Сделай секретом.

      Харрис замер у двери, ладонь почти не касалась прохладного металла ручки. Он долго вглядывался в матовое стекло, за которым, словно в мутном аквариуме, копошились неясные тени его одноклассников. Та ярость, что рывком подняла его на второй этаж, преодолевая ступеньку за ступенькой, начала медленно остывать. Она не исчезла совсем, а трансформировалась, оставляя после себя горький, вяжущий осадок абсолютного бессилия. Он затылком чувствовал тяжесть этого момента: понимал, что каждый сантиметр движения внутрь — это добровольный шаг в клетку с гиенами. Эти люди уже не просто слушали — они пережевывали новую порцию ядовитой лжи, которую так заботливо подбросила им Тори. Его пальцы, все еще хранившие легкий тремор, медленно сжали ручку. Дверь поддалась неохотно, с тихим, пронзительным скрипом, что в его ушах прозвучал как скрежет ножа по тарелке. В классе воцарилась тишина, совершенно нетипичная для шумной перемены. Это было мгновенное затишье, как перед ударом молнии. Несколько человек резко обернулись на звук, и Харрис почти физически ощутил, как воздух вокруг него стал густым и липким. Это не было обычное пренебрежение, к которому он успел привыкнуть за последние недели. Теперь в их взглядах пульсировало нечто новое: вязкая смесь опасения и того самого брезгливого любопытства, с каким смотрят на пойманное насекомое. Видимо, слухи о «психопате-сталкере» обладали собственной скоростью, распространяясь по школьным коридорам быстрее любого вируса. Он двинулся вперед, стараясь фиксировать взгляд на одной точке. Его парта, стоявшая в глубине, казалась ему сейчас не просто мебелью, а единственным уцелевшим островком твердой земли среди колышущегося болота. — Эй, Харрис, — вкрадчивый голос с соседнего ряда разрезал тишину, словно лезвие. Марк, один из тех бесцветных парней, что всегда держатся в тени заводил, подался вперед, явно наслаждаясь моментом. — А это правда, что ты караулил её у дома с ножом? Ну, когда она испугалась и отказалась забирать заявление? Харрис замер, так и не успев коснуться стула. Нож? Какое еще заявление? Гротескность и абсурдность этого обвинения были настолько велики, что на мгновение ему захотелось рассмеяться прямо в лицо Марку, но он знал: этот смех прозвучит как истерика, которую они тут же используют против него. — Не мели чуши, Марк, — бросил он, даже не удостоив собеседника взглядом. Его голос, вопреки внутреннему шторму, прозвучал на удивление сухо и твердо, хотя кончики пальцев продолжали мелко дрожать под столом. — Да ладно тебе, не строй из себя святого мученика, — Марк не унимался, подпитываемый жадным вниманием всего класса. — Тори сама во всех подробностях расписала, как ты ей проходу не давал. Бедняжке даже в другую школу пришлось бежать, чтобы от такого «особенного» подальше оказаться. Харрис наконец сел. Движения его были подчеркнуто аккуратными. Он достал тяжелый учебник истории и выровнял его по краю парты, миллиметр к миллиметру, стремясь обрести контроль хотя бы над этим маленьким пространством. Пальцы все еще помнили холодный пластик стакана с коктейлем, который он пил утром. Он чувствовал, как десятки глаз буквально ввинчиваются в его затылок, ожидая чего угодно: оправданий, ответных криков или вспышки агрессии. Любое его движение, любое слово сейчас работало бы на сценарий Тори. В этот момент в класс вошла миссис Грин. Эта строгая, сухая женщина, ценившая тишину в аудитории больше, чем реальные знания учеников, прошла к столу. Она бросила короткий, почти мимолетный взгляд на Харриса — своего когда-то любимого ученика — и тут же отвела глаза, словно боясь заразиться его изгоем-статусом. В этом секундном движении век Харрис прочитал все: она тоже в курсе. И она, как и все остальные, предпочла верить в удобную, упакованную в красивые слова ложь. Ведь так гораздо проще — списать талантливого, но замкнутого парня в категорию «странных с отклонениями», чем пытаться разгребать грязное белье подростковых драм. Урок начался под монотонный скрип мела. Миссис Грин диктовала сухие даты, а Харрис, словно автомат, записывал их, выводя каждую букву с особой тщательностью. «С ними бесполезно бороться словами», — думал он, наблюдая за тем, как темно-синие чернила медленно впитываются в волокна бумаги. Внезапно, нарушив ритм его письма, на парту приземлился скомканный, серый клочок бумаги. Харрис не шелохнулся. Он продолжал вести линию, пока учительница не отвернулась к доске, чтобы начертить очередную таблицу. Лишь тогда он, стараясь не привлекать внимания, осторожно развернул послание. На грязном листке неровным, дерганым почерком было выведено: «Мы знаем, кто ты на самом деле. Лучше не оборачивайся по пути домой». Харрис медленно, почти торжественно смял бумажку в кулаке. Сердце больше не билось как испуганная птица. Оно затихло, окончательно превратившись в тяжелый, холодный и абсолютно неподвижный камень. Записка в кармане брюк продолжала покалывать бедро, словно тонкая игла, не давая забыть о себе ни на секунду. Харрис шел по коридору второго этажа, и каждый его шаг по линолеуму отзывался в ушах глухим, зловещим эхом. Удивительно, но он не чувствовал ни капли страха перед этой анонимной угрозой. Его задевало совсем другое — эта тотальная, беспросветная и почти величественная тупость окружающих. Как люди, которые каждое утро решают сложные уравнения и зазубривают иностранные глаголы, могли быть настолько ведомыми и жадными до чужой грязи? Весь этот театр абсурда, где режиссером выступала даже не присутствующая здесь Тори, казался ему бесконечной пьесой в захолустном театре, где актеры фальшивят, а пыльные декорации вот-вот рухнут на головы зрителей. Он толкнул дверь кабинета химии. Запах здесь всегда был особенным: сложная смесь горелого сахара, озона и чего-то едкого, что невольно наводило на мысли о больничной стерильности. Лабораторные столы с высокими табуретами стояли безупречными рядами, напоминая Харрису надгробия в этом храме науки, который именно сегодня, по законам жанра, должен был стать ареной для цирка. — Сегодня работаем в парах, — проскрежетал мистер Уотсон, чей голос был таким же сухим и безжизненным, как старый пергамент на его столе. Он даже не поднял головы от журнала. — Харрис... ты сегодня работаешь один. Места за четвертым столом вполне достаточно. Харрис молча, не проронив ни звука, прошел к указанному месту. Он кожей чувствовал на себе перекрестные взгляды. Это не были просто взоры — это было коллективное, затаенное ожидание взрыва. Весь класс, казалось, перестал дышать. Они жаждали увидеть, как этот «чудак» наконец сломается под грузом свежих сплетен о ножах, слежке и безумии. Он начал методично раскладывать перед собой оборудование. Штатив, три стеклянные пробирки, мерный цилиндр... Харрис всегда любил химию именно за её беспощадную логику. Если ты смешиваешь А и Б, ты гарантированно получаешь В. Здесь не было места для интерпретаций, сплетен или коварства. Реактивы, в отличие от людей, не умеют притворяться жертвами. — Эй, Харрис, — раздался резкий шепот совсем рядом, справа. Это была Клэр. Девица, чье лицо всегда напоминало Харрису плохо вылепленную маску из дешевого пластика, сейчас стояла слишком близко, грубо нарушая его личное пространство. В её руке опасно покачивался химический стакан, до половины наполненный мутноватой жидкостью. Харрис, даже не глядя на этикетку, по характерному запаху определил — концентрированный раствор щелочи. Вещь не смертельная, если действовать быстро, но крайне болезненная. — Говорят, тебе нравится следить за девчонками в темноте, — Клэр специально говорила громко, чтобы её слова долетали до соседних столов. — Наверное, ты ловишь кайф от того, как они пугаются? А хочешь посмотреть в реальном времени, как пугаются парни, когда их кожа начинает слезать пластами? Харрис медленно, с достоинством поднял взгляд. Его холодные глаза встретились с её зрачками, расширенными от нездорового, почти наркотического возбуждения. В этот момент он почувствовал не гнев, а странный прилив ледяной, парализующей скуки. — Клэр, — произнес он тихим, но настолько отчетливым голосом, что ближайшие ученики невольно замолчали. — Знаешь, в чем твоя фундаментальная проблема? Даже не в том, что ты веришь сказкам девчонки, которая путает любовь с психиатрическим диагнозом. Твоя проблема — в полном отсутствии воображения. Ты отчаянно пытаешься играть роль киношной злодейки, но со стороны выглядишь как второгодница в коррекционной школе, которая впервые в жизни нашла спички. Клэр на секунду опешила от такого тона. Её рука, сжимавшая стакан, заметно дрогнула. — Что ты там вякнул? — прошипела она, теряя напускную уверенность. — Я сказал, что ты скучная, — Харрис слегка наклонил голову набок, изучая её лицо, как препарированную в формалине лягушку. — Твой словарный запас истощен, а методы — примитивны до зевоты. Ты угрожаешь мне щелочью, стоя в метре от учителя. Это не смелость, Клэр. Это отсутствие базового инстинкта самосохранения и даже зачатков интеллекта. Ты ведь даже не знаешь, какую именно концентрацию ты взяла. Если ты сейчас прольешь это на меня, ты не просто «пошутишь». Ты обеспечишь себе мгновенное исключение и, весьма вероятно, несколько лет судебного надзора. Твои родители действительно готовы платить такую цену за твою тупость? По рядам прошел приглушенный шепот. Клэр вспыхнула так сильно, что её лицо приобрело багровый оттенок. Она кожей чувствовала, как инициатива стремительно ускользает. По её плану она должна была быть охотником, а этот «чудак» должен был сжаться от ужаса, моля о пощаде. Вместо этого он препарировал её личность прямо на глазах у всего класса. — Да ты... ты просто конченый больной! — выкрикнула она, окончательно теряя самообладание. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда я вылью это на твою смазливую рожу! Она резко занесла стакан над его рукой, которая неподвижно лежала на столе. Жидкость опасно плескалась у самого края. Весь класс замер в предвкушении. Даже мистер Уотсон, казалось, на долю секунды перестал скрипеть своей ручкой, но так и не нашел в себе сил поднять головы. Харрис смотрел на стакан с абсолютным, почти пугающим безразличием. Внутри него в этот момент что-то окончательно щелкнуло. Ему смертельно надоело ждать финала этой затянувшейся, бездарной сцены. Если она так жаждет быть агрессором — пусть будет. Но он не собирался давать ей возможность насладиться моментом его колебания. — Знаешь, в чем реальная разница между нами? — тихо, почти интимно спросил Харрис.— Ты только угрожаешь. А я ценю конечный результат. Он не стал отдергивать руку, как сделала бы любая жертва. Напротив, он резким, молниеносным рывком перехватил запястье Клэр. Его пальцы сомкнулись на её коже подобно стальным тискам. Клэр вскрикнула от неожиданности, её глаза округлились от первобытного страха — она никак не ожидала от «тихони» такой запредельной скорости и физической силы. — Ты хотела шоу? — прошептал Харрис, ввинчиваясь взглядом прямо в её зрачки. — Так смотри внимательно. Одним жестким движением он дернул её руку вниз и вбок, принудительно наклоняя стакан. Он сам, своими руками, направил поток едкой жидкости на свою ладонь и рукав кофты. Раздался тяжелый плеск. Мутная жидкость ударила по коже, мгновенно пропитывая плотную ткань. Харрис не отпустил её руку ни на секунду. Он заставил её, оцепеневшую от ужаса, смотреть на то, как щелочь стекает по его пальцам и с тихим звуком капает на кафельный пол лаборатории. — Видишь? — его голос оставался абсолютно ровным, в нем не было ни единой нотки боли, хотя кожу под тканью уже начало нещадно и глубоко щипать. — Это случилось. Я облил себя твоими руками. И теперь, Клэр, вся эта ситуация — исключительно твоя ответственность. Ты хотела крови, но получила только мокрый рукав и реальную уголовную перспективу. Он с силой разжал пальцы. Клэр отшатнулась, стакан выпал из её ослабевших рук и с оглушительным, дребезжащим звоном разбился о пол, разлетаясь на тысячи острых осколков. Она стояла, тяжело и прерывисто дыша, и смотрела на свои руки так, будто на них внезапно проступила настоящая кровь. — Мистер Уотсон, — Харрис повысил голос, обращаясь к учителю, который наконец-то соизволил оторваться от журнала и встать. — Клэр только что проявила вопиющую халатность. Она намеренно облила меня агрессивным раствором из штатива. Мне необходимо срочно в медпункт, пока химический ожог не пошел глубже. Он медленно встал, не обращая внимания на жжение, которое становилось все более агрессивным и пульсирующим. Спокойно, с ледяным достоинством, он собрал свои вещи в рюкзак, застегнул молнию и закинул его на одно плечо. — И Клэр... — он обернулся у самой двери, на мгновение встретившись взглядом с дрожащей, побледневшей девчонкой. — В следующий раз, когда решишь поиграть в опасные игры, убедись, что твой противник не готов зайти в них гораздо дальше, чем способно представить твое скудное сознание. Ты здесь всего лишь массовка. Никогда не забывай об этом. Харрис вышел в коридор, оставив за собой тяжелую, звенящую тишину, в которой слышалось только прерывистое дыхание Клэр. Он шел к лестнице, чувствуя, как рука под мокрой тканью горит, словно в огне. Но ему было плевать на кожу. Ему было плевать на безнадежно испорченную кофту. В его голове, очищенной от лишних эмоций, крутилась только одна ледяная мысль: «Клубничный коктейль был гораздо вкуснее, чем этот триумф. Обязательно куплю еще один на обратном пути». После того случая в лаборатории в школе установилась странная, почти противоестественная тишина, похожая на затишье после взрыва. Дни потянулись один за другим, серые, монотонные и однообразные, как кадры из старой черно-белой кинопленки. Насмешки не исчезли совсем, нет, но они кардинально сменили свою форму. Теперь это были не наглые выкрики в спину, а приглушенный, опасливый шепот, который мгновенно затихал, стоило Харрису просто войти в помещение. Клэр после того инцидента обходила его по самой широкой дуге, какую только позволяли коридоры, старательно пряча глаза в пол. Она получила официальный выговор, её родители долго и униженно оправдывались перед директором, но самое страшное для неё было в другом: весь класс увидел её абсолютную слабость. В тот момент она дрожала от ужаса, а «Чудак» — нет. Харрис же искренне наслаждался этим внезапно возникшим вакуумом. Ему было глубоко плевать, кем его теперь считают: психопатом, скрытым героем или окончательно сумасшедшим. Главное было достигнуто — его наконец-то оставили в покое. Его повседневный распорядок превратился в идеальную, механическую последовательность действий, полностью лишенную лишних эмоций. Каждое утро: пустая, гулкая кухня, чашка холодного кофе, быстрый, холодный взгляд в зеркало на свое бледное лицо, которое за эти месяцы словно еще сильнее осунулось и стало окончательно непроницаемым. В школе: бесконечные уроки, где он продолжал блестяще и сухо отвечать на вопросы, ловя на себе одобрительные, но все такие же отстраненные взгляды учителей. Они по-прежнему игнорировали его социальную изоляцию, но теперь в этом молчании чувствовалось что-то вроде коллективного облегчения — «проблема» больше не создавала лишнего шума и скандалов. В обеденный перерыв: все тот же столик в самом дальнем углу буфета. Иногда там снова появлялся Лео. Он не пытался завести разговор или навязать дружбу, он просто сидел рядом, создавая своим присутствием своего рода буферную зону. Харрис не спеша потягивал свой неизменный клубничный коктейль, глядя в окно на прохожих и размышляя о том, как на самом деле мало нужно людям, чтобы построить вокруг человека непроницаемую стену из домыслов и страхов. Он чувствовал себя призраком, который бесшумно бродит по оживленным коридорам живых. Тори больше не снилась ему по ночам и не вызывала былого раздражения. Она стала для него лишь далекой исторической справкой, первопричиной, по которой его жизнь приобрела нынешний аскетичный и строгий вид. Он привык к своему одиночеству так, как привыкают к старой, поношенной обуви — сначала она жмет и натирает, а потом ты просто перестаешь её замечать. Так прошел месяц. Затем еще один. Репутация «опасного одиночки» работала на него эффективнее любого профессионального телохранителя. Предчувствие Зима в том году выдалась гнилой, сырой и беспросветно серой. Постоянный мокрый снег, падающий с небес, мгновенно превращал дороги в опасный каток, прикрытый слоем грязной жижи. Небо над городом висело неестественно низко, словно огромная свинцовая плита, давящая на крыши домов и головы вечно спешащих прохожих. В один из таких тяжелых вторников Харрис возвращался домой гораздо позже обычного — он задержался в школьной библиотеке, тщательно подбирая литературу для сложного проекта по органической химии. Воздух на улице был тяжелым, перенасыщенным влагой и едким запахом гари от сотен выхлопных труб. Он медленно шел по тротуару, глубоко спрятав подбородок в высокий воротник куртки и слушая, как под ногами с характерным звуком хрустит ледяная корка. Улицы были буквально забиты машинами: час пик в условиях катастрофически плохой видимости всегда превращал город в нервный, дерганый и крайне агрессивный организм. Водители постоянно сигналили, а яркие фары разрезали густые сумерки резкими, ослепляющими белыми лучами. Харрис подошел к крупному, шумному перекрестку всего в двух кварталах от школы. Это было место вечного движения, где воздух всегда был пропитан запахом дешевого фастфуда и перегретого бензина. Он остановился у самого края тротуара, терпеливо ожидая зеленого сигнала светофора. Резкий, холодный ветер бесцеремонно забирался под куртку, заставляя Харриса еще сильнее вжать голову в плечи. Он отрешенно смотрел на бесконечный поток машин, чьи огни в сгущающихся сумерках сливались в одну длинную, размытую световую полосу. Голова была абсолютно пустой — это было редкое и удивительно приятное состояние после целого дня, проведенного в постоянных попытках игнорировать чужое присутствие. Внезапно в кармане брюк настойчиво завибрировал телефон. Харрис нехотя вытащил руку из тепла кармана, ожидая увидеть очередное рекламное уведомление или, в самом худшем случае, сухое сообщение от старосты класса по поводу завтрашних тестов. Но на экране ярким светом заливался незнакомый городской номер. Он помедлил несколько секунд, глядя на череду цифр. Обычно он никогда не отвечал на звонки с неизвестных номеров, резонно считая это пустой тратой драгоценного времени, но сейчас какой-то странный, интуитивный импульс, холодком прошедший по всему позвоночнику, заставил его нажать на кнопку приема. — Да? — коротко и сухо бросил он, прижимая трубку к уху и стараясь перекричать шум улицы. На том конце провода сначала послышался специфический шум, характерный для очень большого помещения: далекие обрывки чужих разговоров, какой-то методичный электронный писк и чьи-то быстрые шаги по кафелю. Затем раздался женский голос, неестественно спокойный, размеренный и профессионально-отстраненный. — Здравствуйте. Я могу услышать Джона Харриса? — Это я, — ответил он, невольно замедляя свой шаг, хотя светофор перед ним уже загорелся зеленым. Толпа людей сзади начала активно обтекать его, толкая локтями и ворча, но он этого уже не замечал. — Мистер Харрис, я звоню вам из центральной городской больницы имени Святой Анны. К нам буквально десять минут назад поступили трое пострадавших в тяжелом дорожно-транспортном происшествии. Голос женщины продолжал звучать в трубке, но слова начали доходить до его сознания с огромной задержкой, словно он внезапно оказался глубоко под водой. — При пострадавших были найдены документы и мобильные телефоны... Автомобиль марки «Вольво», государственный номерной знак... — Она четко назвала номер машины его отца. Каждую цифру и букву, которые Харрис знал наизусть с самого детства. — В машине на момент столкновения находились мужчина, женщина и девушка. По данным найденных документов: Ричард и Клэр Харрис. Скажите, это ваши родственники? Весь мир вокруг Харриса в одно мгновение потерял свою резкость и смысл. Дикий шум вечернего города, гул сотен машин, крики прохожих — все это превратилось в далекий, невнятный и абсолютно чужой фон. Он смотрел на свои старые ботинки, стоящие на самом краю мокрого бордюра, и чувствовал, как внутри него с огромной скоростью образуется гигантская, ледяная пустота. По сравнению с ней все его прошлые проблемы, школьные издевательства, ядовитые сплетни Тори и даже разлитая в классе щелочь были лишь незначительным, детским лепетом. — Да, — его собственный голос показался ему совершенно чужим. Каким-то слишком сухим, ломким и безжизненным. — Это мои родители. И сестра. — Мистер Харрис, вам необходимо как можно скорее приехать в наше приемное отделение. Состояние всех троих крайне тяжелое, сейчас их в экстренном порядке готовят к операции. Вы меня слышите? Алло, мистер Харрис? Харрис не ответил. Он медленно, почти механически опустил руку с телефоном вниз, даже не нажав кнопку отбоя. Короткие, ритмичные гудки в трубке смешивались с бешеным, отдающим в виски стуком его собственного сердца. Он стоял совершенно один посреди огромного, многолюдного перекрестка. Машины на бешеной скорости летели мимо, люди спешили по своим мелким, ничтожным делам. А он просто смотрел в серую пустоту перед собой, до боли сжимая в руке телефон, который все еще продолжал издавать свои мертвые, монотонные звуки.