Сделай секретом.

***

      Свет в просторной аудитории был необычайно мягким, почти янтарным; он медленно фильтровался через колоссальные, высокие окна Института, которые, казалось, упирались в самое небо. Это место, несмотря на свою подчеркнуто футуристичную, высокотехнологичную начинку и обилие сенсорных панелей, вовсе не ощущалось стерильным или холодным. Напротив, пространство было буквально пропитано теплым, обволакивающим и каким-то уютным гулом — коллективным, мерным дыханием всех серверных систем и климат-контроля, работающих настолько тихо, что они напоминали дыхание гигантского, мирно уснувшего существа. Воздух здесь всегда оставался кристально чистым, но при этом он обладал едва уловимым, специфическим ароматом озона и свежего, только что распакованного пластика, что казалось единственно верным и естественным запахом для такого технологического храма. Уильям сидел неподвижно, привычно облокотившись локтями о прохладную, идеально гладкую поверхность столешницы. Он лениво наблюдал за тем, как в классе устанавливается привычное, размеренное движение: кто-то открывал ноутбуки, кто-то перешептывался, создавая живой фон. В эти мгновения его собственные мысли были на удивление легкими, почти невесомыми и совершенно бесцельными. Они просто медленно плыли по самой поверхности сознания, словно опавшие листья по воде, не желая цепляться за сумбурные и тревожные утренние события. Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по бесконечным рядам парт, внезапно зацепился за фигуру, которая только что возникла в дверном проеме. Уильям мгновенно, по какому-то внутреннему импульсу, узнал эту знакомую, ярко-белую макушку. Волосы Тима были не просто светлыми — они казались почти платиновыми, магическим образом ловя и преломляя каждый фотон света так, что вокруг головы парня возникало подобие невесомого, искрящегося облака, особенно заметного в косых лучах утреннего солнца. Уильям отчетливо почувствовал, как глубоко в груди что-то легко и приятно щелкнуло. Это было похоже на то, как старый выключатель наконец-то переходит из натужного режима «усталая концентрация» в долгожданный режим «приятное отвлечение». На его губах, вопреки обычной хмурости, сама собой расцвела неуверенная, чуть кривоватая, но искренняя улыбка. Тим, растерянно оглядывая аудиторию в поисках свободного места, наконец, поднял голову и наткнулся на взгляд Уильяма. Не меняя своей расслабленной позы — локти всё так же покоились на парте, а подбородок уютно лежал на ладонях — Уильям коротко махнул ему рукой. Жест получился ленивым, почти сонным, но в то же время вполне определённым и приглашающим. Тим замер на месте. В его больших глазах в ту же секунду отразилось забавное, искреннее замешательство, густо смешанное с лёгким, почти детским испугом, который часто возникает у застенчивых людей, когда на них внезапно обращают внимание прилюдно. Он быстро, словно ища подвоха, огляделся по сторонам, а затем, будто всё ещё не веря в свою удачу, осторожно показал пальцем на самого себя, безмолвно вопрошая: «Это ты мне?» Уильям едва заметно, но твердо кивнул в ответ, подтверждая приглашение. Тим сделал глубокий, шумный вдох — так вдыхают атлеты перед решающим прыжком в воду — и начал осторожно прокладывать себе путь через лабиринт рядов и ног однокурсников. Он двигался подчеркнуто аккуратно, стараясь не задеть ничьи вещи и не нарушить чужое пространство. Когда он наконец приблизился к парте Уильяма, от его одежды и волос повеяло едва уловимым, но очень четким запахом свежесрезанных цитрусов и мятных леденцов. Казалось, вместе с ним в душную аудиторию просочился кусочек того самого бодрящего прохладного утра, которое Уильям проспал. С едва слышным, деликатным скрипом отодвинув стул, Тим присел рядом. Устроившись, он первым делом нервно поправил лямку своего рюкзака и лишь затем робко оглянулся на соседа. От него буквально исходили волны волнения; парень выглядел так, будто только что чудом сдал самый сложный экзамен в своей жизни. — Ого... честно, я совсем не думал, что ты меня помнишь, — прошептал Тим. Его голос был настолько тихим и тонким, что напомнил Уильяму звон крошечного хрустального колокольчика в морозный зимний день. Он явно не хотел мешать начинающему лекцию профессору. Его светлые, почти прозрачные глаза сфокусировались на лице Уильяма с неприкрытым, кристально чистым интересом. Уильям, наконец, нехотя оторвал подбородок от рук. Он попытался придать лицу свое обычное, масочное выражение легкой скуки и безразличия, хотя где-то глубоко внутри ощущал странную, почти забытую легкость. — У меня всё-таки не настолько дырявая память, чтобы забыть человека, который умудрился как-то сдружиться с самим Джоном Харрисом. Это само по себе достижение, — он коротко и сухо усмехнулся. — В этом нет ничего особенного, правда... Ты, кстати, сегодня выглядишь как-то... спокойнее, чем обычно, — Тим немного наклонился к нему, и его взгляд мгновенно наполнился почти родительской заботой. — Тебе удалось выспаться? — Как раз наоборот, — Уильям слегка потянулся всем телом, чувствуя, как скопившееся за утро напряжение медленно, по капле, вымывается из мышц спины. Его взгляд на долю секунды снова непроизвольно соскользнул на спортивную сумку у ног. Ему до боли захотелось прикрыть её подошвой ботинка, спрятать от всего мира, но он вовремя подавил этот импульс. — А ты почему решил приземлиться именно здесь? Что, стало невыносимо скучно сидеть одному на задних рядах? — Может быть и так, — честно и просто признал Тим. — И ты, кстати, тоже сейчас выглядишь... ну, более счастливым. Насколько ты вообще в принципе способен выглядеть счастливым, — добавил он с теплой, обезоруживающе добродушной улыбкой. — У тебя случилось что-то хорошее? Признавайся. Уильям медленно отстранился от парты, выпрямляя спину. В этот момент он позволил себе небольшую, но тактически важную ложь. — Просто на удивление хороший день, — ответил он. Лёгкая, едва заметная улыбка всё ещё продолжала играть в уголках его губ, делая черты лица необычно мягкими, почти приветливыми. Эта улыбка была всего лишь маской, но на этот раз — маской теплой, ободряющей и защитной. И именно в этот момент триумфа его маскировки внутри спортивной сумки раздался звук. Это был едва слышный, крошечный, почти призрачный вздох. Любой другой человек в аудитории списал бы этот звук на шорох одежды, скрип подошвы или просто на игру воображения. Но Уильям, чьи чувства сейчас были обострены до предела из-за его опасного секрета, услышал этот вздох совершенно четко, словно удар колокола. Внутри у него всё похолодело. Ему захотелось немедленно, резким движением накрыть сумку ногой или вовсе спрятать её под стул собственным корпусом, но он понимал: любое резкое движение сейчас привлечет к нему внимание всех присутствующих. Тим, который не был обременён тяжестью этой тайны и сложным внутренним контролем, воспринял ответ Уильяма с присущей ему детской непосредственностью и легкостью. — Значит, это какая-то приятная тайна, — прошептал он. Его глаза продолжали изучать Уильяма с неприкрытым, но совершенно лишенным злобы любопытством. Тим не был навязчивым, он не задавал прямых, неудобных вопросов, но его внимание было настолько плотным и концентрированным, что Уильяму казалось, будто Тим пытается прочитать истинный ответ прямо с его кожи, словно с открытой страницы книги. Это ненавязчивое «сканирование» ощущалось почти физически, как легкое покалывание. — Да брось, нет тут никакой великой тайны, — нарочито небрежно отмахнулся Уильям. Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе снова прозвучала привычная, холодная отстранённость. Он быстро взял со стола карандаш и начал рассеянно выводить сложные геометрические фигуры, сплетая их в бесконечные, запутанные узлы на самом краю своего конспекта. Ему жизненно необходимо было занять руки и хоть как-то отвлечься от сумки, от проницательного Тима и от собственного страха. — А у тебя всегда становится такое лицо, когда ты пытаешься что-то скрыть от окружающих? — снова прошептал Тим. В его голосе не было ни капли издевки или осуждения, только мягкая, почти ласковая уверенность человека, который видит собеседника насквозь. Уильям почувствовал, как мышцы его лба непроизвольно напряглись, выдавая раздражение. — Глупости ты говоришь, Тим, — пробормотал он, по-прежнему не отрывая взгляда от своего абстрактного рисунка. Он понимал, что просто не может злиться на Тима за его проницательность; она была слишком бескорыстной и беззащитной, чтобы воспринимать её как реальную угрозу. Снаружи, за толстым стеклом, яркое полуденное солнце щедро заливало территорию Института, превращая газоны в изумрудные пятна, а в самой аудитории царила сонная, умиротворенная атмосфера. Лектор на трибуне монотонно и размеренно вещал о сложнейших принципах квантовой запутанности, но для Уильяма весь этот научный фон был не более чем белым шумом, фоновым гулом, не имеющим смысла. Тим, заметив, что Уильям окончательно замкнулся в себе и не собирается откровенничать, решил мягко сменить тему, чтобы дать другу необходимую передышку. — Кстати, раз уж мы вспомнили о Джоне... — Тим понизил голос до едва различимого шепота, и его светлые глаза внезапно стали очень серьёзными. — Ты сказал, что я с ним сдружился. Но если честно... он пугает меня до самых чёртиков. Вот правда. Уильям наконец-то оторвал взгляд от своего конспекта и посмотрел на соседа. — Пугает? С чего бы это? Он просто... ну, он такой, какой есть. Со всеми своими странностями, — Уильям честно пытался звучать нейтрально, но в его интонации всё равно проскользнула давняя, застарелая неприязнь к манере поведения Харриса. — Да, я понимаю, но он чересчур, просто запредельно наблюдательный. Иногда мне кажется, что он всегда, каждую секунду знает, куда я иду и что я собираюсь делать дальше. Если я опаздываю хотя бы на минуту, он уже стоит у входа и ждёт меня с таким видом, будто я опоздал на час, — Тим непроизвольно вздрогнул. — Он делает это с такой странной, какой-то абсолютно равнодушной заботой. Знаешь, будто я для него — просто очередной важный эксперимент, а не живой друг. Он словно замер и ждет, когда же я наконец оступлюсь. — В этом весь он, Тим. Он — прирожденный провокатор. И законченный эгоист. А ты слишком открытый и добрый, чтобы вовремя это заметить и выставить колючки, — подтвердил Уильям. Его тон в этот момент стал почти отеческим, покровительственным. И именно в этот самый миг из недр сумки раздался звук. На этот раз это был не вздох. Это был чёткий, звонкий, хотя и несколько приглушённый тканью, звук — громкий, требовательный и невероятно пронзительный писк. Звук был очень коротким, но в наступившей внезапной паузе между фразами лектора он прозвучал в тишине аудитории как настоящий выстрел — внезапно, пугающе и немедленно приковывая к себе внимание всех, кто сидел поблизости. Уильям резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Его сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, бешено колотясь о ребра, словно пойманная птица. Он физически почувствовал, как липкий холодный пот мгновенно выступил на его ладонях. Молниеносным движением он накрыл сумку ногой, буквально вжимая её в пол, а его глаза — теперь холодные, застывшие и полные первобытного испуга — поднялись и уставились прямо на Тима. Его взгляд в этот момент не был просьбой о помощи. Это был безмолвный, яростный приказ немедленно замолчать и ни при каких обстоятельствах не выдавать их. Тим, побледневший в одно мгновение и ставший цветом почти как его платиновые волосы, смотрел сначала на сумку, а затем перевел взгляд на Уильяма. На его лице, как на открытой карте, читалась двойная, ошеломляющая догадка. Он явно не мог поверить ни в то, что его нелюдимый друг прячет что-то живое прямо в сердце Института, ни в то, что он сам стал свидетелем такого эпического прокола. — Что... что это сейчас было? — едва слышно прошептал Тим. В его дрожащем голосе не было ни капли любопытства или осуждения, только полное, абсолютное недоумение и шок от открытия, которое в одну секунду полностью перевернуло всё его восприятие текущей ситуации. Уильям, не говоря ни единого слова, лишь едва заметно, но крайне выразительно покачал голов — этот жест кричал: «Не сейчас. Не здесь. Просто заткнись». Его лицо, которое всего минуту назад было смягчено мимолетной улыбкой, снова превратилось в каменное, непроницаемое изваяние, а глаза, казалось, одновременно умоляли о пощаде и сурово предупреждали о смертельной опасности. Он просто не мог допустить, чтобы кто-то еще, кроме Тима, идентифицировал этот звук. Он кожей чувствовал на себе любопытные взгляды других студентов, которые начали оборачиваться на этот странный, тонкий писк. Тишина. Это слово стало единственным законом на следующие сорок минут. После того громкого, требовательного писка и последовавшей за ним панической реакции Уильяма, вся аудитория словно превратилась в герметичную капсулу тишины, до краев набитую липким, густым напряжением. Взгляды студентов, которые на мгновение обернулись, вскоре вернулись к профессору, но тихий, неуверенный шепот недоумения всё равно остался висеть под потолком, подобно мелкой, удушливой пыли. Стоит сказать, что на тот безмолвный, яростный приказ Уильяма, Тим отреагировал состоянием полного, почти парализованного испугом повиновения. До самого конца пары он не задал больше ни единого вопроса. Однако он так и не смог заставить себя отвести взгляд от спортивной сумки у ног друга; его разум, очевидно, был полностью перегружен этим внезапным и абсолютно абсурдным открытием. Когда наконец прозвенел звонок, его резкий цифровой сигнал стал для обоих самым желанным освобождением в жизни. Студенты, словно по невидимой команде, начали шумно собирать свои вещи, захлопывать ноутбуки и двигать стулья, создавая тем самым плотную шумовую завесу, которая надежно заглушала любые частные разговоры. Уильям и Тим вышли из аудитории плечом к плечу. Они шагали по залитому всё тем же ярким янтарным светом коридору, но не обменялись за всё это время ни единым словом. Их взаимное молчание было тяжелым, липким и каким-то совершенно неестественным; оно ощущалось почти физически, словно между ними был натянут невидимый стальной трос, готовый лопнуть в любую секунду. Уильям был напряжен до самого предела своих человеческих возможностей. Он шёл, мертвой хваткой вцепившись в ремень спортивной сумки, которая теперь казалась ему не просто тяжелой ношей, а настоящей бомбой замедленного действия с запущенным таймером. Его плечи были неестественно, судорожно подняты вверх, а взгляд был намертво зафиксирован на мраморном узоре пола, лишь бы не пересекаться глазами с Тимом. Тим, идя рядом, даже не пытался нарушить это молчание. Однако само его присутствие действовало на Уильяма почти удушающе. Он кожей чувствовал на себе этот взгляд — проницающий, недоумевающий, но при этом всё еще лишенный всякой злобы. Тим не смотрел на него с праведным осуждением; он смотрел с каким-то ошеломляющим, глубоко озадаченным интересом. И это было для Уильяма самым невыносимым из всех возможных взглядов — взгляд, который молча, но настойчиво требовал объяснений, которые Уильям сейчас просто не мог себе позволить дать. Они миновали длинную галерею, где высокие панорамные окна открывали великолепный вид на внутренний двор Института, который буквально купался в солнечных лучах. В какой-то момент Уильям понял, что больше не в силах выносить это чудовищное давление тишины и чужого взгляда. Он резко, почти по-военному, остановился прямо посреди широкого коридора. Движение было настолько внезапным, что Тим по инерции пролетел вперед и вынужден был сделать неловкий шаг назад. Уильям развернулся, но не к Тиму, а к массивной ближайшей колонне, словно инстинктивно ища в ней физическую опору. — Мне... мне нужно идти, — произнес Уильям прерывисто и резко. Его голос прозвучал глухо, сухо и был совершенно лишён какой-либо человеческой интонации. В этот миг он говорил о себе словно в третьем лице, намеренно отстраняясь от всей этой нелепой ситуации, будто его собственное тело было лишь отдельным, сложным объектом, которым ему приходилось управлять через силу. — То есть, мне пора. Очень срочно. Он не дал Тиму ни единого шанса на ответ. Даже дежурное слово «пока» не сорвалось с его плотно сжатых губ. Уильям буквально рванул вперёд по коридору. Его шаг был быстрым, дерганым, почти беглым. Единственным, что сейчас выдавало его скрытую панику, было то, с какой пугающей, нечеловеческой силой он продолжал сжимать кожаный ремень своей сумки. Уже удаляясь, он всё еще чувствовал спиной, как Тим продолжает стоять там, посреди залитого солнцем коридора. Застывший, словно мраморная статуя, Тим продолжал буравить своим непонимающим взглядом его быстро удаляющуюся, сгорбленную фигуру.