давняя, странная особенность: надевать кроссовки на босу ногу. Она сформировалась в моменты его вечных попыток максимально быстро, без лишних деталей и задержек, убежать от собственных мыслей, когда те становились невыносимыми. Спустившись по лестнице, он почувствовал, как на него нахлынул уличный воздух. На улице было прохладно, но не морозно; ночная влага приятно, почти целебно щипала кожу на ногах и открытых руках, неся с собой резкие запахи мокрого асфальта и прелой листвы. Он вышел из подъезда и сразу увидел тусклые силуэты людей. Мимо девушки и собаки равнодушно проходили редкие ночные пешеходы. Они смотрели — это было заметно по едва уловимому, автоматическому повороту головы, — но ни один не остановился. Их глаза лениво скользили по сцене, регистрировали чужую проблему как статистическую погрешность и тут же возвращались к своим делам. Это было то самое равнодушие, которое казалось Уильяму почти таким же утомительным, как его собственные повторяющиеся сны. И вот Уильям, едва стоящий на ногах от своего экзистенциального изнеможения, пошел по тротуару. На босу ногу, в домашних шортах и помятой футболке, он направлялся навстречу единственному, что показалось ему чистым и истинным в эту ночь: маленькой, изолированной человеческой беде, которую он хотел увидеть вблизи. Уильям медленно пересек участок тротуара, его босые ступни в кроссовках едва ощущали прохладу асфальта сквозь тонкую подошву. Он двигался осторожно, не желая ни напугать девушку, ни нарушить эту хрупкую, частную сцену своего рода ночного откровения. Чем ближе он подходил, тем четче становилась картина, выхваченная желтым светом старого фонаря. Он остановился в нескольких шагах, позволяя ей самой осознать его присутствие. Сначала он увидел её взгляд. В отличие от тех равнодушных теней, что проходили мимо, она не смотрела ни на него, ни на окрестности. Ее глаза были широко распахнуты, но они не фокусировались на предметах; это был огорчённый, мечущийся взгляд, который лихорадочно скользил по асфальту и стенам домов, словно она искала какое-то решение, которое должно было быть прямо здесь, но упорно ускользало от нее. В этой метательной тревоге Уильям мгновенно узнал свое собственное внутреннее состояние, перенесенное во внешний мир. Ее руки были напряжены до предела, она прижимала к себе мокрый и дрожащий комок шерсти. Он присмотрелся: это был еще совсем крошечный щенок, и даже в слабом, дрожащем свете была видна его принадлежность к породе — это был золотистый ретривер. Порода, которая всегда олицетворяла безмятежную радость и семейный уют, теперь представляла собой испуганное, беспокойное существо. Его жалобный, высокий лай, казалось, был слишком велик и тяжел для его крошечного тела. Щенок выглядел совершенно потерянным в этом огромном ночном городе. Уильям стоял молча, не говоря ни слова. Он просто не знал, что именно можно сказать в такой ситуации. Он просто ждал. Девушка почувствовала его присутствие не по звуку шагов, а скорее по резкому изменению плотности атмосферы вокруг. Ее мечущийся взгляд, наконец, зацепился за его фигуру — за его невероятно усталое, невыспавшееся лицо, за его странный, явно не подходящий для прогулок наряд. Ее глаза на секунду задержались на его голых лодыжках и затем снова вернулись к его лицу. Она замерла. Лай щенка, казалось, стал на тон ниже, как только тот почувствовал появление третьей стороны. Наконец, она полностью сосредоточилась на Уильяме. В ее взгляде не было ни капли удивления или страха перед незнакомцем, лишь глубокая, изматывающая печаль, поразительно похожая на ту, что не давала уснуть самому Уильяму последние несколько лет. Она ничего не сказала. Просто смотрела, и это молчание было тяжелым и плотным, словно безмолвное признание в чем-то, что категорически не требовало лишних слов. Уильям почувствовал, как прохладный воздух, щиплющий босые ступни, немного отрезвляет его затуманенный мозг. Это было неожиданно, но это внешнее ощущение помогло ему собрать свои последние, измотанные силы в кулак. Он должен был сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту тишину, которая внезапно стала тяжелее самого громкого лая. Он сделал над собой усилие, чтобы слова не звучали как эхо его собственной пустоты, и заговорил тихо, почти невнятно, словно прокладывая путь сквозь густой туман собственного сознания. — Он… он сильно напуган? — наконец спросил Уильям, кивнув на свернувшегося в клубок на руках девушки щенка. Девушка вздрогнула, словно только сейчас до конца осознала, что рядом с ней стоит живой, посторонний человек, а не просто очередная ночная тень. Ее мечущийся взгляд наконец остановился на его глазах, и она медленно кивнула, отвечая низким, надтреснутым от усталости голосом. — Да. Очень. — Она прижала маленького ретривера к себе еще сильнее, и лай щенка на мгновение стих, превратившись в тонкий, жалобный скулеж. — Я… я забрала его только сегодня вечером, — начала она, и ее голос заметно дрожал от внутреннего напряжения. — Он был у моей подруги. Она… она очень плохо с ним обращалась. — Последние слова она почти прошептала, глядя в сторону, как будто стыдясь самого факта существования такого поступка. — Она кричала на него, закрывала в темной ванной на часы, оставляла на весь день одного без еды и воды. Я просто больше не могла на это смотреть. Уильям слушал ее, и это было первое за долгое-долгое время, что по-настоящему отвлекло его от бесконечного пережевывания собственных мыслей. Перед ним была настоящая, острая, осязаемая несправедливость, которую можно было буквально потрогать. — А что теперь? — спросил он, и его тон стал чуть более твердым, почти деловым. Он пытался помочь ей выйти из ступора и сосредоточиться на конкретике. — Вы его спасли, и это правильно. Но самой вам его нельзя забрать к себе? В этот момент ее глаза окончательно наполнились той самой глубокой, изматывающей печалью, которую он заметил с самого начала. — Нет, — она горько покачала головой. — У меня съемная комната, хозяин категорически запретил животных. Да и… родители. Я просто не могу. Я не знала, куда его везти посреди этой ночи. Мне нужно найти ему кого-то… прямо сейчас, немедленно. Я не могу просто оставить его на улице, но и вернуть ей… — Она не договорила, но Уильям и так всё понял. Это и был тот самый тупик, вызвавший ее огорченный взгляд. Она оказалась на перекрестке, где не было ни одного открытого пути. Уильям опустил взгляд на щенка. Золотистый ретривер был всем тем, чего сейчас катастрофически не хватало в его собственной серой жизни, и одновременно всем тем, чего он никак не мог себе сейчас позволить. Новая огромная ответственность, новый бесконечный цикл забот, новая привязанность — это было слишком много, это грозило окончательно затопить его едва дышащее от усталости сознание. Чтобы избежать принятия этого немедленного и пугающего решения, к которому он чувствовал себя абсолютно не готовым, Уильям совершил свое классическое нелогичное действие: он резко, почти грубо сменил тему. Ему нужно было «заземлиться» любым способом. — Простите, я… — Уильям неловко похлопал себя ладонями по карманам шорт, пытаясь собрать остатки самообладания. — Меня зовут Лололошка Уильям Дейвисон. Девушка, вся напряженная и до предела сосредоточенная на своем горе и безвыходности ситуации, была совершенно сбита с толку этим резким и, казалось бы, неуместным переключением. Ее мечущийся взгляд сменился чистым замешательством, а острая тревога на мгновение отступила под напором удивления. Уильям и сам не знал, почему в его измотанном состоянии выбор пал именно на такое полное и странное представление. Возможно, для него это был способ окончательно сбросить маску анонимного ночного наблюдателя и стать «реальным», задокументированным человеком, способным внушить хоть каплю доверия. Она не ответила сразу, просто озадаченно моргнула несколько раз, продолжая сжимать в руках дрожащего щенка. Уильям, почувствовав нарастающую неловкость, но уже запустив этот странный маховик разговора, продолжил, лишь бы заполнить паузу. — Я понимаю, вы сейчас очень удивлены, — он выдавил из себя слабую, чуть кривоватую улыбку. — И я, честно говоря, сам не до конца понимаю, почему именно «Лололошка». Это просто… какая-то часть меня. То, что намертво прилипло к имени, когда я пытался разобраться, кто я такой на самом деле, когда всё остальное вокруг исчезало или становилось неподъемно тяжелым. — Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь ее шок. — Это звучит глупо, наверное, здесь, на пустой улице посреди ночи… но это мое настоящее имя. Просто чтобы вы знали, кто именно стоит перед вами и не собирается никуда уходить, пока мы не решим проблему. А вас… как зовут вас? Девушка молчала несколько секунд. Она пристально всматривалась в лицо Уильяма, и в ее глазах вдруг зажглась искра внезапного, горького и глубокого понимания. — Я удивилась вовсе не имени, — очень тихо произнесла она. — Хотя оно… оно действительно очень запоминающееся, — она позволила себе едва заметную, призрачную улыбку одними уголками губ. — Я удивилась тому, как резко вы сменили тему. Но я, кажется, понимаю, что вы пытались сделать. — Она сделала шаг ближе. — Вы пытались… дать и себе, и мне короткую передышку. Увести нас обоих подальше от этой тяжести, хотя бы на несколько секунд, заставив мозг сосредоточиться на чем-то совершенно безобидном. Ее слова попали в самую цель, и Уильям почувствовал, как железное напряжение в груди немного, самую малость, ослабло. Она поняла его лучше, чем он сам. Она сделала небольшую паузу, в которой снова послышался лишь приглушенный скулеж щенка. Но теперь это была тишина уже другого качества: наполненная общим ожиданием. — Меня зовут Эллисон, — наконец твердо произнесла она. — Эллисон Райт. Услышав, как Эллисон с такой хирургической точностью описала его неловкую попытку психологической защиты, Уильям невольно и искренне усмехнулся. — Да. Похоже на то. Наверное, это мой единственный работающий способ справляться с тем, что становится слишком тяжелым для восприятия, — согласился он, кивнув своим мыслям. — Эллисон Райт. Красивое имя. Он повторил ее имя вслух, словно пробуя его звуки на вкус, и это странное действие помогло ему окончательно собраться для следующего шага. — Послушайте, Эллисон, — продолжил Уильям, быстро переходя на более энергичный тон. — А у вас есть какой-нибудь мессенджер в телефоне? Или что-то в этом роде для связи? Эллисон едва заметно подняла бровь, уже, кажется, начиная привыкать к его стремительным скачкам от экзистенциальных кризисов к сугубо техническим и бытовым вопросам. Она всё так же крепко держала щенка, но в ее глазах уже не было той первобытной паники, что он увидел в начале. — Да, конечно, — ответила она. — Есть обычные мессенджеры. — Отлично, — сказал Уильям, сокращая дистанцию. — А можете дать мне на секунду свой телефон? — Он протянул открытую ладонь, и в этом жесте не было ни тени напора или агрессии, только какая-то обезоруживающая, почти детская искренность. — Я сам запишу свой номер. Мне бы очень не хотелось, чтобы наш разговор закончился вот так, прямо на этом тротуаре, и мы больше никогда не встретились. Мне кажется, вам всё еще может понадобиться помощь с этим парнем, — он кивнул на щенка, — и я… Я просто хотел бы держать с вами связь. Эллисон не ответила мгновенно, но, немного поколебавшись и еще раз заглянув ему в глаза, медленно потянулась свободной рукой в карман куртки, чтобы достать смартфон. Лай щенка к этому моменту стал совсем тихим, перейдя в мерное, успокаивающее сопение. Эллисон, хоть и с заметным внутренним сомнением, протянула ему свой телефон. Этот простой жест, акт доверия посреди пустой ночной улицы, значил для Уильяма в эту секунду гораздо больше, чем любые формальные знакомства. Его руки, привыкшие к точным и сложным манипуляциям с хрупким лабораторным оборудованием, были на удивление аккуратны и быстры, когда он открывал приложение и вводил цифры своего номера. Он на мгновение сосредоточился, перепроверив каждую цифру, словно вводил код доступа к сейфу. Он записывал не просто контакты, а своего рода якорь к этой внезапно ворвавшейся в его жизнь реальности. — Всё, готово, — сказал он, возвращая ей аппарат. — Теперь вы сможете мне написать в любой момент, когда решите, что делать дальше. Или если вам просто станет страшно. И… — Он сразу же задал следующий вопрос, не давая паузе затянуться и возвращая разговор в русло рутины. — И еще один вопрос, просто чтобы я лучше понимал расклад сил. Вы где-то сейчас работаете? Или, может быть, еще учитесь? Эллисон лишь слегка покачала головой, собираясь с мыслями для ответа. Но Уильям, по своей привычке, сначала раскрыл свою часть карт, чтобы ей было легче. — Я сейчас на третьем курсе. Учусь, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его накопленная ночная усталость. — Мой личный кошмар называется институт Бионтре. Слышали о таком? Специализируюсь по программам биохимии и сложным технологиям. Эллисон слегка, почти незаметно улыбнулась уголком губ, наконец отвечая на его вопрос, но сначала кивнув его признанию о месте учебы. — Бионтре? — Эллисон даже не стала уточнять, почему его всё-таки зовут Лололошка. — Да, я знаю это место, конечно. Оттуда, должно быть, и ваша эта вечная, запредельная усталость в глазах. Звучит как заведение, где люди навсегда забывают о том, что такое нормальный сон, даже если они не спасают щенков посреди ночи. Она сделала паузу, нежно поглаживая крошечного золотистого ретривера по всё еще влажной от ночной росы шерсти. — Я, к счастью или к сожалению, уже не учусь, — продолжила Эллисон. — Закончила городской колледж в прошлом году. Училась на графического дизайнера, — в ее голосе на секунду проскользнуло легкое сожаление, словно она говорила о чем-то важном, но вынужденно отложенном в долгий ящик. — Но сейчас всё иначе… Я работаю бариста в одной ночной кофейне прямо у вокзала. Смена заканчивается очень поздно, поэтому я давно привыкла к таким вот одиноким ночным прогулкам по району. Она снова кивнула на щенка, который окончательно затих. — Я просто пыталась как можно быстрее добраться до дома, чтобы хотя бы на полчаса спрятать его в своей маленькой студии, прежде чем мне снова придется мучительно думать, что со всем этим делать дальше. Уильям слегка наклонил голову, и его взгляд внезапно стал более цепким, почти аналитическим, как в лаборатории. Он решил подойти к ситуации с той прагматичной стороны, о которой она, возможно, просто не успела подумать в своем состоянии паники. — Эллисон, я должен задать один важный вопрос, чтобы мы понимали полный юридический расклад, — произнес Уильям, стараясь сохранять максимально нейтральный и спокойный тон. — Вы сказали, что забрали его у подруги, потому что она плохо с ним обращалась. Это было… скажем так, «украдено»? В юридическом, формальном смысле этого слова. Или она сама, добровольно его вам отдала? При слове «украдено» Эллисон заметно вздрогнула всем телом, прижав щенка к груди еще сильнее, чем прежде. В ее глазах на мгновение вспыхнула новая, острая волна тревоги, и она глубоко, судорожно вдохнула, прежде чем ответить. Казалось, она только в эту секунду полностью осознала весь потенциальный риск, который она так смело приняла на себя. — Нет, формально это не совсем кража, — очень тихо, почти шепотом произнесла она. — Она была… она была в таком невменяемом состоянии, что ей было абсолютно на всё плевать. Я просто твердо сказала, что позабочусь о нем эту ночь. Фактически, я просто развернулась и ушла вместе с ним. Она была слишком… слишком отвлечена своими собственными делами и проблемами, чтобы спорить, кричать или принимать хоть какие-то осознанные решения. Она, скорее всего, даже не заметит его отсутствия до самого утра, а вот если заметит потом… — Эллисон не договорила, но смысл был предельно ясен: последствия были абсолютно непредсказуемы и крайне рискованны. Она взяла на себя эту ответственность, не имея на то никакого официального, бумажного права. Уильям медленно кивнул, быстро обрабатывая полученную информацию. Значит, ситуация была в «серой зоне», но потенциально взрывоопасной. Он посмотрел на мирно сопящего щенка, затем снова перевел взгляд на Эллисон. Эта незнакомая девушка, сама едва стоящая на ногах после тяжелой ночной смены, ни на секунду не заколебавшись, приняла на себя огромную потенциальную проблему ради спасения маленького живого существа. В его собственном бесконечном и повторяющемся цикле нерешительности и парализующей усталости это было действие, наполненное такой чистой, незамутненной и первобытной смелостью, которой он давно не встречал. И эта ее смелость, этот резкий, решительный и почти безумный разрыв с привычной социальной нормой поразил его в самое сердце — гораздо сильнее, чем любая его собственная экзистенциальная усталость. — Хорошо, я понял, — твердо отозвался Уильям. — Значит, у нас есть время как минимум до утра.