Сделай секретом.

***

      Над асфальтом, что к полудню уже был разогрет нещадным, яростным июльским солнцем, повис тяжелый, почти осязаемый немой вопрос. Воздух дрожал от жара, создавая зыбкое марево, и в этой звенящей тишине слова прозвучали как резолюция: — А как бы вы хотели поступить на самом деле? Тишина затянулась, становясь неуютной. Ричард, переминаясь с ноги на ногу, чувствовал, как подошвы кроссовок начинают едва заметно прилипать к размягченному гудрону. Он невольно почесал затылок, взлохматив и без того растрепанные волосы, и наконец нарушил молчание: — Ну... — голос его прозвучал неуверенно. — Может, я бы отдал его в приют... Всё-таки там о них заботятся профессионалы. Для Уильяма этот ответ прозвучал вполне логично, обоснованно, по-взрослому, но какая-то глубокая, скрытая часть его души наотрез отказывалась его принимать. Перед глазами Уильяма в тот же миг возник отчетливый образ: маленький щенок, который совсем недавно спал, беззащитно свернувшись теплым калачиком прямо рядом с ним на диване. Уильям думал о его маленьких, абсолютно чистых и преданных чувствах, о том, как это хрупкое существо всего за пару дней успело к нему привязаться, считая его своим миром. Он тяжело проглотил готовый ответ, внутренне не одобрив слова Ричарда, но не оставил вслух никакого комментария. Он всё так же продолжал неподвижно глядеть под ноги, изучая трещины в дорожном покрытии и ожидая, что скажет второй спутник. — Не знаю, — отозвался Дилан, идя с той легкостью, которая всегда раздражала Уильяма в такие моменты. — А в чём вообще проблема оставить его себе? У меня Абилка прекрасно вписалась в дом. Никаких хлопот, только уют. Не успел Уильям даже начать обдумывать слова Дилана, как Ричард, чья натура была подобна порывистому и горячему летнему ветру, резко и эмоционально возразил: — Дилан! Это кошка! И она уже не такая маленькая, у неё сложившийся характер. Пойми, они же совершенно разные! Собаки и кошки сильно отличаются в плане ответственности и ухода! Дилан лишь примирительно промолчал, явно не желая раздувать спор в такой зной. Ричард с искренним изумлением и некоторой долей возмущения смотрел на него, ожидая продолжения дискуссии. Уильям же, глядя на эту сцену со стороны, мягко и довольно улыбнулся. Его порадовала эта привычная динамика между друзьями, он отметил про себя комичность ситуации. Тёплый летний день и старые, проверенные временем друзья — в этот миг Уильяму казалось, что это и есть всё, что было ему по-настоящему нужно. — Вы серьёзно решили поспорить из-за такой мелочи? — его негромкий смешок прозвучал неожиданно отчетливо, оказавшись громче, чем спокойный, мерный шорох их кроссовок по нагретому солнцем асфальту. Этот звук заставил Ричарда мгновенно переключиться. Он оставил Дилана в покое и навис над Уильямом: — Да вы в своём уме? Собаки — это не пустяки! Это колоссальный труд! Они в первые месяцы буквально как новорождённые дети! Требуют внимания каждую секунду! Улыбка на лице Уильяма тут же померкла, как и его небольшие, короткие смешки. Слова друга попали в самую цель, бередя еще свежую рану сомнений. Заметив, как помрачнел товарищ, Ричард, будучи по натуре хоть и вспыльчивым, но очень добрым, мгновенно смягчился. — Прости, я знаю, как ты к этому относишься, — извинялся Уильям, и в его голосе теперь слышалась искренняя вина. — Я сказал, не подумав о твоих чувствах. Ричард окончательно остыл, и Уильям, посмотрев ему прямо в глаза, коротко и понимающе кивнул. Конфликт был исчерпан. Однако Дилан, не желая, чтобы общий эмоциональный накал совсем спал, шутливо ткнул Ричарда локтем в бок и указал рукой направо. — Ладно, мир, — усмехнулся Дилан. — Уильям прав, Рич, ты слишком быстро «горишь». Смотрите лучше туда, нам сюда сворачивать. Это дорога на Огненные скалы. Они послушно свернули с гладкого, ухоженного городского асфальта на старую, изрядно заброшенную и разбитую дорогу, что вела в пыльные предместья их родного города Эллунд. Здесь летнее солнце уже не просто грело — оно безжалостно обжигало застоявшийся воздух, заставляя густое прозрачное марево подниматься над бетоном и ржавыми, изъеденными временем рельсами давно не используемой железнодорожной ветки. Оглушительную тишину этих мест нарушал только навязчивый, однообразный стрекот цикад, прячущихся в сухой, выгоревшей траве вдоль обочины. Этот старый район города всегда пользовался дурной славой и был известен своими низкими, приземистыми складами, выкрашенными в бесконечно скучный серый цвет, и полуразрушенными кирпичными постройками, которые, казалось, стояли здесь еще со времён основания самого Эллунда. — Мы что, правда пойдём через эти депрессивные промышленные задворки? — спросил Уильям, брезгливо морщась от резкого запаха нагретого на солнце металла и старой мазуты, который пробивался сквозь сухой, травянистый аромат степи. — А где ещё ты хотел, чтобы мы обсудили этот твой «не пустяк»? — со знанием дела усмехнулся Дилан. — Здесь нас точно никто не подслушает и не помешает. Ричард, кстати, вот тебе твой второй ответ. Скажи честно: что бы ты действительно сделал, если бы твоё собственное спасение зависело от того, оставишь ты щенка или нет? Ричард внезапно остановился. Он долго вглядывался в открывшуюся перед ними панораму: далеко впереди, за плоскими, выгоревшими крышами складов, величественно возвышались те самые Огненные скалы — древний горный хребет, названный так из-за необычного оранжевого, почти светящегося цвета породы, который проявлялся на закате. Сейчас, под высоким и безжалостным полуденным солнцем, они выглядели просто тускло-красными, словно запекшаяся кровь на теле земли. — Я бы оставил его, — тихо, но удивительно твёрдо произнес Ричард. — Потому что иногда, чтобы спасти кого-то, нужно сначала спастись самому. Но я бы каждый божий день ненавидел себя за этот поступок. Уильям и Дилан молча обменялись взглядами. Это был именно тот ответ, которого они подсознательно ждали, но не хотели услышать. Он был честным, мучительным и по-настоящему. Этот разговор совершенно не вписывался в их беззаботную летнюю прогулку. Уильям опустил голову, тяжело и горько вздохнув. Он больше не чувствовал того мягкого удовлетворения, которое испытывал в начале пути, когда друзья косвенно поддержали его негласное желание. Ответ Ричарда буквально выбил почву из-под его ног, обнажив его собственную, тщательно скрываемую слабость. — А что, если спасать себя не придётся? — вдруг спросил Уильям, поднимая глаза. Его голос заметно дрогнул от странной смеси внезапного облегчения и нахлынувшей решимости. — Мне не нужно никого спасать. Я… я на самом деле уже принял решение. Ричард и Дилан замерли и вопросительно уставились на него, ожидая признания. — Я отдал его Тиму, — произнес Уильям, вглядываясь в серые, равнодушные и покрытые трещинами стены складов. — Отдал подсознательно ещё вчера вечером, перед самым сном. Я провёл с щенком последние несколько часов, просто сидел рядом, а потом окончательно понял: я не могу взять на себя такую ответственность. Это было бы просто верхом эгоизма с моей стороны — привязать к себе живое существо, чтобы потом бросить его в одиночестве через месяц. А Тим… он знает что делать. Слова, что так долго копились внутри, теперь вырвались изо рта, подобно горячему пару, который наконец-то нашёл выход из-под крышки. Уильям внезапно почувствовал себя невесомым. Он невольно улыбнулся — и в этой улыбке не было ни капли его обычного ехидства или иронии, только светлое, безграничное и очень усталое спокойствие. — Он будет счастлив там. Я своими глазами видел, как Тим на него смотрит, — закончил он свою исповедь. Ричард подошёл ближе и крепко, ободряюще хлопнул его по плечу. В его глазах больше не было того яростного огня спора, только глубокое понимание. — Тогда ты поступил абсолютно правильно, Ло. Самое трудное в нашей жизни — это вовремя понять, когда твоё личное «хочу» должно уступить место чужому и более важному «нужно». Дилан молча, солидарно кивнул, и его взгляд скользнул от Уильяма к далеким скалам. — Ладно, философские посиделки официально окончены, — Дилан бодро махнул рукой в сторону ржавой, заброшенной железной дороги. — Прогулка продолжается! Если мы действительно хотим успеть увидеть эти скалы в их знаменитом оранжевом цвете, нам нужно значительно ускориться. Пойдем прямо по рельсам, так будет гораздо быстрее. Они двинулись вперёд, и Уильям снова почувствовал, как мир вокруг него наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Теперь он был свободен, не обременен ложной ответственностью и терзаниями совести. Под их ногами привычно заскрипела смесь гравия и старого, рыжего от коррозии балласта, по которому уже много лет не ступала нога железнодорожного обходчика. Металл рельсов был обжигающе горячим, но им, как и в далеком подсознании, нравилось балансировать по нему, раскинув руки в стороны. Обочины густо заросли пожелтевшей, колючей травой, в которой то и дело вспыхивали яркие пятна желтых и лиловых полевых цветов. Над их головами висело бесконечное, почти белое от невыносимого зноя небо. Пейзаж менялся медленно, неохотно, но неуклонно. Склады и унылые индустриальные постройки стали попадаться всё реже, постепенно уступая место бескрайним пустырям с редкими чахлыми кустами и пожухлыми деревьями, чьи листья уже начали приобретать осенний, бронзовый оттенок, хотя по календарю был всего лишь июль. Городской шум Эллунда — редкие гудки машин, отдаленные завывания сирен — окончательно затих за спиной, сменившись природной симфонией: неумолчным стрекотанием цикад, сухим шелестом листвы на ветру и редким, но очень громким криком какой-то крупной хищной птицы в вышине. — Знаете, а ведь я впервые здесь, — признался Ричард, идя немного впереди и уверенно ступая по стальному ребру рельса. — В смысле, именно на этой ветке. Раньше мы её всегда почему-то обходили стороной. — Это потому, что раньше здесь всё-таки ходил поезд, — ответил Дилан, балансируя на второй нитке рельсов параллельно другу. — Хоть и грузовой, и совсем нечасто, но риск был. Его окончательно отменили года два назад. Сказали, что ветка нерентабельна. Уильям шел ровно между ними, по шпалам, в полной мере наслаждаясь моментом. Чувство вины или грызущих сомнений больше не беспокоило его разум. Он на секунду свернул с рельсов на высокую насыпь, чтобы поближе рассмотреть необычный камень — почти идеальный по форме круг, наполовину утопленный в гравии. — Какое же здесь невероятно тихое место, — почти прошептал он, оглядываясь. — И совершенно дикое, будто мы ушли на сотни километров от цивилизации. — Это граница, Уилл, — Ричард спрыгнул с рельса и подошел к нему. — Граница между нашим скучным, предсказуемым Эллундом и чем-то… неизмеримо большим. Он указал рукой далеко вперёд. Там, где горизонт сливался с дрожащим небом, плоская поверхность пустыря обрывалась. Воздух в том месте буквально вибрировал от жары, но за этим прозрачным маревом уже четко угадывался неровный, изломанный и суровый силуэт горного хребта. Скалы действительно казались огромными, чужими и невероятно древними, словно они стояли здесь еще до сотворения мира. И даже сейчас, под безжалостным полуденным солнцем, когда их цвет был тусклым и невыразительным, от этих каменных исполинов исходила какая-то первобытная, пугающая сила. — Ну что, вы готовы? — азартно спросил Дилан, и в его глазах зажглись искорки предвкушения. — С этого самого момента наша прогулка перестаёт быть просто прогулкой и превращается в экспедицию. Они продолжили свой путь по старой железнодорожной ветке. Солнце, казалось, намертво застыло в зените, превращая полуденное марево в тяжелый, душный кисель, сквозь который пробивался только пронзительный, сверлящий стрекот цикад. Этот звук был похож на работу миллионов микроскопических инструментов, вибрирующих в унисон. Когда последние низкорослые кусты остались позади, они вышли на тот самый открытый участок, который Дилан называл «ржавым хайвеем». Здесь шпалы почти полностью истлели от времени, оставив после себя лишь черные, прямоугольные тени на сером гравии. Сами рельсы местами были покрыты плотной, шершавой рыжей коркой ржавчины, которую даже иссушающий летний зной не мог победить. Под их ботинками то и дело раздавался сухой, трескучий звук — это хрупкие, лишенные влаги стебли сорной травы ломались под их весом. Уильям, прищурившись от яркого света, поднял воротник своей легкой рубашки, пытаясь защитить шею. Запах нагретого металла, который он ощутил в начале пути - стал гуще и смешивался с более тонкими ароматами: горькой пыли, разогретого камня и чего-то странного, сладковато-приторного — возможно, это были остатки старых технических масел, которыми земля пропиталась за долгие десятилетия работы дороги. — Сколько еще нам топать до того, как этот однообразный пейзаж хоть немного сменится? — спросил Ричард, на ходу доставая из бокового кармана рюкзака запотевшую бутылку с водой. Он сделал один большой, жадный глоток, и звук воды, громко булькающей в его горле, показался Уильяму в этой тишине самым приятным звуком за весь долгий день. — Недолго осталось. Видите вон ту старую водонапорную башню? — Дилан указал на полуразрушенную цилиндрическую конструкцию, которая одиноко маячила на самом горизонте, напоминая заброшенный маяк в безбрежном море выжженной земли. — Сразу за ней и начинается каменистый подъем. Железка там резко обрывается — дальше её тянуть было просто нерентабельно даже в самые лучшие годы города. Они прошли еще около пятнадцати минут в почти полном, сосредоточенном молчании. Каждый был глубоко погружен в свои собственные мысли. Уильям размышлял о том, как удивительно быстро он смог внутренне смириться с расставанием со щенком. Это оказалось легко. Слишком легко, и это его пугало. Он невольно сжал кулаки. Ричард был прав: он поступил логично и правильно, но это не отменяло того горького факта, что в конечном итоге он просто выбрал свой личный комфорт. Уильям на секунду обернулся, но город Эллунд уже давно скрылся за плоским, безликим горизонтом. Теперь остались только они трое, бесконечные рельсы и палящая жара. — Дилан, — вдруг прервал тишину Уильям, — ты раньше сказал, что твоя кошка Абилка отлично вписалась в твою жизнь. Но ты ведь сам прекрасно понимаешь, что кошка не требует и десятой доли той отдачи, которой требует собака? Дилан спрыгнул с раскаленного рельса и пошел по насыпи, поправляя на плечах свой старый, видавший виды рюкзак. — Да, Уилл, я это прекрасно понимаю, — мягко ответил он. — Но знаешь, животные — это ведь не только про «отдачу» или «уход». Это в первую очередь про само присутствие. Про то, что рядом есть кто-то, кто тебе искренне рад просто так. Кто не задает лишних вопросов о твоем будущем, о проблемах или о том, почему ты вчера снова пришел домой не в духе. Животное — это своего рода якорь. Может быть, Ричард и прав в том, что щенки — это как новорожденные, но они еще и мощные стабилизаторы для души. А то, что ты отдал его Тиму… честно, это самый ответственный поступок, который я видел от тебя за всё наше время дружбы. И ты не должен сейчас грызть себя и чувствовать себя из-за этого дерьмово. Поверь мне. Уильям посмотрел на него, испытывая внезапный прилив острой, почти детской благодарности. Дилан всегда обладал удивительным талантом разряжать любое напряжение, но при этом делал это без малейшей доли снисхождения или поучения. — Спасибо, — просто и искренне сказал Уильям. Ричард, шедший немного впереди, вдруг оглянулся и махнул им рукой. — Эй, мы, кстати, почти пришли! Гляньте, вот она, башня, прямо перед нами. Старая водонапорная башня при ближайшем рассмотрении оказалась еще более монументальной, массивной и в чем-то даже зловещей, чем она казалась издалека. Вся её поверхность была покрыта глубокими ржавыми потеками, напоминающими следы от слез, а в сером бетоне основания зияли глубокие, черные трещины. Рядом с ней, похожий на обглоданный скелет какого-то доисторического гиганта, торчал из земли бесформенный остаток металлического агрегата, давно забытого людьми и абсолютно никому не нужного. Сразу за этой башней рельсы действительно резко, словно обрезанные ножом, обрывались, уходя в высокую насыпь, где начинался пологий, но явный и затяжной подъем, густо усеянный крупными, острыми камнями. Воздух здесь, среди нагромождения камней, стал еще суше, жарче и тяжелее. Он пах пылью, кварцем и какой-то первобытной чистотой. Они окончательно сошли с остатков железной дороги. На этой каменистой почве почти не было растительности — лишь жесткий, колючий лишайник и сухой мох, цеплявшийся за бока крупных валунов. — Вот и всё. Прощай навсегда, цивилизация Эллунда! — Дилан наклонился, чтобы подобрать с земли гладкий, почти черный камень. Он с силой бросил его вперёд, и тот с гулким стуком ударился о далекую скалу, эхо от которой разнеслось по округе. — Дальше пойдем только на своих двоих и только круто вверх. Ричард остановился, уперев руки в бока, и окинул долгим взглядом открывшуюся перед ними величественную панораму. Огненные скалы здесь, вблизи, уже не казались просто тускло-красными полосками на горизонте. Они были массивными, глыбистыми, и вся их поверхность была испещрена мириадами мелких трещин, напоминая кожу невероятно старого и мудрого ящера. Цвет скал варьировался от глубокого, насыщенного терракотового до почти чернильно-фиолетового в густых тенях, создаваемых массивными выступами и карнизами. — Сколько, ты говорил, нам еще топать до самой вершины? — спросил Ричард, вытирая пот со лба. — Это не совсем вершина, Рич. Это просто огромный скальный выступ, который мы в своих кругах называем «Верхним балконом». Оттуда открывается лучший вид на весь город и окрестности. Час хода, может быть, полтора, если не будем слишком торопиться и делать привалы, — пояснил Дилан. — Подъем технически легкий, справятся даже новички, но вот это проклятое солнце может выжать из нас все соки еще на полпути. Уильям задрал голову вверх, рассматривая маршрут. Он внезапно почувствовал, как прежняя энергия вернулась к нему вместе с ощущением четкой физической цели. — Идем, — твердо сказал Уильям, уже не спрашивая совета, а утверждая факт. Он первым начал восхождение, уверенно ступая по крупным, устойчивым камням насыпи. Подъем по узкой каменистой тропе, которая была едва заметна среди беспорядочной россыпи валунов, сразу же потребовал от них максимальной сосредоточенности. Не было больше того расслабленного, прогулочного шага по гладкому асфальту города. Теперь приходилось обдумывать буквально каждый шаг, искать надежную опору для ног и тщательно избегать скользких, отполированных ветрами и песком участков породы. Ричард и Дилан быстро догнали Уильяма, и теперь они двигались единым, сплоченным фронтом. Их разговоры, прежде живые и долгие, теперь стали отрывочными и короткими, постоянно прерываясь тяжелым, натужным дыханием и сухим скрежетом камней под подошвами кроссовок. — Нам… определенно… надо… чаще… устраивать… такие… вылазки, — с трудом выдавил из себя Дилан, жадно хватая ртом раскаленный, сухой воздух. — Это точно! — отозвался Ричард, на ходу вытирая рукавом соленый пот, заливающий глаза. — Подальше от… душного асфальта и… всех этих… бесконечных… дурацких… бытовых дел. Уильям, на удивление, быстро нашёл свой внутренний ритм. Он двигался легко и даже грациозно, чувствуя, как его мышцы, застоявшиеся без серьезной нагрузки, теперь работают в полную силу. Каждый новый шаг вверх, к небу, словно уносил его всё дальше и дальше от проблем Эллунда и груза прошлого. Он заметил удивительную вещь: чем выше они поднимались над равниной, тем чище, прозрачнее и звонче становился окружающий воздух, несмотря на продолжающуюся жару. Примерно через полчаса непрерывного подъема они оказались на относительно узком, тенистом участке тропы, образованном высоким, нависающим выступом скалы. Это была короткая, но необходимая передышка, и они с огромным удовольствием ею воспользовались, прислонившись к прохладному камню. С этой высоты город Эллунд уже не казался плоским и однообразным. Теперь он представлял собой огромный, пестрый ковер из разноцветных крыш и геометрически правильных улиц, который широко растянулся до самого горизонта, где плавно сливался с мутным, синеватым небом. — Глядите-ка сюда, — Ричард указал рукой вниз, в долину. — Отсюда как на ладони видно наш район. И… вон тот самый приют, о котором я сегодня заикался. Уильям проследил взглядом за его пальцем. Внизу, среди сочной зелени городского парка и ровных рядов черепичных крыш, действительно отчетливо выделялось большое, светлое и очень аккуратное здание с просторным, огороженным двором. — Может быть, когда-нибудь в другой раз, — тихо и задумчиво произнес Уильям. — А сейчас… мы ведь уже почти на полпути к цели. Он залез в сумку, достал энергетический протеиновый батончик, аккуратно поделил его на три равные части и протянул друзьям. — Держите, это энергия для последнего рывка. Давай, Дилан, теперь твоя очередь — рассказывай подробнее про свои камни. Дилан принял свою часть батончика, улыбнулся, и в его глазах снова блеснул тот самый азартный огонек. — У этого места действительно потрясающая история… Он начал рассказывать, и его голос, поначалу тихий, хриплый и прерывистый от усталости, постепенно набирал силу и уверенность. Он рисовал в воображении друзей удивительные картины, которые совершенно не вписывались в их привычный, скучный летний распорядок дня. Дилан развернул шуршащую обертку, аккуратно сложил её в несколько раз и спрятал в боковой карман рюкзака. Это была привычка, которую они все трое свято усвоили еще в раннем детстве: в этом новом, чистом и бережно хранимом мире было категорически не принято оставлять после себя мусор. Настолько не принято, что даже случайно брошенная на землю бумажка казалась им чем-то вроде тяжкого преступления против этой хрупкой, нетронутой красоты природы. — Кстати, о нашем чистом и правильном мире, — подхватил тему Уильям, кивая на жест Ричарда, который в этот момент тщательно, досуха вытирал салфеткой мокрый камень, на который только что присел. — Как же чертовски хорошо, что мы всё-таки успели заскочить домой и переодеться. Я бы, честное слово, не выдержал топать по этой адовой жаре в том же халате. Ричард лишь коротко фыркнул, но был вынужден согласиться: — В этом ты прав на все сто. Мои прежние брюки просто расплавились бы на этих железных рельсах. Спасибо тебе, Дилан, что вытащил нас из этой городской духовки. Я, кажется, уже и забыл, как на самом деле пахнет настоящий воздух, когда в нём нет примеси выхлопов и перегретого пластика. И это была чистая правда: здесь, на склоне Огненных скал, вдали от всех городских коммуникаций и труб, воздух казался почти осязаемо свежим, плотным и кристально чистым. Даже палящий зной не мог испортить его удивительную, хрустальную прозрачность. Их современный мир — мир, возникший после загадочной и масштабной «Чистки», как её торжественно называли в официальных учебниках истории, — всегда славился своей безупречной экологией. Город Эллунд, каким бы развитым и технологичным он ни был, в их понимании всегда оставался лишь гармоничной частью этого огромного, чистого ландшафта, а не пытался возвыситься над ним или уничтожить его. Эта прогулка для них была своего рода коротким возвращением к истокам. — Это всё заслуга нашего нынешнего мэра, — с легкой ироничной усмешкой вставил Дилан. — Он ведь буквально одержим идеей стерильной чистоты. Но давайте всё же вернемся к истории этих скал. Легенда такова: она очень древняя и, что самое интересное, очень тихая. Почти никто об этом не говорит вслух, потому что это… ну, своего рода культурное табу. Дилан невольно понизил голос до полушепота, хотя вокруг на километры не было ни одной живой души, кроме всё тех же неугомонных цикад. — Официально нам говорят, что Огненные скалы — это просто уникальный геологический объект. Особый сплав редких минералов, который при специфическом освещении во время заката дает этот эффект светящегося оранжево-красного оттенка. Чистая физика и химия, ничего более. Но неофициально… старые местные жители, те, чьи предки жили на этих землях еще задолго до закладки первого камня Эллунда, верили в нечто иное. Они не использовали научные термины. Они называли этот хребет «Тропы Предков» или, что еще более странно, «Пепел Миров». Уильям и Ричард недоуменно переглянулись. Такие поэтичные и мрачные названия совершенно не вязались с теми сухими научными лекциями по географии, которые они привыкли слушать в стенах своего университета. — «Пепел Миров»? — задумчиво переспросил Ричард. — Звучит довольно пафосно. — Есть такое, — согласился Дилан. — Легенда гласит, что это место — вовсе не конец нашего пути, а, скорее, начало чего-то иного. Считалось, что под этой твердой оранжевой коркой породы скрыты невидимые следы, оставленные теми, кого мы в нашем современном мире больше не помним и не хотим помнить. Дилан сделал паузу для большего драматического эффекта, и его взгляд в этот момент был прикован к тускло-красным, словно застывшая лава, стенам горного хребта. — В старых сказаниях их называли Мироходцами. Наступила долгая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом ветра, который пробивался сквозь узкие расщелины камней. Это слово — Мироходцы — казалось почти полностью забытым в их обществе. Оно крайне редко всплывало даже на страницах самых старых, покрытых вековой пылью книг, которые они иногда находили в закрытых секциях университетской библиотеки. Для их нынешнего поколения, для девятнадцатилетних парней, это понятие было чем-то из разряда античных, полузабытых мифов, вроде сказаний о крылатых драконах или лесных духах. — Мироходцы… — вслух повторил Уильям, и ему внезапно показалось, что это слово легло на его язык как-то подозрительно привычно и «родно». — Ты это сейчас серьезно? Разве у нас это не… ну, не запрещено обсуждать на государственном уровне? — Именно поэтому я и привел вас именно сюда, — Дилан загадочно и немного грустно улыбнулся. — Вы же наверняка помните обрывки того, что нам мельком рассказывали старшие? Около двадцати лет назад, когда нам с вами было всего по году от роду, в мире произошёл некий глобальный инцидент, который в официальных хрониках называют «Катаклизмом» или «Сдвигом». Именно это событие заставило наше правительство резко изменить курс и ввести политику абсолютной, жесткой изоляции. Внезапно все серьезные разговоры о параллельных мирах, о гипотетических возможностях перехода между измерениями и о людях, которые якобы профессионально этим занимались, стали приравниваться к государственной измене. Историю просто переписали. Тех, кто обладал знаниями о переходах, просто… стерли из памяти народа, будто их никогда и не существовало. Ричард поплотнее прислонился к холодной скале. Его прежняя вспыльчивость и нетерпение теперь полностью сменились внимательной, напряженной задумчивостью. — То есть, если верить твоей теории, Огненные скалы — это что-то вроде… огромного заброшенного таможенного пункта или вокзала для этих самых легендарных мироходцев? — Очень похоже на то, — кивнул Дилан. — Бывшие твердо верили, что именно это место на планете, из-за своего уникального состава породы, является так называемой «тонкой точкой». Особым местом, где физическая материя нашего мира соприкасается с тканью чего-то иного. Те, кто обладал даром и умел «ходить», веками приходили именно сюда, чтобы совершить прыжок. Но двадцать лет назад случилось нечто ужасное, что навсегда оборвало эту связь. И именно поэтому скалы теперь называют «огневыми». Легенда говорит, что они не просто отражают солнечный свет. Они светятся изнутри от колоссальной остаточной энергии тех дней. Это и есть тот самый «пепел» — следы их последних, отчаянных и неудачных попыток совершить переход, когда пути уже были закрыты. Уильям почувствовал, как по его спине, несмотря на продолжающийся палящий зной, внезапно пробежали ледяные мурашки. — Но если всё это — правда, — заговорил Уильям, задумчиво потирая затылок, в точности повторяя недавний жест Ричарда, — то почему за все эти двадцать лет никто даже не попытался восстановить эту связь? Почему все просто смирились? — Потому что это строжайше запрещено законом, Ло! — Ричард снова мгновенно вернулся к своей привычной роли горячего и прямолинейного спорщика. — И, скорее всего, потому, что в нашем мире просто не осталось никого, кто знал бы, как это сделать технически. Наше с вами поколение выросло в стерильном информационном вакууме. Мы знаем и понимаем только наш нынешний, чистый и идеально упорядоченный мир. А те немногие, кто еще помнил времена Мироходцев, либо давно мертвы, либо напуганы до такой степени, что предпочитают хранить вечное молчание. — Для меня это попытка своими глазами увидеть, остались ли на самом деле хоть какие-то материальные следы того времени. Если вы сейчас на секунду замолчите и по-настоящему прислушаетесь к тишине… Они все трое мгновенно замолчали. Горный воздух был абсолютно неподвижен. Но стоило Уильяму сосредоточиться на звуках, как ему внезапно показалось, что он слышит не только привычный стрекот цикад, но и какой-то очень тихий, едва различимый, почти ультразвуковой гул. Этот звук шел не снаружи, а словно бы из самой глубины древней скальной породы. Это было странное, едва уловимое физическое ощущение, будто земля под их ногами вибрировала в каком-то очень низком, неслышном для обычного уха регистре. — Слышите это? — вполголоса спросил Дилан, и его глаза в этот момент странно сияли. Ричард плотно приложил раскрытую ладонь к шероховатой поверхности скалы, напряженно хмурясь: — По-моему, это просто ветер гуляет в глубоких расщелинах, Дилан. Ты всегда слишком много фантазируешь и ищешь тайны там, где их нет. — Может быть, ты и прав, Рич. Но поверь, это место назвали «Пепел Миров» далеко не просто так. Идемте дальше. Чем выше мы поднимемся к «балкону», тем тоньше, по легенде, будет ощущаться эта грань между мирами. Они закончили свой короткий привал и продолжили восхождение. Солнце начало медленно, почти неохотно клониться к западу, и теперь тот самый оранжевый оттенок на выступах скал стал проявляться чуть более отчетливо и насыщенно, оправдывая название хребта. Тени от горного массива становились всё длиннее, отбрасывая на пустынную, выжженную равнину внизу причудливые, колючие и изломанные силуэты. Сложность подъема заметно возросла. Тропа местами полностью исчезала, становясь круче и требуя от них уже не просто выносливости, а минимальных навыков скалолазания. Они постоянно помогали друг другу: Дилан подтягивал Ричарда за локоть на трудных участках, Уильям указывал друзьям на более надежные и устойчивые выступы породы. В этом общем физическом усилии, на самой границе между привычным городом и этим мистическим горным безмолвием, их многолетняя дружба проявлялась острее и искреннее всего. Вскоре, тяжело дыша и обливаясь потом, они наконец добрались до «Верхнего балкона». Это была широкая, относительно плоская и ровная терраса, образованная огромной каменной плитой, которая монументально выступала из основной скальной стены хребта. — Всё, парни, мы приехали… — Дилан с видимым облегчением тяжело рухнул на ближайший плоский камень, с силой сбрасывая с плеч надоевший рюкзак. Вид, открывшийся с этой точки, был по-настоящему захватывающим, почти нереальным. Перед ними, как на ладони, лежала практически вся огромная округа Эллунда: изумрудно-зеленые поля, идеально ухоженные жилые районы, блестящий на солнце стальной изгиб реки, которая давала жизнь всему городу. А далеко-далеко на горизонте, там, где небо становилось прозрачно-голубым, едва угадывались силуэты других гор. Всё вокруг было чистым, гармоничным и правильным, словно на рекламной открытке, подтверждая безупречную красоту их нынешнего мира. Но, как ни странно, в этот миг никто из троих друзей не смотрел вниз на город. Всё их внимание было мгновенно приковано к самой террасе. Она выглядела очень необычно. Камень здесь был неестественно гладким, словно отполированным до блеска искусными мастерами в течение тысяч лет. А в самом центре площадки находился вдавленный в пол террасы почти идеально круглый, плоский валун. Он разительно отличался по цвету от всей окружающей оранжевой породы — валун был глубокого, насыщенного фиолетового цвета, почти чернильного. — Ох, ничего себе… — только и смог выдохнуть пораженный Ричард. — Этого артефакта я точно не видел ни на одной фотографии из интернета, — прошептал Уильям, медленно, почти на цыпочках подходя к загадочному камню. Валун оказался удивительно холодным на ощупь — это само по себе воспринималось как чудо в этом дневном пекле. Вся его фиолетовая поверхность была испещрена сетью тончайших, едва заметных глазу линий, которые при более близком рассмотрении складывались в невероятно замысловатые, не поддающиеся никакой человеческой логике узоры. Эти линии не были похожи на обычные природные трещины или следы эрозии от ветра. Они выглядели как осознанные символы или, возможно, фрагменты какой-то сложной, совершенно неизвестной науке письменности. — Вот оно. Настоящие следы мироходцев, о которых я говорил, — торжественно и почти благоговейно объявил Дилан. — Этот камень… он определенно не принадлежит нашему миру. Его принесли откуда-то извне. Уильям опустился на колени, чтобы как можно лучше рассмотреть таинственные узоры. Он осторожно провел кончиками пальцев по идеально гладкой поверхности, кожей чувствуя странный холод, который настойчиво пробивался сквозь его нагретую солнцем плоть. — Эти линии… смотрите, они же светятся! Очень слабо, почти незаметно, но они светятся изнутри.. И действительно, когда друзья своими телами закрыли фиолетовый камень от прямых лучей солнца, тонкие гравировки на его поверхности начали испускать едва уловимый, призрачный зеленовато-голубой свет. Это определенно не было обычным фосфорным отблеском или отражением; это было нечто более глубокое, живое и внутреннее. Ричард тоже подошел ближе, присел на корточки рядом с Уильямом и начал внимательно, почти профессионально изучать находку. — Это, должно быть, какой-то крайне редкий минерал, обладающий свойством реагировать на ультрафиолет или тепло тела, — пытался найти логическое объяснение Ричард. — Очень редкий экземпляр. Но эта гравировка… кто и как мог её нанести с такой ювелирной точностью? — Это вовсе не гравировка, Рич, — Дилан медленно покачал головой. — Думаю отпечаток. Хотя я почти уверен, что это и есть та самая легендарная «тонкая точка». Этот камень — своего рода инструмент или след того, что мироходцы использовали для своих прыжков. Может быть, это и есть сам портал, просто в неактивном состоянии. Уильям продолжал стоять на коленях, почти касаясь лицом прохладной поверхности фиолетового камня. В этот момент он физически почувствовал, что этот объект не просто находится в их пространстве — он существует одновременно где-то еще. И внезапно, глядя на эти еле заметные пульсирующие линии, Уильям ощутил, как его недавнее решение отдать щенка Тиму, все его переживания о колледже и взрослой жизни — всё это стало в один миг невероятно мелким, пустым и совершенно незначительным. — Но если это действительно портал, — спросил Уильям, не отрывая взгляда от узоров, — то почему он сейчас закрыт? Почему он просто лежит здесь как памятник? — Он непроизвольно протянул руку и коснулся самого крупного центрального символа, который по своей форме отдаленно напоминал разомкнутый круг. В ту самую секунду, когда кончик его пальца соприкоснулся с центром символа, вся фиолетовая поверхность камня внезапно вспыхнула. Свет был не ослепительно ярким, но определенно голубым, холодным, и он начал ритмично пульсировать, словно билось невидимое сердце. И тут же, прямо из недр камня, послышался звук. Это не был привычный гул механизмов или треск электричества. Это был шепот. Миллионы слов звучали одновременно, они были неразличимы, но казалось, что они произносятся на всех существующих языках мира сразу — и в то же время ни на одном из них. — Вы это слышите? — Ричард в ужасе вскочил на ноги, его глаза были широко распахнуты. В них уже не осталось ни капли прежнего скепсиса, только чистый, первобытный и незамутненный страх. — Я… да, я слышу! — Дилан в панике попятился назад к краю террасы. — Ло, ради всего святого, отойди от него сейчас же! Но Уильям не мог пошевелиться. Его палец словно намертво приклеился к холодной фиолетовой поверхности невидимым магнитом. Шепот в его голове становился всё громче, настойчивее, и теперь Уильяму отчетливо показалось, что сквозь этот хаос звуков он слышит что-то, очень похожее на его имя: «Лололошка… Лололошка…» Камень, казалось, притягивал его к себе не только физически, но и ментально, высасывая волю. Перед внутренним взором Уильяма в бешеном темпе мелькнули странные образы: бескрайние, густые зеленые леса с незнакомыми растениями; величественные города, целиком построенные из прозрачного стекла и чистого света; и странные, очень высокие существа с мудрыми глазами, которые смотрели прямо на него сквозь пелену миров. Дилан со стороны видел, как его друг на глазах меняется, словно под воздействием колоссального невидимого давления. Тело Уильяма, прежде всегда гибкое и расслабленное, теперь жутко напряглось, застыв в неестественной, почти изломанной сгорбленной позе над пульсирующим фиолетовым камнем. Казалось, невидимый, ледяной и непроницаемый купол опустился на него сверху, полностью изолируя от всего остального мира и от присутствия друзей. Воздух вокруг Уильяма будто бы сгустился, стал материально тяжелым, предвещая нечто по-настоящему недоброе. Дилан ощутил, как по его собственной спине пробежала крупная холодная дрожь, а все волоски на руках встали дыбом, несмотря на нещадный летний зной. Это был не обычный страх, это был чистый, животный ужас, проникающий в самые глубины подсознания. Затем произошло то, что окончательно и бесповоротно разрушило всякую иллюзию нормальности происходящего. Глаза Уильяма — обычно такие живые, темно-синие, всегда полные лукавой искры смеха — внезапно, пугающе закатились вверх. Это не было случайным движением. Его радужка полностью исчезла, поглощенная глазницей, оставив вместо себя два пустых, жутких белых провала. Казалось, внутри его черепа внезапно вспыхнула мощная, мертвенно-белая лампа, которая была пересвечена до такой степени, что лишала глаза всякой человеческой жизни. В этот миг Уильям стал похож на жуткую античную статую, которой внезапно вкачали невероятное, совершенно неестественное количество энергии, заставляя всё его тело мелко вибрировать от этой чудовищной внутренней силы. Вслед за этой пугающей белизной из глаз Уильяма внезапно потекли слезы. Поначалу они были тонкими и почти незаметными, но затем стали обильными, стекая двумя неестественно блестящими ручейками по его пыльному, предельно напряженному лицу. Это не были слезы физической боли или обычного человеческого страха — они выглядели как отражение абсолютного, запредельного ментального шока, который буквально захлестнул его сознание. Влага, смешиваясь с дорожной пылью на щеках, оставляла после себя темные, почти черные тропы, которые выглядели зловеще в золотисто-оранжевом свете заходящего солнца. И именно в этот критический момент, словно по какому-то невидимому сигналу, вокруг них резко, ударом поднялся яростный ветер. Это не был привычный горный бриз, который обычно мирно играл в расщелинах скал. Это был внезапный, сокрушительный порыв, который обрушился на «Верхний балкон» с такой силой, что друзей едва не сбило с ног. Казалось, этот ветер исходил вовсе не из атмосферы, а вырывался прямо из самого фиолетового камня, как из раскаленной горловины инфернальной печи. Ветер был не просто горячим и сухим — он был колючим, он нес с собой мириады мелких острых песчинок, которые нещадно царапали кожу и слепили глаза. Ветер яростно хлопал их легкими рубашками, словно флагами на штормовом ветру. У Дилана резким рывком сорвало любимую бейсболку, и она, беспорядочно кувыркаясь в воздухе, мгновенно исчезла в глубокой пропасти, став первой жертвой этого внезапного природного катаклизма. Ветер бил парней по лицам, словно невидимые, но очень материальные ладони, изо всех сил стараясь отбросить их как можно дальше от застывшего Уильяма. Странный шепот камня, о котором друзья упоминали ранее, теперь усилился до невыносимого, физически болезненного гула. Этот звук теперь вибрировал прямо в костях, отзываясь тупой пульсирующей болью в грудной клетке. Звук был похож на одновременную работу сотен радиостанций, чьи частоты не совпадали, создавая безумную какофонию из искаженных человеческих голосов и белого шума. И сквозь этот акустический хаос, сквозь этот шторм Дилан и Ричард отчетливо уловили нечто по-настоящему жуткое — угрожающее, явно нечеловеческое рычание, которое доносилось из самых темных глубин камня, из самой утробы земли. — Ло! Лололошка! Слышишь меня?! — во всю мощь легких заорал Дилан. Его голос казался тонким, жалким и совершенно беспомощным на фоне этого всепоглощающего акустического вторжения. Дилан изо всех сил вцепился в выступающий край скалы, чтобы его просто не сдуло с террасы. Его взгляд лихорадочно, в панике метался между мертвенно-белыми глазами Уильяма и пульсирующим камнем. Ричард же был полностью парализован. Его всегда безупречно логичный, научный разум буквально взорвался, оказавшись не в силах найти ни единого рационального объяснения происходящему кошмару. Все его глубокие знания о геологии, физике и метеорологии рухнули в одно мгновение. Он видел, как на висках Уильяма от напряжения вздулись вены, как его палец, всё еще прижатый к фиолетовому камню, стал мертвенно-белым — словно вся кровь из его тела внезапно отхлынула, вытесненная чем-то чужим и ледяным. Собственное тело Ричарда дрожало в мелкой, неукротимой дрожи, которая быстро переходила в крупный тремор, и он ничего не мог с этим поделать. — Он вообще не двигается! — снова крикнул Дилан. Его голос звучал уже на самой грани истерики, когда он понял, что Уильям совершенно не реагирует на крики. Дилан не стал больше ждать команды или помощи от Ричарда, которого полностью сковал шоковый ступор. Страх за жизнь друга пересилил в нём даже базовый инстинкт самосохранения. Дилан, пригнувшись, бросился вперёд. Он сделал три тяжелых, быстрых шага, буквально продираясь сквозь ошалевший ветер, который теперь ощущался как плотная, почти материальная невидимая стена. Каждый шаг давался ему с колоссальным трудом, словно он пытался идти против мощного течения в вязкой, густой реке. Наконец Дилан дотянулся и мертвой хваткой вцепился в плечи Уильяма, пытаясь во что бы то ни стало оторвать его от этого проклятого камня. Это было всё равно что пытаться выкорчевать из скалы живой бетонный столб, уходящий корнями глубоко в землю. Мышцы Уильяма под руками Дилана были твердыми и холодными, как промерзшая легированная сталь, а его палец с какой-то адской, абсолютно нечеловеческой силой продолжал прижиматься к фиолетовому символу. Казалось, его конечность на молекулярном уровне стала частью самого камня. Дилан зарычал от напряжения и дернул друга на себя изо всех оставшихся сил, вложив в этот единственный рывок всю свою ярость, весь свой страх и всю свою отчаянную потребность разорвать эту чудовищную связь. В этот миг над террасой раздался резкий, леденящий душу скрежет. Звук пронзил воздух, как треск ломающегося многовекового льда или как звук разрыва самой материи пространства. Дилану в какой-то миг показалось, что он своими ушами слышит звук рвущейся ткани реальности в тот самый момент, когда тело Уильяма всё-таки оторвалось от поверхности камня. Последствия Контакта В ту же долю секунды, когда физический контакт был прерван, фиолетовый валун мгновенно и безжизненно потускнел. Голубое пульсирующее свечение в символах схлопнулось, словно кто-то невидимый просто выключил гигантскую рубильник. Ветер, только что бушевавший на балконе, стих так же внезапно и резко, как и начался. Наступила мертвая, оглушительная и неестественная тишина, от которой стало еще страшнее. Казалось, из розетки вселенной просто выдернули шнур питания. Уильям, теперь окончательно свободный от власти камня, резко и судорожно пришел в себя. Он сделал один глубокий, хриплый и мучительный вдох, словно человек, который только что чудом вынырнул из ледяной полыньи после долгого пребывания под водой. Его пугающе белые глаза дрогнули, и зрачки начали медленно фокусироваться. Взгляд Уильяма был абсолютно потерянным и отрешенным. Он несколько раз моргнул, и его привычная темно-синяя радужка наконец-то вернулась на свое место, но теперь в ней появилось нечто совершенно новое. Дилан и Ричард, тяжело и часто дыша, склонились над ним. Их собственные сердца колотились так сильно, что, казалось, готовы были выпрыгнуть из груди. И тут они увидели это: в самой глубине темно-синих глаз Уильяма теперь отчетливо мерцало нечто абсолютно чуждое, непостижимое и бесконечно древнее. Это определенно не были блики солнца или отражения окружающих гор. Это было похоже на фрагмент абсолютного, беззвучного ночного неба, которое каким-то чудом оказалось заперто в двух человеческих зрачках. Там, внутри, сияло множество крошечных, пульсирующих и жутких светящихся точек — так, если бы целое неведомое созвездие внезапно оказалось в ловушке его глаз. Это зрелище было невероятно красивым, но одновременно с этим оно вызывало глубокое отвращение и ужас. Это было знание, которое никогда не должно было быть доступно простому смертному. Это мгновение длилось всего секунду, но оно навсегда врезалось в память Дилана и Ричарда, как каленое клеймо. В этом коротком взгляде они увидели уже не просто своего старого друга, а какой-то портал, живой тоннель, который только что прикоснулся к чему-то безграничному, холодному и пугающему. Уильям предпринял слабую попытку встать самостоятельно. — Я… что… где я… — он начал было говорить, но его речь мгновенно оборвалась. Голос превратился в невнятный, пугающий горловой звук, словно Уильям в один миг напрочь забыл, как именно произносятся человеческие слова. Он попытался дотянуться дрожащей рукой до своей головы, но его конечности явно не слушались его воли. Уильям сильно покачнулся, его колени предательски подогнулись. Лицо его в этот момент было смертельно бледным, почти серым, покрытым толстым слоем осевшей пыли и дорожками от высохших черных слез. Кожа на ощупь казалась пергаментной, а губы приобрели нехороший синюшный оттенок. Он попытался ухватиться за плечо Дилана, чтобы не упасть, но его хватка была пугающе слабой и неуверенной — Уильям явно потерял всякий контроль над собственным телом. Он успел прошептать еще что-то совсем невнятное, какой-то набор звуков — и это было последнее, что друзья услышали от него в тот день. Сразу после этого Уильям окончательно потерял сознание. Он мгновенно обмяк, его тело стало неестественно холодным на ощупь и очень тяжелым, словно мешок, набитый камнями. Если бы Дилан в последний момент не успел его подхватить, Уильям со всего размаху ударился бы головой о гранитную террасу. Он рухнул так, словно внутри него просто отключили все базовые жизненные функции. Дилан, бережно и осторожно, опустил безжизненное тело друга на всё еще теплую скальную плиту «балкона». Теперь, когда мистический ветер стих, в наступившей тишине было слышно только их собственное сбившееся, паническое дыхание и оглушительный стук сердец в ушах. — Рич… — голос Дилана был тихим, севшим и полным абсолютного, нефильтрованного ужаса. Он с огромным трудом мог выдавливать из себя слова. — Ты ведь тоже это видел, да? Что это, черт возьми, вообще было такое? Ричард в бессилии прислонился спиной к скале. Его тело всё еще сотрясала мелкая дрожь, но теперь к ней добавилась лихорадочная, болезненная работа мысли, которая отчаянно пыталась осмыслить произошедшее немыслимое событие. Он медленно, дрожащими пальцами провел по своим растрепанным волосам, и его взгляд был намертво прикован к неподвижному, бледному телу друга. Его всегда безупречно логичный мир был окончательно сломан и разбит вдребезги о стену этого иррационального кошмара. — Я не знаю, Дилан, — едва слышно прошептал Ричард. — Я… я правда не знаю.