Сделай секретом.

***

      Тьма, окутавшая его, не была пустой или стерильной. Она обладала плотностью, была густой, липкой и удушающе тяжелой, словно Джон — или тот обрывок сознания, кем он являлся до падения в этот провал — оказался заживо замурован в пластах сырой, первобытной глины. Время здесь не текло, а застаивалось, как затхлая вода. Первое ощущение, пробившееся сквозь этот кокон, не было ни прикосновением, ни вспышкой света. Это был звук. Или, вернее, вибрация. Гул. Внутри черепа будто поселился рой разъяренных, механических шершней. Этот гул не обладал милосердием равномерности; он пульсировал, подчиняясь невидимому, рваному ритму его собственного сердца. Каждый толчок крови в висках отзывался низкочастотным стоном, от которого дрожали зубы, мгновенно переходящим в тонкий, садистский ультразвуковой свист на грани слышимости. Казалось, его голову использовали в качестве наковальни, по которой методично, с точностью метронома — раз в три секунды — наносили удар тяжелым чугунным молотом, обернутым в пропитанную ледяной водой ветошь. Он попытался пошевелить веком, но команда затерялась где-то в нейронах. Мышцы лица ощущались чужеродным материалом — застывшим, холодным воском, налепленным на череп. Мысли ворочались неохотно, с трудом проворачиваясь, словно ржавые шестеренки, и тут же вязли в серой жиже полубессознательного состояния. Вопросы всплывали на поверхность мутного разума и тут же тонули, раздавленные невыносимым давлением в затылочной части. Ему казалось, что если он сейчас рискнет открыть рот, то вместо человеческого крика из гортани выльется этот самый гул — серый, пыльный, бесконечный, как пепел. Голова не просто болела. Она резонировала. Эта вибрация ядовитой волной передавалась на челюсть, заставляя корни зубов ныть, стекала по шейным позвонкам и спускалась ниже, по позвоночнику, превращая кости в крошащийся, хрупкий мел. И вдруг сквозь этот монотонный, сводящий с ума внутренний шум пробились иные звуки. Внешние. Они были искаженными, нечеткими, словно разговор велся за толстым слоем мутного, грязного стекла или из-под толщи воды. — ...взгляни на него. Все еще не шевелится, — голос был сухим, шелестящим, напоминающим звук, с каким опавшая листва скребет по шершавому бетону. — Как думаешь, парень долго еще будет в отключке? Или уже всё? Джон почувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями оцепенения, по нервным окончаниям пробежал ледяной разряд. Он хотел доказать, что он не спит, что он здесь, заперт в этом парализованном теле, но язык прилип к нёбу, словно кусок сухой кожи, а губы были намертво спаяны соленой, запекшейся коркой. — Долго, — отозвался второй голос, гораздо более низкий, грубый, с неприятным лязгающим металлическим подтоном, будто говоривший сплевывал гайки. — Некоторые из таких вообще не возвращаются. Застревают в промежутке, в лимбе. Ты же видел тех, в нижнем блоке, где вентиляция сдохла? Они спят уже недели. Их сны давно превратились в плесень, проросли сквозь мозги. — Этот выглядит иначе, — возразил первый, «сухой» голос, и Джон услышал звук шаркающих шагов. — У него зрачки под веками бегают так, будто он пытается выцарапать себе путь наружу из собственной головы. Раздался короткий, лающий смешок третьего присутствующего. Этот звук резанул слух — голос был тонким, визгливым, почти детским, но в нем сквозила такая древняя, циничная усталость, что от нее веяло могилой. — Некоторые спят долго, — пропел третий голос, растягивая гласные, — а некоторые — нет. Сюрприз! Некоторые вскакивают и начинают орать, пока у них легкие не лопаются от перепада давления. Как думаете, этот из «крикунов» или из «тихонь», которые просто пускают слюни? — Пока что он просто кусок мяса, — жестко отрезал второй. — Гудящее, бесполезное мясо на столе. Его самочувствие сейчас — это один сплошной спазм. Ты чувствуешь это, парень? — голос стал громче, приблизился. — Чувствуешь, как твои мысли превращаются в песок и высыпаются через уши? Харрис отчаянно хотел зажмуриться, сжаться в комок, хотя его глаза и так были закрыты. Слова этих людей ввинчивались в его воспаленный мозг глубже, чем любая физическая боль. Он ощущал, как его сознание словно расслаивается, трещит по швам. Одна часть его «я» отчаянно цеплялась за реальность этих голосов, пытаясь определить геометрию пространства — откуда они доносятся? Сверху, из-за спины, или, может быть, это галлюцинации его распадающегося разума? Другая часть продолжала тонуть в вязком гуле, который теперь приобрел отчетливый металлический привкус крови и меди на языке. — Смотри, — взволнованно прошептал первый. — У него веко дрогнуло. Он нас слышит. — Слышать — не значит осознавать, — холодно, с профессиональным безразличием заметил второй. — Состояние стабильно тяжелое. Синапсы горят. Гул достиг своего апогея. Он нарос до такой степени, что превратился в физическую величину. В какой-то момент вибрация стала настолько невыносимой, что ткань реальности вокруг Харриса не выдержала и лопнула, как перетянутая басовая струна. Тьма взорвалась ослепительными искрами. Харрис не просто пришел в себя — он вырвался из забытья рывком, словно утопленник, наконец пробивший лед и достигший поверхности, судорожно хватающий ртом спасительный воздух. Его тело дернулось с такой нечеловеческой силой, что суставы издали сухой, пугающий хруст. Он резко сел на кушетке. Спина выгнулась неестественной дугой, а легкие расширились с мучительным, каркающим свистом, жадно втягивая холодный, спертый воздух, насквозь пропахший жженой резиной, озоном и старой кровью. Этот звук, вырвавшийся из его груди, не был похож на человеческий голос. Это был хрип сломанных кузнечных мехов. Трое, что стояли над ним, отпрянули так стремительно, будто от его тела ударила дуга высоковольтного разряда. Один из них, тот, что был пониже, споткнулся о какой-то валяющийся под ногами металлический ящик и с грохотом повалился назад, судорожно перебирая ногами по грязному, липкому полу, пытаясь отползти. — Твою мать! — выплюнул обладатель «лязгающего» голоса, отскакивая в густую тень у стены. — Он что, на боевых стимуляторах?! Такое внутричерепное давление должно было превратить его мозг в жидкую кашу! Харрис сидел, тяжело, загнанно дыша, вцепившись пальцами в края кушетки. Каждый вдох ощущался так, словно он глотал горсти битого стекла. Перед глазами все плыло и двоилось: мир состоял из грязных серых пятен, пляшущих теней и резких, хирургически белых полос света, бьющих из-под низкого потолка. Голова продолжала гудеть, но теперь этот гул трансформировался в ритмичный, оглушающий набат крови в ушах. — Эй... парень? — это снова был первый голос, «сухой». Его обладатель стоял ближе всех, но благоразумно выставил перед собой руки в защитном жесте. Это был неестественно высокий, болезненно худой человек, закутанный в засаленный медицинский халат, чей изначальный цвет невозможно было определить в этом полумраке — он был покрыт пятнами реактивов и чего-то бурого. — Ты нас слышишь? Не делай резких движений, слышишь? У тебя сейчас сосуды в глазах полопаются от перегрузки. Харрис медленно, превозмогая приступ тошноты, повернул голову. Шейные позвонки хрустнули. Его взгляд, затуманенный болью, начал с трудом фокусироваться на деталях. Он находился в помещении, которое меньше всего походило на больничную палату и больше всего напоминало подвал подпольной клиники для потрошения или технический отсек разбитого космического корабля. Стены, покрытые потеками многолетней ржавчины и черной плесени, были опутаны пучками кабелей. Они свисали с потолка и извивались вдоль плинтусов, словно живые, жирные черви, пульсирующие тусклым светом. Он сидел на жесткой металлической кушетке, от которой к его вискам и груди все еще тянулись липкие провода датчиков. При его резком рывке пара присосок оторвалась, оставив на бледной, покрытой испариной коже багровые, наливающиеся кровью круги. Те трое, что так цинично обсуждали его «самочувствие», выглядели под стать этой жуткой обстановке. Тот, что упал — обладатель «детского» голоса — оказался существом совершенно неопределенного возраста. Огромная, лысая, как бильярдный шар, голова, и лицо, изборожденное глубокими шрамами, напоминающими карту рек. Он сидел на полу, глядя на Харриса снизу вверх с безумной смесью восторга маньяка и животного ужаса. Второй, «лязгающий», возвышался темной горой; он был закутан в тяжелый плащ из грубой синтетической кожи, а нижнюю половину его лица скрывал массивный респиратор устаревшей модели, издававший сиплые звуки при каждом вдохе. — Как... — собственный голос показался Харрису чужим, скрежещущим. Он попробовал еще раз, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшую, шершавую гортань. — Кто вы... такие? — О, глядите-ка, оно заговорило! — тонкий голос радостно взвизгнул, и лысый заерзал на полу, но вставать не спешил. — Слышишь, Маэстро? Он говорит! — Заткнись, Пинки, — злобно огрызнулся Маэстро, медленно выходя из тени. В его руке, обтянутой перчаткой, Харрис заметил длинный металлический стержень, на конце которого зловеще потрескивали голубоватые искры электрошокера. — Послушай меня внимательно, Джон Дейви Харрис. Если ты сейчас попробуешь встать, твоё сердце просто не выдержит нагрузки и разорвется. Твой организм сейчас — это свалка токсичных химикатов. Харрис почувствовал, как по подбородку потекло что-то теплое и густое. Он машинально вытер лицо тыльной стороной ладони и увидел на пальцах густую, почти черную кровь. Нос подвел, не выдержал давления. — Вы... вы говорили про нижний блок, — Харрис попытался спустить ноги с кушетки, но мир тут же накренился на сорок пять градусов, пол ушел из-под ног. — Что за плесень? Что вы, черт возьми, со мной сделали? Худой человек в грязном халате сделал осторожный шаг вперед. Его глаза, скрытые за толстыми линзами очков-гогглов, казались неестественно огромными и водянистыми, как у глубоководной рыбы. — Мы хотим помочь. В некотором смысле, конечно, — он нервно облизал потрескавшиеся губы. — То, что ты сейчас слышишь — этот гул — это работа нейрошунта. Грубая, но необходимая. Он удерживает твое сознание в одной куче, пока тело пытается не развалиться на атомы. — Помочь? — Харрис выдавил из себя жуткое подобие усмешки, обнажив окровавленные зубы. — Вы называли меня «мясом». Обсуждали, долго ли я буду гнить во сне, как какая-то забытая вещь в сломанной морозилке. Маэстро подошел еще ближе, нависая над ним. Его респиратор издал долгий, свистящий звук вдоха. — А ты и есть вещь, парень. Пока не доказал обратное. В этом секторе никто не помогает за «спасибо» и красивые глаза. Ты проснулся быстрее, чем мы ожидали — это, допустим, хороший знак. Значит, нейронные связи еще крепкие, не поплавились. Некоторые, — он кивнул головой куда-то в непроглядную темноту коридора, — действительно спят неделями. Их разум выгорает, оставляя только пустую искру, которую мы используем на запчасти или для... других нужд. Харрис почувствовал, как к горлу подступает горькая желчь. Он посмотрел на свои руки — они мелко дрожали, а под бледной кожей на предплечьях отчетливо проступали странные, светящиеся тусклым голубым светом нити, которых раньше точно не было. — Что это? — он ткнул пальцем в светящиеся вены, голос дрогнул. — Адаптация, — коротко и безразлично ответил Маэстро. — Скажи спасибо Пинки, он у нас мастер по прокладке био-кабелей. Без них твоя нервная система сгорела бы еще в первый час после стыковки с сетью. — Гул уйдет? — спросил Харрис, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Боль в затылке начала медленно отступать, сменяясь тупой, давящей тяжестью, будто на голову надели свинцовый шлем. — Уйдет, когда привыкнешь, — философски отозвался человек в халате. — Или когда этот шум станет твоим единственным другом в пустоте. Выбор тут, знаешь ли, небольшой. Харрис сделал глубокий, жадный вдох, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Стены перестали вращаться, но параноидальное чувство того, что он находится внутри брюха огромного, безжалостного механизма, который в любую секунду может его раздавить, не исчезло. Он был жив. Но, судя по хищным, оценивающим взглядам этих троих, «жизнь» в этом месте была понятием весьма относительным и дешевым. Он медленно опустил босые ноги на липкий, пробирающий холодом пол. Каждое движение отзывалось в позвоночнике сухим электрическим треском, будто по оголенным нервам пустили разряд малой мощности. Он поднял тяжелый взгляд на Маэстро, и в глубине его расширенных зрачков, вопреки боли, головокружению и чертовой крови из носа, вспыхнул холодный, аналитический блеск. — «Отрабатывать ампулы», значит? — Харрис криво усмехнулся. Эта усмешка, полная ядовитого превосходства, явно не вписывалась в образ человека, который только что едва не захлебнулся собственной комой. — Судя по архитектуре этого «дворца», ваши ампулы — это разбодяженный физраствор с примесью дешевых седативных для скота. А судя по тому, как вы шарахнулись в стороны, когда я просто сел, вы никакие не спасители. Вы — трусливые стервятники, которые испугались, что еда вдруг начала огрызаться. Маэстро сделал резкий шаг вперед, опасно поигрывая искрящимся стержнем. Свист его респиратора стал прерывистым, выдавая вспыхнувший гнев. — Ты слишком много себе позволяешь, кусок дерьма, — прорычал он. — Ты хоть понимаешь, сколько усилий приложил Хулио, чтобы вообще оставить тебя в живых, а не пустить на органы? — Хулио? — Харрис картинно выгнул бровь, полностью игнорируя предательскую дрожь в коленях. — И где же он сам, этот благодетель? Прячется в своих «хоромах» где-то внизу, где воздух фильтруют чаще, чем раз в десятилетие? — Хулио сейчас занят делами поважнее, чем вытирание твоих соплей, — отрезал Маэстро, нависая над ним. — Его счастье, что он не видит твою наглую рожу. Ему пришлось рисковать, чтобы впихнуть тебя сюда, в «серую зону», а не в нормальный блок. Ты должен был лежать в герметичном боксе в «Секторе А», в комфорте, на мягком матрасе и под присмотром автоматики. Но из-за того, что ты слишком «фонящий», тебя пришлось бросить здесь, поближе к техническому выходу и мусоропроводу. Радуйся, что вообще не на помойке очнулся среди крыс. Здесь условия — дрянь, воняет озоном и гнилью, но зато здесь тебя сложнее засечь сканерам. Подальше от глаз, поближе к стокам. Харрис обвел медленным взглядом гниющие стены, с которых лохмотьями свисала краска, и кабели-черви, уходящие в темноту. Его взгляд задержался на Пинки, который всё еще сидел на полу, переводя безумный взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче. — Ближе к выходу, — повторил Джон, словно пробуя слова на вкус, смакуя их горечь. — Как предусмотрительно. Чтобы проще было выкинуть мой труп, когда нейрошунт окончательно прожжет мне кору головного мозга? Или чтобы удобнее было торговать теми «искрами», о которых вы так мило ворковали, пока я был в отключке? Кстати, о птичках... Вы упомянули, что делаете что-то с «искрами» людей в нижнем блоке. Выжигаете личность, оставляя чистую когнитивную энергию для перепродажи на черном рынке? Пинки вдруг перестал скалиться. Его маленькие глазки-бусинки сузились. Маэстро же замер, и в комнате повисла тяжелая, гудящая тишина, прерываемая лишь треском статического электричества на конце его дубинки. — Это не твоё собачье дело! — рявкнул Маэстро, резко ткнув стержнем в сторону груди Харриса. Искры с шипением сорвались с наконечника и с сухим щелчком растворились в воздухе в сантиметре от его кожи. Запахло озоном. — Тебе не положено знать, что происходит в нижних блоках. Твоё дело — дышать, пока тебе великодушно позволяют. — О, поверь, это именно моё дело, — Харрис подался вперед, прямо на искрящийся стержень, даже не моргнув. — Потому что если вы планируете проделать этот фокус со мной, у меня для вас плохие новости: мой разум — это слишком сложная экосистема для ваших кустарных методов и ржавых инструментов. Вы просто спалите всё оборудование к чертям, так и не достав ни одного полезного байта. Так что вам выгодно, чтобы я был жив и, что важнее, в полном сознании. Вы не обязаны были меня спасать из милосердия. Так что хватит строить из себя святых благотворителей. Маэстро медленно, с неохотой опустил стержень. Его респиратор издал длинный, усталый механический вздох, похожий на стравливание пара. — Ты слишком умен для своего же блага, Харрис. Хулио предупреждал, что ты ядовит, как змея. Пинки, дай ему стимулятор. Живо! Если он сдохнет от сердечного приступа, пока мы будем тащить его к техническому шлюзу, Хулио с нас обоих шкуру спустит и на барабан натянет. Пинки подскочил, словно пружина, извлекая из грязного кармана потрепанную ампулу с мутной желтой жидкостью и одноразовый инъектор. Харрис проследил за его суетливыми движениями с холодным, отстраненным любопытством. — Надеюсь, это не из той же бракованной партии, что превратила парней внизу в разумную «плесень»? — едко бросил он, всё же подставляя плечо и закатывая рукав несуществующей рубашки. — Пей и заткнись, — грубо отрезал Маэстро. Харрис почувствовал укол. Игла вошла в мышцу, и почти мгновенно обжигающая волна искусственной, химической бодрости ударила в мозг, растекаясь по венам огнем. На мгновение гул в голове превратился в торжествующий, чистый звон. Зрение обрело пугающую четкость, каждый шорох стал громким, как выстрел. Он знал: эти люди ненавидят его. И это чувство было взаимным. Но пока он был им нужен, он оставался единственным, кто контролировал ситуацию, даже сидя на ржавой кушетке в луже собственной крови. Маэстро грубо схватил Харриса за локоть, рывком заставляя того подняться. Ноги предательски подогнулись, он едва не рухнул обратно, но стимулятор уже начал свою разрушительную работу: ватная слабость в мышцах сменилась колючей, лихорадочной энергией, требующей действия. — Двигайся, — скомандовал Маэстро, подталкивая его к тяжелой стальной двери, которая выглядела так, будто её заваривали, взрывали и снова вскрывали по меньшей мере сотню раз. — Мы спустимся чуть ниже. Там, в буферной зоне, кабинет. Тебя ждет Ашра. При упоминании этого имени гул в голове Харриса на мгновение сбился с ритма, сменившись резким, отчетливым ощущением холода где-то в затылке. — Опять она? — переспросил Джон, и в его голосе впервые за всё время промелькнула нотка неподдельного, почти осязаемого напряжения. — Так вы работаете на неё? Это объясняет... многое. И масштаб бардака, и уровень пафоса. Маэстро промолчал, лишь сильнее, до синяка, толкнул его в спину. Они вышли в узкий, бесконечно длинный коридор. С потолка здесь свисали клочья влажной изоляции, напоминавшие длинные седые волосы утопленниц. Воздух здесь был еще холоднее, пронизывающий до костей, и каждый выдох Харриса превращался в маленькое, быстро тающее облако пара. Они начали спускаться по винтовой лестнице. Ступени под ногами были решетчатыми, вибрирующими, и сквозь них Харрис видел бесконечную бездну технических этажей, уходящую вниз, в темноту, подсвеченную лишь тусклым оранжевым светом аварийных ламп. Где-то далеко внизу, в недрах этого муравейника, слышались глухие, ритмичные удары, похожие на работу огромного, усталого сердца умирающего левиафана. — Ашра не главная, если ты об этом подумал, — внезапно подал голос Пинки, нервно хихикнув и перепрыгивая через ступеньку с ловкостью крысы. — Она просто... надсмотрщик. Цербер. Она следит, чтобы «искры» не гасли раньше времени и товар не портился. Тебе повезло, парень. Крупно повезло. Если бы тобой занимался кто-то другой, из вивисекторов, ты бы уже давно превратился в ту самую плесень, о которой мы говорили. Стал бы частью питательной среды. — Повезло? — Джон покрепче вцепился в склизкие от конденсата перила, чувствуя, как металл холодит ладонь. — Попасть в руки к этой ледяной стерве — это весьма сомнительная удача, Пинки. Они остановились перед дверью, которая разительно, вызывающе отличалась от всего остального убогого окружения. Чистый белый пластик, мерцающая сенсорная панель и полное отсутствие ржавчины. Островок стерильности в океане распада. Маэстро приложил широкую ладонь к сканеру, тот пискнул, и дверь с мягким пневматическим шипением ушла в паз стены. Внутри было ослепительно чисто и тихо. Тишина здесь была настолько плотной, ватной, что Харрису показалось, будто его снова окунули в ту самую серую глину небытия. За широким столом, заваленным голографическими проекциями нервных узлов и графиками мозговой активности, сидела женщина. Её смуглая кожа в холодном свете мониторов казалась почти прозрачной, фарфоровой, а глаза, неестественно светлые, почти белые, были устремлены в одну точку в пространстве. — Привели, — коротко бросил Маэстро, замирая у порога, словно боялся испачкать стерильный пол. Ашра даже не повернула головы. Её тонкие пальцы продолжали перебирать в воздухе светящиеся нити данных, словно она плела невидимое, сложное кружево судьбы. — Харрис, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос был абсолютно лишен эмоций, ровный и сухой, как отчет нейросети. — Твои показатели давления в шунте зашкаливают. Критическая отметка пройдена десять минут назад. Ты должен был находиться в глубоком вегетативном состоянии еще три часа назад. Твоя язвительность — это побочный эффект гиперкомпенсации умирающего мозга или ты просто патологически не умеешь вовремя затыкаться? Харрис сделал два шатких шага вглубь кабинета, чувствуя, как ноги утопают в мягком покрытии пола, и тяжело оперся на край стерильного стола. Он посмотрел прямо в её пустые, пугающие глаза. — Это врожденное, Ашра. Генетический дефект. Вместе с хроническим отвращением к плохим манерам и грязным подпольным операциям. Скажи своим цепным псам, что я знаю о нижних блоках. О том, что вы делаете с искрами тех бедолаг, кто не проснулся. Это ведь твоя диссертация, верно? «Утилизация человеческих душ в промышленных масштабах»? Ашра наконец медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было злости или раздражения — только холодное, пронизывающее научное любопытство, от которого Харрису стало по-настоящему не по себе, гораздо страшнее, чем от угроз Маэстро. — Эти люди больше не люди, Джон, — спокойно, как прописную истину, ответила она. — Это оболочки. Пустые сосуды. — Значит, мы будем торговаться? — Харрис небрежно вытер капли свежей крови, снова выступившей над губой. — Но учти: я не продаюсь по частям, на развес. Маэстро сзади предостерегающе щелкнул электрошокером, дуга треснула громче обычного, но Ашра лишь слегка, лениво подняла руку, приказывая ему замолчать. Она перевела свой тяжелый взгляд на Маэстро и Пинки. Жест был едва заметным — легкое движение кисти, — но в нем чувствовалась абсолютная, непререкаемая власть. — Оставьте нас, — ледяным тоном, не терпящим возражений, произнесла она. — И заберите свои игрушки. Вы и так изрядно подпортили показатели давления своими варварскими методами пробуждения. Вон. Маэстро недовольно хмыкнул, его респиратор выдал свистящий звук сдерживаемого негодования, но спорить он не решился. Грубо схватив Пинки за воротник, он вытащил упирающегося карлика за дверь. Пинки напоследок бросил на Харриса взгляд, полный разочарования и жадности, словно у него отняли любимую кость. Дверь с шипением закрылась, герметично отсекая тяжелый запах ржавчины и коридорного холода. В кабинете воцарилась стерильная, почти вакуумная тишина, давящая на уши. Харрис почувствовал, как гул в затылке из яростного рева превращается в тонкую, натянутую до предела струну. — Присядь, Джон, — Ашра плавным жестом указала на кресло напротив своего стола. Оно выглядело слишком удобным, слишком дорогим для этого проклятого места. — Давай попробуем поговорить спокойно, как цивилизованные люди. В первый раз у нас... не заладилось. Твое маниакальное желание всё разузнать самостоятельно в прошлый раз привело к весьма плачевным последствиям для твоего здоровья. И, признаться честно, я удивлена, что ты до сих пор в сознании и способен формулировать связные предложения. Харрис тяжело, всем весом опустился в кресло, чувствуя, как стимулятор в крови начинает жечь вены изнутри, словно кислота. Он не сводил настороженных глаз с Ашры. Она выглядела слишком безупречно, слишком чисто для этого гниющего мира. Инородное тело. — Ты сейчас находишься в бункере, — начала она, сцепив тонкие пальцы в замок на столешнице. — «Бункер», — перебил ее Харрис, позволив себе слабую, ядовитую усмешку, от которой заболели скулы. — Какая потрясающая новость. А я-то, дурак, думал, мы в пятизвездочном отеле на курорте, просто обслуживание номеров слегка хромает, а горничные носят электрошокеры. Ашра, давай опустим очевидные вещи. Твои верзилы уже достаточно нагнали тумана и пафоса. Ашра не рассердилась. Напротив, уголки ее губ едва заметно дрогнули. Это была не полноценная улыбка, а скорее микроскопическое признание того, что перед ней достойный собеседник, равный по интеллекту, а не просто очередной подопытный кусок мяса. Она оценила, что, несмотря на кровь на лице, интоксикацию и гудящий нейрошунт, Харрис сохранил свою остроту. — Справедливо, — кивнула она, слегка наклонив голову. — Тогда перейдем к сути, без прелюдий. Ты спрашивал про «искры». Эти искры — это остаточный свет, — она заговорила тише, интимнее, словно доверяла ему тайну. — Они остаются без хозяев, когда те покидают физическую оболочку. Причины разные: кто-то умирает от старости, кто-то от болезней, кто-то — от травм, несовместимых с жизнью, полученных при переходе. Но их суть, их энергия остается здесь, привязанная к месту смерти. Мы лишь... собираем их, консервируем, чтобы они не рассеялись в энтропии пустоты. Харрис подался вперед, чувствуя, как ледяной холод в груди становится невыносимым, сковывая дыхание. Он смотрел на золотистое свечение голограммы над столом, и в его мозгу внезапно, с пугающей ясностью сложился пазл. — Погоди, — перебил он, его голос стал жестким, низким и хриплым. — Ты сейчас мне прямым текстом заявляешь, глядя в глаза, что там, внизу, в ваших промышленных холодильниках, лежат мироходцы? Те самые? Ашра замерла. В ее непроницаемом взгляде на мгновение промелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Она не ожидала, что он сложит два и два так быстро. — Да, — наконец ответила она, и в ее голосе появилась странная, фанатичная торжественность. — Все так. Мы годами выслеживали их следы, искали места прорывов. Харрис почувствовал, как у него перехватило дыхание, словно его ударили под дых. — Ого. — прошептал он, вытирая дрожащей ладонью холодный пот со лба. — Целое кладбище в подвале. Частный морг для полубогов. Но тогда у меня один маленький вопрос, Ашра. Я-то вам зачем в этой коллекции? Он развел руками, указывая на свое изможденное, одетое в больничные лохмотья тело. — Я никогда не был мироходцем. Я даже в соседний город без навигатора не выберусь, я теряюсь в трех соснах. Я обычный человек с паршивым характером и слишком высоким IQ, который мешает жить другим. Я ничего не знаю об их способностях, кроме слухов из старых, пыльных хроник. Вы ошиблись адресом. Вы взяли не того. Ашра внезапно поежилась, отвела взгляд и начала бесцельно, нервно перекладывать стилусы на столе. Она явно не знала, как подать ему следующую порцию правды, чтобы не сломать его окончательно. — Когда мы вытаскивали тебя из дрейфа, спасали от декомпрессии, — медленно, подбирая каждое слово, начала она, — у нас были... определенные догадки. Аномалии в показаниях сканеров. Странные всплески. Но когда тебя привели сюда и подключили к прямому интерфейсу оборудования бункера... догадки подтвердились. Полностью. И безоговорочно. Она снова посмотрела ему прямо в глаза, и Харрис увидел в них что-то похожее на благоговейный ужас смешанный с жалостью. — У тебя есть искра, Джон. Полноценная, активная, невероятно мощная искра. Слова Ашры ударили по его сознанию сильнее любого физического молота. Реальность дрогнула. Гул в голове, который он с таким трудом научился игнорировать, мгновенно сменился ослепительным, оглушительным белым шумом, заполнившим всё пространство. Всё заполнилось статическими помехами. Комната, стол, лицо Ашры — все расплылось, исчезло в бесконечной, вибрирующей белой пелене. Он перестал чувствовать свое тело, не чувствовал мягкого кресла под собой, не чувствовал запаха озона. Только этот невыносимый, всепожирающий шум, что растворял мысли, стирал личность. «Я? Мироходец?» — эта мысль была абсурдной, нелепой, невозможной. Шум пульсировал в его ушах, выжигая остатки логики, перегружая синапсы. Сквозь пелену он смутно видел, как шевелятся губы Ашры, она что-то кричала, возможно, пыталась его успокоить или звала Маэстро с медикаментами, но до него не долетало ни единого звука. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку.