Сделай секретом.

***

      Уходящий силуэт провожал затуманенный взгляд Джона. Он не последовал за Тимом. Судьба щенка не вызывала у него живого интереса; Джон лишь поверхностно проявил обычную, отстраненную реакцию на домашних животных. Реакция Тима — то, как он не мог удержаться, чтобы не погладить и не почесать щенка за ушком — была естественной и адекватной, в отличие от того, с каким болезненным интересом смотрели на животных, например, живодеры. А вот безразличие самого Джона было вызвано именно чувством ответственности, которую на него хотели сбросить, не подумав о том, что это ему совершенно не нужно и не приняли в расчет его чувства. Неприятное ощущение кольнуло в груди. Он подозревал, что хотя бы Уильям его поймет, что Джону не нужен лишний груз — да ещё такой маленький и неосмысленный. Джон думал, что Уильям мог бы хоть одной извилиной вспомнить ситуацию с той трехдневной работой, где он сам морил себя голодом. И делал это так легко, будто в этом не было ничего особенного, лишь обыденная необходимость. — Всё, — легкий вздох в немом молчании. Мысли потоком понеслись: «Мог бы и догадаться». Мог, но не смог. «Его глаза так горели, будто только я способен взять эту ношу». Смешок, такой ироничный, возник после воспоминания: «Вон ведь, Тим забрал, да ещё и с радостью. Тогда зачем ко мне сразу так? Разве мы с ним в таких хороших отношениях?» Неестественный вопрос для Харриса завёл его в темный тупик вслед за ответом, зная, что ответом могло быть только прямое взаимодействие с Уильямом. Но это можно было сделать всегда — эта подметка заставила его наконец собраться и выйти из кабинета. Дверь, открытая настежь после ухода Тима, пропустила Харриса, будто ждала именно его. Выйдя, он прикрыл проход кабинета, но не закрыл её окончательно. «Они в лифте родились?» Небольшое наблюдение их невнимательности он запомнил, но, не зацикливаясь на этом, вышел на главный коридор, который был за углом. Всё тот же светлый от солнечных лучей, и такой же чистый, несмотря на то, что никто не ходил ни в бахилах, ни в сменной обуви. Да и не было дня, чтобы погода была испорчена какими-то лишними тучами, закрывавшими солнце, или ливнем. «Ни разу». И вправду, ни разу. Эта тема надоедала. Постоянная мысль об этом и ни единого ответа. «Скучно». Шляться по коридорам и понимать, что все пары, на которые он ходил, служили лишь для усыпления мозговых клеток, которые хранили намного больше информации, чем весь их институт, ну только если речь не идет об искре (но и её они тоже не смогли нормально изучить) и это было скучным. «Странно всё это». Точнее, подозрительно — он мог бы поправить себя, но не стал, ведь и то, и то, как ни назови, подходило под ситуацию. Его монотонные шаги сливались с шарканьем других студентов, и за весь путь до первого этажа он не встретил ни одного знакомого лица. «Так даже лучше». Наверное. Но на его лице уже не было той беззаботной улыбки или каменного выражения — лишь смутное их переплетение, а из-за закрытых глаз под очками было совершенно непонятно, даже куда он смотрит. Проходя мимо очередной группы студентов, которые всегда облепляют все возможные/доступные колонны, несколько человек искоса посмотрели на его ровную спину, показывая своё нарочитое присутствие в этом здании. Но никто бы не смог смотреть вслед, когда на них оборачиваются, — у него и вправду была поразительная чуйка и осязание. От этого половина вздрогнула, а остальные моментально отвернули взгляд, переставая перешёптываться, что делали раньше. На такую приятную реакцию, которую он лицезрел также сегодня утром от тех двоих, он не скрыл свою улыбку, которая выражала лишь злобу у тех, кто её видел, особенно в свой адрес. Молчание. Он не заинтересован в их интеллектуальных способностях поговорить в открытую. В отличие от Тима — вот кто по истине его заинтересовал своей находчивостью. Иногда после этой встречи Джон подумывал начать с ним диалог о мироходцах. Может, тот хоть что-то понял бы. Джон не скрывал того факта, что он и вправду мог чего-то не увидеть, либо же просто не хватало «очистки в голове», чтобы вновь посмотреть на ситуацию новыми глазами и чистой головой. Но вряд ли бы что-то произошло. Мысли о Тиме ушли в другое русло, отчего он пропустил момент, как перестал улыбаться той мимолетной вспышкой популярности и направился к лифтам. Он вышел на главный коридор и медленно подошел к лифтовой зоне. На фоне чистого, залитого солнцем пространства блестели три стальные двери — холодные, бесшумные гробы для перемещения. Их, наверное, тоже моют специальной жидкостью, которую не найти ни в одном магазине. Чистота, достойная операционной. Он нажал кнопку. Никакой лампочки, никакой лишней индикации. Только ожидание. Спустя пару секунд послышался обезличенный, синтетический дзинь, и центральные створки разошлись. Из лифта вышла тройка докторов. Они не разговаривали, просто спешили прочь, и их взгляды, скользнувшие по Джону, были настороженными и быстрыми, как у тех, кто боится увидеть хищника. Он поймал этот страх и не убрал с губ своего ироничного выражения. Когда толпа схлынула, Джон вошел в стальную коробку. Он нашел панель с шестью доступными кнопками и, не колеблясь, ткнул пальцем в Р-5. Сюда, чтобы хоть на время забыть, что в этом здании вообще есть люди. С тихим гулом лифт начал спуск. Джон повернулся спиной к закрытым створкам, лицом к полированному металлу, который служил зеркалом. В отражении было изможденное, опустошенное лицо под очками. Лицо, которое видело слишком много, но всё ещё ищет хоть что-то новое. Его глаза, скрытые за стеклами, казались мутными и отрешенными, словно кто-то выкачал из него весь цвет, оставив лишь контур. Вся эта бесцветная усталость была не от физического труда, а от постоянного внутреннего процесса. Вот это и есть цена за то, чтобы знать, что они не знают. Он вглядывался в свое отражение, не пытаясь его поправить или изменить. Просто констатация факта. Долг уплачен. Осталось дождаться, пока машина его доставит. Мимолетный дзинь ознаменовал достижение цели. Двери лифта бесшумно разъехались, и Джон вышел в коридор, окруженный холодными металлическими стенами. Как всегда, по правую руку располагались три идентичные комнаты. Его лаборатория была четвёртой. Мимолетный дзинь ознаменовал достижение цели. Двери лифта бесшумно разъехались, и Джон вышел в коридор, окруженный холодными металлическими стенами. Как всегда, по правую руку располагались три идентичные комнаты. Его лаборатория была четвёртой. Он остановился перед массивной, бункерной дверью. Широкая, тяжелая, она не соответствовала остальному «легкому» дизайну института. Джон достал ключ-карту и приложил её к сенсору. Раздался тихий, утверждающий щелчок, и дверь, тяжело вздохнув, подалась внутрь. Джон шагнул через порог, уже зная, что на пары он сегодня не пойдёт. Всё равно бессмысленно. Это было очередное усыпление. Внутри царила та же стерильная, но ожидаемая картина. Чистый лабораторный стол, на котором не было ни пылинки, хотя Джон и не помнил, когда в последний раз здесь убирал. Стены и пол — в оттенках серого, поглощающих свет. И в самом центре комнаты, под единственным направленным лучом, находилась Искра. Он подошел ближе, его шаги тут же заглушил толстый пол. Это был артефакт, который и вызывал весь этот интерес. «Всё так же потрескавшаяся » подумал Харрис, вспоминая, как впервые её увидел. Он сделал ещё пару шагов, намереваясь просто оставить свои вещи и погрузиться в другие бумаги. Но, остановившись, внезапно склонился, чтобы рассмотреть её под другим углом. Трещин в Искре стало меньше. Не исчезли, но их густота заметно уменьшилась, будто рана начала стягиваться. Это заинтриговало. Джон почувствовал, как его мутное переплетение на лице сменилось мгновенной, острой сосредоточенностью. Джон мгновенно метнул взгляд на лабораторный стол. В голове пронеслось: свёрток. Он должен был лежать здесь, но его почему-то не оказалось. Непонимающе потупив взгляд на пустую, идеально чистую поверхность, Джон нахмурился. Он отчётливо помнил, что оставлял свёрток именно тут, и теперь его нет. Мысль о стерильной чистоте лаборатории, о которой он думал всего минуту назад, возобновилась, но теперь с оттенком жгучего раздражения. На его лице появилась кривая, пытающаяся удержать тон улыбка — совсем не та, что он демонстрировал. С ноткой нервозности он резко выдохнул и прокомментировал, обращаясь то ли к Искре, то ли к самому себе: — Тут ведь чисто. А это значит, кто-то сюда ходил. «Чисто». Это слово, произнесенное вслух, повисло в воздухе, столь же чужеродное, как его собственная нервозность. Свёрток не мог просто исчезнуть, раствориться, как эти мимолётные тучи, которых никогда не было видно над институтом. Его улыбка стала ещё более неестественной, превратившись в своего рода гримасу. Джон обвёл взглядом помещение. Никаких следов, разумеется. Ни отпечатков пальцев, ни сдвинутой пробирки. Они были профессионалами, это Джон знал. Вопрос был не кто это сделал, а каким образом. — Зачем? Неужели вам не хватает того, что вы уже знаете? — Его голос звучал тихо, почти отрешённо, но внутри нарастало то самое неприятное ощущение, которое кольнуло в груди ещё в кабинете. Это не было простым воровством. Это было вторжение. Его взгляд, полный уже не усталости, а холодного анализа, скользнул от стола обратно к Искре. Артефакт, который теперь активно залечивал свои раны. Неужели это совпадение? Уменьшение трещин... и исчезновение той записки? Он почувствовал, как его очистка в голове началась против воли, заставляя смотреть на ситуацию новыми, незамутнёнными глазами. Слишком много странного за один день. А теперь и этот бессмысленный жест, этот украденный свёрток, который, по сути, был всем, но никто не мог знать об этом. «Значит, я был прав, — жестокий, но ироничный вывод. — Они всё-таки способны на взаимодействие. Просто не прямое». Он решил отложить тему свёртка, как откладывают неприятное, но неизбежное письмо. Сначала — Искра. Джон осторожно передвинул рабочую станцию ближе к артефакту, забыв о времени. Сегодня не было нужды пытаться сделать всё быстро, чтобы успеть на пары. Теперь спешка была неуместна. Он стал работать аккуратнее, чем обычно. Каждое движение, каждый контакт с измерительным оборудованием был выверен до микрона, чтобы, не дай бог, не повредить залечивающуюся Искру. Он не мог допустить, чтобы его собственная невнимательность отбросила этот процесс назад. Начался его обычный, монотонный ритуал, который занимал почти каждый день: анализ. Он запускал низкочастотные импульсы, записывал реакцию на колебания поля, наблюдал, как цвет Искры меняется под воздействием узконаправленного спектра. Теперь же, вглядываясь в артефакт, он искал не просто данные, а подтверждение того, что его метаморфоза не была галлюцинацией. Джон не следил за временем. Часы, минуты — всё это оставалось там, в светлом, чистом, но скучном коридоре. Здесь, в тусклом свете лаборатории, существовал только он, Искра, и холодное, медленное исцеление трещин. Это было удовольствие, которое не мог дать ни один диалог о мироходцах, даже с Тимом. Он чувствовал, как его изможденное лицо под очками приобретает иную, поглощённую выражение. Так прошло полдня, посвященного тому, что действительно имело смысл. Свёрток мог подождать. В конце концов, если они смогли его взять, они смогут и за ним следить. И это открывало новые, подозрительно интересные перспективы. Джон продолжал свой кропотливый анализ, склонившись над измерительным комплексом. Он не спешил, работая с той самой аккуратностью, которая требовалась, чтобы не повредить залечивающуюся Искру. Каждый импульс, направленный на артефакт, теперь возвращал иные, более «здоровые» данные. Наружные трещины продолжали стягиваться. Это было торжество его гипотез над их коллективным незнанием. Он чувствовал себя адекватно — в отличие от предыдущих дней. Свет в лаборатории, до этого направленный лучом на Искру, померк. В этот момент, когда внешний мир готовился к переходу в небытие, Искра внезапно вспыхнула. Она не просто светилась, как раньше. Она начала ярко и ритмично мигать, словно сердце, которое внезапно нашло свой темп. Это был неизвестный ему паттерн. Все предыдущие данные указывали на стабильное, хотя и медленное, заживление. А это... это было потоком, а не медленным течением. Джон мгновенно отвлёкся от своих манипуляций. Вся его усталость испарилась, сменившись острой сосредоточенностью. — Так-так, — пробормотал он, придвигая клавиатуру. Пальцы Харриса, обычно неподвижные и холодные, застучали по клавишам, вводя команду на захват данных в реальном времени. Он не мог упустить ни единого цикла этой безумной пульсации. Мысли снова потекли потоком, но теперь это был конструктивный хаос. Он прогонял известные алгоритмы, пытаясь найти параллели, но каждый новый замер показывал, что Искра перешла на совершенно новый уровень. И тут же, настолько резко, что это заступорило его, Искра перестала просто мигать. Она начала гореть, а трещины, которые он наблюдал часами, исчезали с пугающей скоростью. Это было не восстановление, это было преобразование. Джон оторвался от клавиш. Он смотрел, как Искра поглощает свои собственные дефекты. На его лице проявилось непонимание, граничащее с изумлением. В этот самый момент в его теле что-то сдвинулось. Колючая, острая боль вонзилась прямо в рёбра, в ту область, где час назад кольнуло неприятное ощущение. Его лицо мгновенно скривилось. Боль была неестественной, словно чья-то невидимая рука сжала его лёгкие и сломала несколько костей. Пот выступил на лбу. Он почувствовал, как его тело нагревается изнутри, будто в нём самом внезапно запустилась реакция, похожая на ту, что происходила с Искрой. Одновременно с этим сияние артефакта усилилось, освещая комнату красным и оранжевым светом. В лаборатории стало невыносимо душно. Каждое наблюдение и каждая мысль Джона сменились примитивным, животным инстинктом — воздух. Он пытался что-то прохрипеть, но звук получился сдавленным. Его зрение поплыло. Лаборатория, которая минуту назад была его контролируемым, чистым убежищем, внезапно стала ловушкой. Непонимающе, не в силах даже собрать свои мысли о том, что происходит, Джон повалился на пол, ударившись коленом о толстый кабель. Он хватал воздух рывками, но каждый вдох казался бесполезным, словно он пытался дышать вакуумом. Боль пронзила его с такой силой, что аналитическая мысль Джона утонула в чистом страдании. Упав на пол, он продолжал судорожно хватать ртом воздух. Колючая боль в рёбрах была лишь началом. Его зрение, уже затуманенное, было приковано к Искре. Несмотря на агонию, наблюдение оставалось главным инстинктом. Он видел, как артефакт, пульсируя, ускоряет своё преобразование. Трещины исчезали, поглощённые внутренним огнём. Искра горела так, словно наконец обрела полноту, которую у неё отняли. Неужели это конец процесса? — Последняя мысль в его голове была на износ, пытаясь зафиксировать феномен, достойный всего этого института и всех его бессмысленных лекций. Внезапно сияние Искры достигло апогея. Оно стало не просто красным или оранжевым; оно превратилось в ослепительно белый, болезненный свет, который пронзил сетчатку Джона даже сквозь его очки. Этот свет был неестественным в своей интенсивности, словно само солнце решило прорваться в его стерильную лабораторию. Вместе с этой вспышкой пришла новая, испепеляющая волна боли. Она ударила прямо в виски, пронзила грудь и разошлась по всем конечностям, заставив Джона выгнуть спину на холодном полу. Это была боль, которая не просто кривила лицо; она выжимала из него всякое подобие человеческой сдержанности. Джон зажмурил глаза с такой силой, что в висках застучало ещё громче. Он прикрыл лицо руками, пытаясь спасти остатки зрения от жестокого, беспощадного света. В ушах звенело. Воздух окончательно стал недостаточным для дыхания. «Достаточно. Хватит.», — шептала паникующая часть сознания, но тело отказывалось слушаться. Свет начал медленно спадать. Боль немного отступила, оставив за собой лишь тягучую, горячую пустоту. Джон, тяжело дыша, медленно, с усилием, открыл глаза. Первое, что он увидел, — это всё тот же чистый, серый пол, его собственное искаженное отражение в глянцевом покрытии и сдвинутые кабели. Но когда взгляд сфокусировался, он понял, что чего-то не хватает. Искра исчезла. В самом центре комнаты, там, где секунду назад пульсировал живой, самовосстанавливающийся артефакт, теперь не было ничего. Ни следа, ни ожога, ни дыма, ни пыли. Только безупречная чистота, которая вдруг показалась предательством. Увидев это, Джон почувствовал холод, пронизывающий его разгорячённое тело. Не от потери, а от абсурдности ситуации. Всё, что он видел, было бессмысленным, если результат — ноль. Окончательное безразличие и опустошение нахлынули на него. Силы, которые он тратил на наблюдение, резко покинули его. Колющая боль в рёбрах вернулась с удвоенной силой. Это стало последней каплей. Его голова тяжело лежала на полу. Джон не пытался больше хватать воздух — это было бессмысленно. Он просто остался лежать, его тело — горячее, как сама Искра, но теперь неподвижное, неспособное даже поднять взгляд к предательски чистому потолку. Под очками глаза закрылись, и остатки изможденного сознания начали таять, растворяясь в тишине лаборатории, что теперь полностью соответствовала его опустошенному внутреннему миру. Он перестал ощущать вес своего тела.