Сделай секретом.

***

— Посмотри на него! — Громкий девичий голос разорвал тишину в углу класса. — Ч. У. Д. А. К. — Она тянула слово по буквам, насыщая яд на губах. — Чудак, чудак! — Звонкие хлопки в ладоши перекрывали брошенные слова, нацеленные в спину сидящего парня. Он не шевелился. Неподвижно смотрел в столешницу парты, изучая её царапины, и лишь изредка, исподтишка, косился боковым зрением, кто именно его оскорбляет. Две девочки, устроившиеся на парте, обменивались ехидными ухмылками, не уставая повторять: «Чудак». «Их что, заклинило?» Голова гудела от напряжения. Его выворачивало от каждого приступа их смеха, но он не подавал виду, проглатывая всё, что они выкрикивали в его адрес. Иногда к ним присоединялись и другие, добавляя свою порцию остроумных колкостей. Это повторялось изо дня в день с того момента, как Тори ему призналась. Тори — прекрасная блондинка с причёской каре. Ей советовали не стричься так коротко, но она проигнорировала их слова, стараясь угодить вкусу Джона. Тогда он никак не отреагировал на этот жест. Теперь же, с горечью и раздражением, Джон понимал, что стрижка каре никогда не станет для него причиной для симпатии. Эта «индивидуальная» особа всегда вилась вокруг парней, но никогда ни с кем не встречалась. Видите ли, Джон особенный, и только с ним она хотела быть. Она была права, он действительно был особенным, но она — нет. И он совершенно не желал иметь ничего общего с такой «избранной». Будь он проклят. Если бы ему дали ещё раз прочесть список класса, и он бы снова увидел в нём её имя, то немедленно перевёлся бы. Она — эта «принцесса» — была настоящей занозой в пятке, что не давала ступить ни шагу: если уж впилась, то будет гноить рану до последнего. Её присутствие ощущалось везде: в буфете, рядом с его партой, возле его дома. Иногда она даже могла дойти до туалета. Это не пугало его, а скорее забавляло — за какие-то полгода она превратилась из застенчивой попрошайки во всевидящую тень. Однажды он решил заговорить с ней, когда она, как обычно, маячила возле его стола. Он помнил, как её щёки покрылись пятнами румянца, как она дышала прерывистыми, хриплыми вздохами, пытаясь прийти в себя. Каждое его слово давило на неё. Джон полагал, что раз у неё хватает смелости так открыто за ним следить, то она сможет и поговорить. Но он ошибся. Вероятно, она следила, уверенная, что остаётся невидимой, и это делало её бесстрашной. В итоге, во время этого неловкого и одностороннего диалога он намеренно затронул тему преследования — прямолинейно, как научила его сестра. В ответ её признание и вырвалось, словно оправдание. Но, к его абсолютному отсутствию удивления, она получила отказ. Эти слова врезались ей в сердце, она не ожидала такого ответа: «Прости, но я не встречаюсь с людьми с психическими проблемами. Сталкерство — это ненормально. Может, когда тебе станет легче, ты поймёшь, что отношения не стоят того, чтобы страдать такой ерундой». Глаза Тори расширились. Она не заплакала, нет. Она будто бы запомнила каждое слово, даже остолбенев от шока. После того случая она не прекратила преследовать его, но его это больше ничуть не задевало. Он продолжал её игнорировать, надеясь, что она скоро повзрослеет. В итоге, за эти два года повзрослел только он, окончательно поняв: с такими людьми лучше не контактировать. Они как паразиты, готовые поглотить любую информацию, чтобы создать особое, извращённое мнение о тебе — такое, что запомнится на всю жизнь. Тори была именно такой. После отказа она начала гнобить его за спиной. Она преподносила всё так, будто делилась своими глубокими чувствами и переживаниями, рассказывая, как грубо Харрис ей отказал. Вроде бы это были осознанные действия, а вроде — проявление любви. Тяжесть её поступка и самовнушение, что виновата она сама, заставили её месяцами убеждать себя в своей вине. Но, жалуясь другим, она превращала Харриса в самодовольного мудака. Это мнение о нём, которое и до того было невысоким, закрепилось за всей школой. Теперь проблема в другом: Тори ушла в другую школу, а репутация осталась испорченной. И когда её уже нет рядом, остальные нашли множество других способов издеваться над ним. Он сделал глубокий вдох, пытаясь отогнать воспоминания о Тори, что всегда всплывали, когда насмешки становились невыносимыми. — Чудак! Чудак! — Голоса девочек стали ещё пронзительнее, словно они почувствовали его внутреннее напряжение. Внезапно одна из них, та, что с черными, как смоль, волосами, резко слезла с парты. Звонкий стук её ботинок о линолеум привлёк внимание половины класса. Она подошла к его столу, наклонилась и положила ладони на столешницу прямо перед его лицом. Её дыхание пахло жвачкой. — Ты оглох, Харрис? — Прошипела она, растягивая его фамилию. — Или просто не знаешь, как ответить? Глаза подними. Он замер, притворившись статуей. Это была новая тактика. Обычно они просто кричали в спину. Теперь это было прямое, агрессивное вторжение в его личное пространство. Он ощущал жар, исходящий от её рук, лежащих на холодной столешнице. — Да что с тобой не так? — Её подруга, сзади, засмеялась, и к ней присоединились ещё двое парней. — Тебе в голову камни попали? Может, ты всё ещё скучаешь по Тори? Она хотя бы была смешной. Ты просто... Девушка резко ударила кулаком по столу. Звук был громким и сухим. Харрис дёрнулся. — ...Просто чудак. Он поднял глаза. Он не собирался этого делать, но звук удара словно прорвал плотину его терпения. Он смотрел не на её лицо, а на царапины на столешнице, что теперь казались неглубокими кратерами после землетрясения. Взгляд его был пустым, но холодным, как лёд. — Что, боишься? — Девушка улыбнулась, торжествуя, что добилась реакции. Его губы едва заметно дрогнули. Он хотел сказать что-то, что заставит её почувствовать себя такой же маленькой и жалкой, какой чувствовал себя он. Но он знал, что любая его фраза станет новым топливом для их насмешек. Он просто взял учебник по химии, который лежал на самом краю, и, не глядя на нее, резко сдвинул его. Книга с грохотом упала на пол. Девушка отпрянула, шокированная этим простым актом игнорирования. — Эй! — Возмутилась она, но прежде чем она успела сказать что-то ещё, прозвенел звонок на перемену, словно спасательный колокол. Класс наполнился шумом отодвигаемых стульев и голосами. Девушка отступила, её глаза обещали месть. Она не смогла закончить представление. Харрис остался сидеть, медленно наклонился, чтобы поднять книгу, и ощутил, как дрожит его рука. Ему удалось не подать вида, но внутри он был на грани. На самом краю. Он ненавидел их всех. Ненавидел за их громкий, бессмысленный смех, за стадный инстинкт, за их радость от чужой боли. Каждый человек в этом классе, включая тех, кто предпочитал молчать, но не вмешиваться, был для него олицетворением всего того, с чем он не желал иметь ничего общего. Они были паразитами, но не такими, как Тори — они были коллективным телом, питающимся его остатками самоуважения. Парадоксально, но он не мог остаться один. В изоляции он чувствовал себя целью ещё сильнее, а тишина давила тяжелее, чем крики. Ему нужно было находиться рядом с людьми, чтобы хотя бы создать иллюзию принадлежности, хотя бы иметь возможность наблюдать. Он был среди них, но не с ними, подобно наблюдателю, изучающему агрессивный вид приматов, не желая стать частью их иерархии. Когда звонок на урок химии прозвучал, класс снова стих, но напряжение никуда не делось. Оно висело в воздухе, как запах пролитой кислоты. Мистер Уотсон, учитель, человек с избыточным весом и вечной усталостью на лице, начал объяснять закон сохранения массы. Харрис, от природы обладавший острым умом, не мог себе позволить уйти в апатию, несмотря на травлю. Он был отличником, его тетради были идеальны, а ответы всегда точны. Уотсон уважал Харриса за его успехи и всегда ставил ему высокие баллы. Однако уважение заканчивалось ровно там, где начиналась его личная безопасность. Мистер Уотсон был в классе, когда девушки называли Харриса "Чудаком". Он слышал громкий удар кулака по парте и последующую тишину. Но он ничего не сказал. Уотсон видел буллинг в этом классе годами и выработал профессиональный иммунитет: он видел только доску, учебник и идеальные работы Харриса. Проблемы между учениками были "не его юрисдикцией". В середине урока, когда Харрис поднял руку, чтобы поправить ошибку в формуле на доске, что Уотсон перепутал валентность - это было для него почти физической болью и один из парней с задней парты тихонько, но достаточно громко для окружающих, пробормотал: — Опять выпендривается, мудак. Харрис почувствовал, как волна смешков прокатилась по рядам. Он проигнорировал их, сосредоточившись на уроке. Уотсон, не отрываясь от доски, бросил: — Спасибо, Джон. Будьте все внимательнее, как Харрис. Он похвалил его, но полностью проигнорировал шепоток и смех. Для Харриса это было хуже, чем открытое осуждение. Это было молчаливое разрешение: Травля – это ваша игра, а мои правила касаются только оценок. Он был ценен как носитель высокого балла, но абсолютно бесполезен как человек, нуждающийся в защите. Харрис опустил руку и снова уставился в царапины на парте. Они больше не казались ему кратерами. Они были отметками — доказательствами того, что здесь, в этом классе, всегда будут те, кто причиняет боль, и те, кто просто за этим наблюдает и забавляется. И только он один будет платить за всё. Остаток урока тянулся бесконечно, словно вязкая, неинтересная жидкость. Решения на доске, монотонный голос Уотсона — всё это превратилось для Харриса в белый шум, идеальный фон для его собственных мрачных размышлений. Он не слушал, но инстинктивно записывал, уверенный, что сдаст работу идеально, как всегда. Знания были его единственной защитой и единственной ценностью в глазах взрослых. Наконец, прозвенел звонок, возвещающий о большом перерыве. Харрис, как обычно, не торопился. Он ждал, пока большинство учеников выйдет, чтобы избежать давки и нежелательных контактов. Он не обедал, но всегда покупал в буфете большую чашку холодного молочно-клубничного коктеля — ритуал, что помогал заглушить нервное напряжение. Взяв свой потрёпанный рюкзак, он двинулся по коридору. Шум был оглушительным: крики, смех, музыка из чьих-то наушников, удары шкафчиков. Он старался идти максимально близко к стене, не привлекая внимания. Очередь в буфет была длинной и суетливой. Здесь, возле стойки, Тори когда-то любила «случайно» подвернуться ему под руку, бросить бессмысленный вопрос, чтобы насладиться паническим румянцем на своих щеках. «Она была везде», — с горечью вспомнил он. Теперь её не было, но атмосфера осталась. Получив свой обжигающий стакан, Харрис инстинктивно выбрал дальний, самый неприметный столик у окна, где редко кто садился. Он отвернулся от зала, пытаясь насладиться теплом чашки, глядя на тоскливый, серый школьный двор. — Привет. Голос был неожиданным и тихим. Он принадлежал парню, которого Харрис едва знал. Тот стоял рядом со столиком, держа в руках поднос с куриным сэндвичем и яблочным соком. Он был не из его класса, тихий и незаметный, но Харрис помнил, что Лео тоже всегда сидел один. Он не был буллером, но и не был другом. — Можно я присяду? Здесь больше нет мест. Харрис не ответил, просто кивнул, не поднимая головы. Он не хотел компании. Это было вторжение в его единственное безопасное место. Он ожидал, что Лео сядет напротив. Но Лео сел рядом. Он развернул сэндвич, не проронив больше ни слова. Харрис почувствовал напряжение. Тори всегда использовала буфет для начала своей навязчивой игры. А теперь... Лео сидел настолько близко, что Харрис ощущал легкий запах его одеколона. Лео спокойно откусил кусок сэндвича. Затем, не глядя на Харриса, тихо произнес: — Знаешь... у нас в классе говорят, что Тори ушла, потому что ты ей разбил сердце. Харрис замер. Холодный коктель морозил пальцы. Это было прямолинейно. Никаких насмешек. Просто факт, подброшенный ему в тишине. — А ещё говорят, — продолжил Лео, жуя, — что она теперь в новой школе всем рассказывает, какой ты психопат и как ты её преследовал. Наоборот. Харрис сжал стакан. Он впервые слышал эту новую версию. Тори, как всегда, перевернула всё с ног на голову, чтобы оставаться жертвой. — Ну, — Лео медленно прожевал, — я просто подумал, что ты должен это знать. На всякий случай. И он снова замолчал, продолжая есть свой сэндвич, словно только что ничего небыло. Слова Лео — о том, что Тори перевернула историю, выставив его преследователем — были не просто информацией. Это был яд, который Тори вливала в систему, чтобы окончательно испортить не только его настоящее, но и потенциальное будущее. Он был не просто "самодовольным мудаком"; теперь он был "психопатом-преследователем". Харрис почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком ярости. Эта ярость была чистой, нефильтрованной, и она требовала немедленного действия. Он больше не мог спокойно пить свой коктейль. С резким, нехарактерным для него движением, Харрис рывком поднёс стакан ко рту и осушил его почти одним глотком. Холодная, приторно-сладкая жидкость обожгла горло, словно раскалённый металл, но это было лучше, чем позволить гневу взорваться прямо здесь. Он тяжело поставил опустевший стакан на стол. Лео вздрогнул от стука, но продолжал спокойно жевать, глядя прямо перед собой. — Спасибо, — глухо бросил Харрис. Это было единственное, что он смог выдавить, прежде чем вскочить со стула. Не глядя больше на Лео, он схватил свой рюкзак и резко направился к выходу из буфета. Его шаги были быстрыми и слишком громкими для человека, который всегда старался быть тенью. Ему нужно было движение, чтобы сжечь эту внезапную дозу адреналина. Толпа в коридоре казалась ему плотной, липкой массой, что пыталась его замедлить. Он протискивался между хихикающими группами и обнимающимися парочками, чувствуя, как его локти невольно задевают чужие тела. Каждый толчок, каждый взгляд, который он перехватывал, добавлял остроты к его раздражению. «Они все верят ей. Весь мир верит её лжи», — пульсировало в голове. Он достиг лестницы, ведущей на второй этаж, где находился его кабинет. Он не стал подниматься неспешным шагом, как обычно. Он почти взлетел по ступенькам, перепрыгивая через одну, цепляясь за перила, чтобы не потерять равновесие. Его рюкзак тяжело бился о спину. Каменные ступеньки под его ногами были скользкими, казалось, что он вот-вот упадёт. Поднявшись на второй этаж, он замедлился. Здесь было тише. Коридор выглядел одинаково уныло, окрашенный в блеклые, невыразительные цвета, но сейчас, после спешки, он казался безопаснее. Харрис остановился возле своего кабинета, прислонившись к холодной стене, чтобы отдышаться. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Его взгляд упал на закрытую дверь класса. Через минуту прозвенит звонок, и начнётся следующий урок — урок, где его снова будут ждать насмешки.