Сделай секретом.

***

      В коридоре было светло — той специфической, искусственной яркостью, которая бывает в казенных учреждениях, и нарочито шумно. Гул голосов, хлопанье дверей и шарканье подошв сливались в привычный фон, который, вопреки всему, искренне радовал Уильяма. Эта повседневная суета была для него лучшим индикатором безопасности; она безмолвно транслировала одну-единственную важную мысль: всё идет своим чередом, никаких проблем нет. Тот пугающий случай, что произошел в лаборатории, до сих пор неприятно холодил память. Это был далеко не единственный момент в его жизни, когда глубокая, вакуумная тишина начинала казаться угрожающей, даже если она и обещала долгожданное прояснение истины. Сейчас же небольшое, едва уловимое недоумение от резкой смены обстановки и чересчур стремительного потока мыслей было сродни тому, как если бы тебя, глубоко спящего, внезапно окатили ледяной водой прямо посреди сладкого сна. Это отрезвляло. «Нет, этот шум и свет — это явно лучше», — мысленно, с оттенком почти торжествующего облегчения, подтвердил Уильям. С этим внутренним утверждением в душе разлилось густое, одобряющее тепло. Оно стало для него надежным психологическим якорем, твердящим, что всё находится в полном, абсолютном порядке. «Этого, по правде говоря, вполне достаточно». И это было истиной: не нужно было ничего лихорадочно искать, не нужно было пытаться что-то кардинально менять; главное, чтобы мир оставался в том состоянии, которое Уильям привык называть «нормальным». Двигаясь по бесконечно длинному, гулкому коридору, который, казалось, усиливал каждый шорох, Уильям миновал щелкающие турникеты и преодолел два лестничных пролета. Его подошвы слегка скользили по отполированным до блеска ступеням, требуя концентрации, но всё его внимание было сосредоточено на человеке впереди. Он шел следом за Джоном. «Опять», — ядовитая мысль на мгновение вспыхнула в мозгу. Снова он оказался позади, снова в роли ведомого, а не равного партнера. Джон держался на той же неуловимой, но четко выверенной дистанции, будто обладал встроенным радаром, сознательно избегая шагать плечом к плечу. Даже когда Уильям, поддавшись инстинктивному порыву, пытался прибавить шагу и сократить разрыв, Джон неуловимо ускорялся, сохраняя этот барьер. «Он что, действительно меня остерегается?» Мысль казалась логичной, учитывая странности их общения, но истинная причина всё равно оставалась для Уильяма неразрешимой загадкой. «Бред. Полный бред. Я ведь ему ничего такого не сделал. Раньше, как мне помнится, всё было в полном порядке». Продолжая послушно плестись сзади, он буквально буравил тяжелым взглядом затылок Джона. Поскольку они были практически одинакового роста, эта точка была единственным объектом в его поле зрения. «Иногда я всерьез задумываюсь: мы ведь с ним довольно похожи, правда? И внешне, и... Хотя нет. О чем я вообще думаю? Я что, совсем забыл его невыносимый характер?» От этого неприятного, отрезвляющего напоминания Уильям невольно искривился в горькой, саркастичной усмешке, в глубине души мгновенно пожалев о своей мимолетной, глупой сентиментальности. — Мы пришли, иди, тебе пора. Голос Джона прозвучал неожиданно и резко, словно удар хлыста. Столь же резким был и поворот его головы в сторону Уильяма. Этот внезапный маневр заставил Уильяма моментально, хоть и почти незаметно для обычного глаза, сменить выражение лица с задумчивого на маску безразличия. Однако Джон, обладавший пугающей наблюдательностью, мгновенно подметил эту секундную слабость и тут же ухмыльнулся, щурясь от удовольствия. — Не много ли дерзости в твоем взгляде? — Джон приподнял бровь, в его голосе зазвучали колючие нотки. — Благодарить за такие вещи нужно совсем не с таким кислым лицом. Его улыбка стала еще шире, став почти плотоядной, будто он получал истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение от этого публичного упрека. Уильяму Дэвисону это совершенно не понравилось. Внутри него закипело глухое негодование, и он перестал сдерживать мимику, позволив раздражению открыто проступить на лице. Но его ответ, вопреки внутреннему бурению, прозвучал как сухой вопрос-игнорирование, направленный против нахальства Харриса. — Куда мы пришли? Это мой кабинет, я и сам вижу. Ты же сам, своими словами, сказал, что мы поговорим. — Уильям небрежным, нарочито ленивым движением метнул взгляд с лица Харриса на табличку рядом с дверью, обозначающую номер студии, и тут же, не задерживаясь, вернул его обратно к собеседнику. — Не-а, передумал. Я хозяин своего слова: захотел — дал, захотел — забрал назад. Да и тебе самому нужно было спохватиться еще на половине пути, проявить хоть каплю инициативы, а не пялиться весь этот долгий путь на мою спину, — Джон явно наслаждался ситуацией. Эта его прежняя улыбка — та самая, которая всегда появлялась в самые неподходящие моменты, дразня, провоцируя и выводя из себя — была такой же внезапной, как и её последующее исчезновение. «Нет. И как я вообще мог, хоть на долю секунды, думать о нем в ключе какого-то „спокойствия“? У этого человека не характер, а постоянные, неуправляемые эмоциональные качели». Эти мысли, окончательно подтвержденные событиями лишь одного этого дня, должны были, по-хорошему, кристаллизоваться в голове Уильяма еще при их самой первой встрече. — Я, конечно, понимаю, что я неотразим, но мне и собственного общества вполне хватает, — Джон снова соскользнул в свою привычную, непробиваемую самовлюбленность. «Опять это бесконечное „я“. Опять этот нарциссизм». Уильям на мгновение почувствовал себя дураком — он словно напрочь забыл все ключевые, самые раздражающие черты Харриса, подсознательно признавая лишь те крупицы его личности, которые были ему удобны в моменты слабости. Это открытие сильно поколебало его внутреннюю уверенность, и он, собрав остатки воли, бросил резкий, холодный и окончательно завершающий этот бессмысленный разговор ответ. — Да кому ты сдался, павлин. У тебя что, шизофрения в зачаточной стадии? Ты всё время, каждую секунду своей жизни, думаешь, что всё внимание окружающих должно быть приковано исключительно к тебе. Слова прозвучали не громко, но отчетливо — достаточно тихо, чтобы их не услышали случайные прохожие, но чтобы они тяжелым грузом легли в уши Джона. На самом деле Уильям вовсе не хотел действовать против него открыто, считая это стратегически неверным — в конце концов, Джон действительно помог ему, и сделал это не раз. Но это вовсе не означало, что Уильям теперь согласится стать его новой личной «машиной для повышения самооценки». Однако Уильям давно, еще в самом начале их знакомства, понял одну важную вещь: Харрису жизненно необходимо это внимание. Любое. Гневное, раздраженное, восхищенное — какое угодно, лишь бы оно не было уничижительно-равнодушным. Он пришел к этим выводам еще во время их самой первой стычки, когда сам Уильям пытался принижать Джона, и тогда он мельком увидел этот особенный взгляд Харриса. Ему не нужно было ничего объяснять; он и так прекрасно понял, что скрывается за этой маской самоуверенности. Махнув на прощание рукой, выражая высшую степень пренебрежения, Уильям вошел в кабинет. Даже несмотря на то, что он умудрился опоздать на какие-то две минуты, его учитель никак это не прокомментировал. Тот даже не соизволил взглянуть в его сторону, продолжая что-то увлеченно писать на доске. Пройдя мимо тех же самых рядов парт, мимо которых он проходил уже множество раз до этого, Уильям привычно сел за ту же самую парту в конце аудитории. Именно с этого места он обычно любил наблюдать в окно за тем, что происходит внизу, во внутреннем дворике. Это привычное действие заставило его мимолетно взглянуть в дверной проем, где они только что стояли с Джоном. Как он и ожидал, там уже никого не было; коридор поглотил Харриса так же быстро, как и выплюнул. Но внезапная, острая мысль вдруг озадачила его, заставив нахмуриться: «Стоп. А откуда он вообще, черт возьми, знает, в какой именно аудитории у меня сегодня лекция?» — Вообще-то, дорогой мой, это называется не шизофрения, а эффект прожектора, — прошептал Джон сам себе, когда дверь за Уильямом закрылась. — Но нет, я ведь чётко, кожей понимаю, когда на мне чувствуется чужой взгляд, да ещё такой пристальный и колючий. Его напускная улыбка вновь медленно сползла с лица, обнажая усталость. «Что ему так не имётся? Неужели так трудно просто принять помощь?» Его глаза, скрытые за стеклами очков, неотрывно следили через узкое окошко двери за уходящей фигурой Уильяма, который наконец присаживался на свободное место. Лишь когда Дэвисон окончательно отвернулся к окну, Джон позволил себе развернуться и пойти прочь по коридору, стремясь уйти как можно дальше от этой аудитории.

***

— Слушай, может, он просто невероятно обидчив? — донесся тихий, едва слышный шепот. — Ты что, дурная? — так же тихо отозвался мужской голос. — Это же Харрис. Он органически не может обижаться на такую детскую ерунду. У него вместо сердца калькулятор. — Ты это серьезно сейчас? Никто в этом мире не может быть абсолютно бесчувственным! Даже такие толстокожие типы, как ты. — Я? — в голосе парня послышалось искреннее возмущение. — Да я просто невинная пушинка по сравнению с ним. Парень еще сильнее наклонился на девушку, которая, как и он, с азартом выглядывала из-за угла, наблюдая за финалом сцены между Уильямом и Джоном. — Санфран, черт тебя дери, хватит на меня облокачиваться! — Прошипела она прямо в ухо, корчась от веса беловолосого парня, что продолжал давить на неё всем своим телом, будто она была перилами. — Я сейчас просто упаду из-за тебя, и нас заметят! — Да радуйся ты, что я вообще есть в нашей команде, — самодовольно прошептал он, игнорируя её протесты. — Я тут, между прочим, самый слышащий. У меня уши как у летучей мыши. Нахваливая свои способности, он скрестил руки на её лопатках, по-хозяйски и максимально удобно облокотившись на неё, совершенно не заботясь о её комфорте. — Да сдались мне твои эльфийские особенности, — Ашра скрипнула зубами. — Кто вообще вас, эльфов, создал такими невыносимыми нарциссами? Это у вас в крови, что ли? Неожиданно она резким, мощным рывком выпрямилась. Санфран, не ожидавший такой подлянки, потерял точку опоры и с глухим, костистым грохотом повалился прямо на заплеванный пол коридора. С лицом, полным полнейшего смятения и острого недовольства, он потирал ушибленный зад и шипел: — Какие мы, оказывается, нежные, Ашра. Сама-то тоже не богиня смирения, с такой-то высокой самооценкой ходишь. Чуть кто-то на тебя косо посмотрит, так ты уже бежишь зубы заговаривать или в драку лезешь. В его голосе прозвучал очень заметный, горький упрек по поводу её постоянной эмоциональной несдержанности. — Знаешь ли, эта твоя вспыльчивость нам ничем хорошим не обернется. Мы за эти долгие пять лет так ничего существенного и не нашли, а ты своими выходками лишь утяжеляешь весь наш поиск. Мы ходим по кругу, Ашра! Это стало той самой последней каплей, которая переполнила чашу терпения. Ашра, глядя сверху вниз на него — сидящего на полу в нелепой позе и смотрящего на неё с таким неодобрением, — окончательно утратила остатки самообладания. Она буквально набросилась на него, падая сверху и мертвой хваткой вцепляясь в его горло. — Да у меня кошмары каждую ночь! — её голос был низким, вибрирующим от ярости. — У меня нервный срыв из-за этой гребаной безысходности! Почему тебе это, черт возьми, не понятно?! Ты только и делаешь, что упрекаешь меня в каждом шаге! Хотя мы, напомню тебе, в одной лодке гребем в никуда! С каждым выплюнутым словом она не повышала тон, панически стараясь, чтобы их по-прежнему не было слышно за углом, но каждое её слово отчетливо, как удары молота, доходило до сознания Санфрана. Она сжимала его горло, медленно, но ощутимо надавливая пальцами, будто и впрямь хотела закончить всё здесь и сейчас, но на самом деле лишь пыталась до смерти припугнуть его, выплескивая накопившийся яд. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы Санфран, чье лицо начало багроветь, начал судорожно пытаться вырваться из этой удушающей хватки. Но в этот самый момент чей-то неожиданный, спокойный до ужаса голос заставил их обоих напрячься так, что суставы затрещали. — И что именно вы тут делаете? Голос Джона Харриса прозвучал крайне некстати, буквально в паре шагов от них. Ашра в ужасе резко отпустила почти задыхающегося Санфрана. Тот, с тяжелой одышкой и выпученными глазами, начал жадно, со свистом глотать разреженный воздух коридора, изо всех сил стараясь не закашляться слишком громко и не привлечь еще больше внимания. Ашра уставилась совершенно испуганным, загнанным взглядом на Харриса. Тот стоял, засунув руки в карманы, и с невозмутимым, почти научным интересом наблюдал за этой нелепой потасовкой. — Я жду ответа. Так что вы здесь делаете? — Снова тот же вопрос, лишенный эмоций. Оба лазутчика совершенно не знали, что ответить. Переглянувшись в нескрываемой панике, они попытались хоть как-то привести в порядок свою одежду и растрепанные волосы, небрежно выдавливая из себя лишь нечленораздельные, жалкие звуки вроде: «А.... э... ну, мы это... м...» Из их ртов вылетало лишь невнятное мычание, а взгляды лихорадочно метались из стороны в сторону, ища спасительную дыру в полу. Санфран, наконец, смог сделать по-настоящему глубокий вдох, его легкие, только что стиснутые безжалостной хваткой Ашры, отчаянно жаждали кислорода. Ощущение удушья медленно, неохотно отступало, оставляя после себя лишь мерзкий, отчетливый металлический привкус страха на языке. Отдышавшись и немного придя в себя, он неуверенно, с заметной дрожью в коленях, начал выбираться из-под Ашры, которая всё ещё заторможенно стояла на коленях, застыв в позе пойманного с поличным преступника. Вставая, он поспешно и грубо ухватил край её белоснежного, накрахмаленного лабораторного халата, буквально подтягивая её на ноги вместе с собой. Он делал это достаточно нежно, чтобы не спровоцировать новый взрыв её гнева, но с такой нервной, дерганой поспешностью, словно всерьез боялся, что если он её сейчас отпустит, она либо снова набросится на него, либо, что было куда вероятнее и страшнее, что Джон просто исчезнет в неизвестном направлении. Внутренний, истеричный панический голос в голове Санфрана просто кричал: «Придумай что-нибудь! Сейчас же! Любой предлог, любую ложь! Отведи его подозрительный взгляд от нас!» — …И как давно ты здесь стоишь? — Голос Санфрана был сиплым, надтреснутым, с той самой нарочитой, фальшивой небрежностью, которую он из последних сил пытался изобразить, чтобы хоть как-то скрыть неконтролируемую дрожь в пальцах. Это был максимально ожидаемый, почти клишированный вопрос из дешевых детективов, который должен был хоть немного разрядить гнетущую обстановку, но в его текущем исполнении он звучал просто убого и неубедительно. Джон Харрис продолжал стоять в своей излюбленной позе, засунув руки глубоко в карманы халата. Всем своим видом он выражал лишь праздное, ленивое любопытство, будто встретил двух странных насекомых. Его улыбка — та самая улыбка «я всё про вас знаю», была такой же внезапной и дразнящей, как и всегда. Она лишь усиливала то самое гнетущее, липкое ощущение, что они окончательно попали в тщательно расставленную ловушку. — Не мог не услышать такой сильный и, признаться, весьма эффектный удар падения о кафель, — ответил Джон, насмешливо кивая на Санфрана, который от этих слов инстинктивно дернулся, одернул свой халат и тут же попытался пригладить взлохмаченные волосы, чувствуя себя максимально нелепо и полностью разоблаченным. Джон даже не потрудился хоть немного изменить свой тон, сохранив ту самую высокомерную нотку. Это ледяное, непоколебимое спокойствие было для Ашры куда хуже любого яростного крика. Ашра, окончательно встав на ноги и почувствовав твердую опору, внезапно взбесилась еще сильнее. Она резко, с силой дернула плечом, освобождаясь от спасительной, но раздражающей хватки Санфрана. Она буквально испепеляла Харриса своим взглядом, в котором в один гремучий коктейль была смешана первобытная, ничем не прикрытая неприязнь и кипящий, едкий страх быть пойманной на шпионаже. Она недолюбливала его «от слова совсем», считая его живым воплощением всего самого напыщенного, лощеного и высокомерного, что только может существовать в их академической среде. Для неё Джон был постоянным, зудящим напоминанием о её собственной, как ей казалось, незначительности в этом мире цифр и логики. Её сердце колотилось так сильно, что гул крови в ушах заглушал все остальные звуки. — Он спросил тебя, как долго ты тут ошиваешься! — переспросила она, на этот раз придав своему голосу подчёркнутую резкость и почти неприкрытую грубость. Она общалась с ним так, словно Джон был либо глухим, либо совершенно неспособным к пониманию элементарных фраз ребенком. В действительности она вовсе не хотела получить честный ответ; её единственным желанием было хоть как-то задеть его, заставить это надменное лицо хоть на секунду дрогнуть и почувствовать неловкость. Харрис, ни на миллиметр не меняя своего положения, лишь слегка приподнял одну бровь, демонстрируя тем самым свое полное, абсолютное интеллектуальное и моральное превосходство в данной конкретной ситуации. Он съязвил, не скрывая удовольствия: — Вот мне искренне интересно, почему ты, принцесса, переспрашиваешь мой же собственный вопрос? Ты что, всерьез сомневаешься в моей способности слышать и понимать тебя с первого раза? Или у тебя проблемы с кратковременной памятью? От этого точного, ядовитого укола Ашра вспыхнула еще ярче, чем прежде. Её лицо мгновенно покрылось нездоровым, лихорадочным, почти пунцовым румянцем, а ноздри начали мелко трепетать от сдерживаемого внутри гнева. Ей больше всего на свете захотелось снова броситься вперед, вцепиться в это самодовольное лицо, но холодный, остаточный рассудок Санфрана, который теперь молча стоял рядом, буквально физически сдерживал её за локоть. Напряжение в этом узком, запыленном и душном коридоре загустело до такой степени, что воздух казался вязким, тяжелым и почти непригодным для дыхания. Джон всё же, после секундной паузы, решил немного сбавить обороты своей агрессии, позволяя себе лишь легкий, едва заметный кивок в сторону того самого угла, где они так старательно прятались всё это время. Он больше не нуждался в том, чтобы давить на них дальше; вид их жалкой паники и так был для него более чем достаточной наградой за потраченное время. — Достаточно долго, чтобы всерьез поинтересоваться у вас обоих: почему вы с такой... я бы сказал, театральной скрытностью... всё ещё торчите здесь, а не занимаетесь чем-то полезным? Эти слова, хоть и были произнесены мягко, почти вкрадчиво, несли в себе просто колоссальный, неподъемный вес подозрения. Ашра, которая еще секунду назад буквально горела от ярости, после этих слов резко побледнела, став почти одного цвета со своим халатом. Чувство всепоглощающей вины и черного отчаяния накрыло её с головой, словно лавина. Она тут же, ища поддержки, повернулась к Санфрану. Её глаза в этот момент были полны отчаянной мольбы и извинений; в них буквально читалось: «Прости, я всё испортила». Санфран же, в ту же самую секунду, не мог отвести своего испуганного, почти зачарованного взгляда от фигуры Джона. Его взор был полностью лишен какой-либо злобы или ответной агрессии; это был чистый, незамутненный взгляд испуганного кролика, смотрящего прямо в глаза голодной лисице. Он до смерти боялся, что если он хоть на миг моргнёт, Джон тут же исчезнет, навсегда унося с собой их единственный, возможно, последний шанс на успех. Или, что было еще страшнее в его представлении, что Джон прямо сейчас начнет действовать, раскрывая их тайну всему миру. Санфран был каждой клеточкой своего тела готов к немедленному побегу, но его мышцы словно одеревенели, отказываясь слушаться под прессом этого внезапного разоблачения и чужой, подавляющей власти. Внезапно это густое, почти осязаемое паническое напряжение было буквально разорвано в клочья. Джон Харрис резко, во весь голос рассмеялся. Этот смех был громким, кристально чистым и совершенно, абсолютно не подходящим для этого полутемного, пропахшего пылью и страхом коридора. Этот звук был столь неожиданным, что Ашра непроизвольно вздрогнула всем телом, а Санфран инстинктивно сделал еще один шаг назад, вжимаясь в стену. Джон даже схватился одной рукой за живот, слегка ссутулившись от приступа веселья. От этого искреннего смеха вся его тщательно выстроенная показная невозмутимость рухнула в один миг, оставив на её месте лишь легкий, язвительный, но человеческий фарс. — О боги, вы бы только видели свои лица в этот момент! — проговорил он, всё ещё заходясь в тихом смехе и едва заметно похрюкивая сквозь стиснутые зубы. Он покачал головой из стороны в сторону, и тусклый свет, падающий из далекого окна, на мгновение скользнул по его идеально уложенным волосам. Слова Джона, хоть они и были до краев наполнены самой откровенной, нескрываемой издевкой, внезапно подействовали на парочку шпионов как ведро ледяной воды. Они успокаивали, но делали это в самой неприятной, унизительной манере из всех возможных, словно Джон прямым текстом говорил им: «Ваш мелкий секрет не представляет для меня ровным счетом никакой ценности. Он не стоит того, чтобы я тратил на него хоть еще одну минуту своего драгоценного времени». Это было странное, горькое и глубоко унизительное освобождение. Внутреннее, мгновенное облегчение Ашры тут же смешалось с новой, еще более мощной волной ярости. Она больше всего на свете ненавидела, когда ей вот так открыто указывали на её полную неважность и ничтожность её усилий. — Да успокойтесь вы уже, дышите глубже. Я не слышал ровным счетом ничего «особенного» из вашего шепота, — Джон специально сделал ощутимый акцент на последнем слове, позволяя им в полной мере осознать, что он вполне мог бы сейчас и соврать им в лицо, но просто не считает нужным этого делать. Это была его финальная, самая яркая демонстрация власти, силы и глубокого высокомерия. Джон наконец выпрямился во весь рост, и в его глазах, на дне зрачков, промелькнула мельчайшая, почти незаметная искра глубокой скуки. Было очевидно, что всё это затянувшееся представление его окончательно утомило. Он медленным, почти ритуальным движением снял свои очки, и тут же, без них, его взгляд стал еще более острым, проникающим и каким-то хищным. Санфран физически почувствовал, как все его слабые места, все его страхи и потаенные мысли становятся для этого человека абсолютно видимыми, как на ладони. Джон медленно оглядел их обоих с ног до головы, словно придирчивый оценщик в ломбарде, прикидывающий масштаб нанесенного ущерба. А затем он провел скучающим взглядом по стене, по заплеванному, пыльному полу и вернулся обратно к ним. Его жест был в высшей степени снисходительным, почти отеческим. — Глядя на вас двоих вот так, сверху вниз, — начал он тихим, вкрадчивым голосом, вновь обретая свою обычную, глубоко пренебрежительную интонацию, — и оглядываясь на всё это унылое окружение... я, признаться, не перестаю искренне удивляться. Почему в этом конкретном коридоре всегда, при любых обстоятельствах, творится какой-то несусветный, нелепый и совершенно хаотичный кавардак? Он вновь надел свои очки на переносицу, и его лицо мгновенно, словно по щелчку выключателя, стало абсолютно отстраненным и холодным. Казалось, эти очки служили ему вовсе не для коррекции зрения, а в качестве мощного инструмента социальной изоляции от «плебса». Он даже не стал ждать от них хоть какого-то ответа; он просто констатировал очевидный для него факт. Джон, небрежно и лениво пожав плечами, начал медленно разворачиваться на пятках, чтобы навсегда уйти прочь из этого пыльного угла.